Кончено?

      — Дай-чан, у вас с Ки-чаном все нормально? — Спрашивает Момои обеспокоенно, дозвонившись до Дайки. — Ки-чан не в сети нигде и недоступен по телефону.       — Рёта не у меня.       — Что? В смысле, Дай-чан? Вы же только доехали до дома.       — Что слышала.       — Вы опять поссорились?       Аомине не отвечает, потирая переносицу, и Сацуки понимает ответ.       — Ты зачем это сделал, Дай-чан? Ки-чан же ради тебя приехал.       — Все кончено, Сацуки.       — Что?       — Все кончено.       — Я поняла, что вы опять «разошлись», — вздыхает Момои, не представляющая масштабов бедствия. — Как разошлись, так и сойдетесь. Советую тебе поднять свой ленивый зад и пойти догнать его, если он ушел не так давно. Ки-чан простит те-       — Сацуки, заткнись.       — Грубо, Дай-чан!       — Я не хочу разговаривать.       Дайки сбрасывает звонок и думает о том, что Кисе — гений. Выключить телефон и не отсвечивать в сети… то, что нужно. Он зажимает кнопку выключения, пока та не завибрирует, и отключает телефон.       Назавтра он не пойдет на учебу. Иметь дело с разъяренной Сацуки ему точно не хотелось, а если она узнает, что именно он наговорил Рёте, то она его с крыши скинет. И будет, в общем-то, права, но это не значит, что ему хочется с этим разбираться.       Вопроса, что теперь делать, у Аомине не возникает: он всегда знает, куда деть ненужное время. Уснуть у него получается всегда и в любом месте, а дома в тишине — тем более. Он даже не пытается добраться до своей комнаты или переодеться в домашнее. Просто забирается на диван в гостиной, прямо в школьной форме, и отключается на жесткой диванной подушке.       Он просыпается посреди ночи — организм решает, что сна с него достаточно. Спину ломит от неудобного дивана, рука, на которой он лежал, затекла, а в правой ноге покалывает, потому что ее он отлежал. Впрочем, бывало и хуже — он просто встает и лениво разминается, чтобы прогнать неприятные ощущения. Рука и нога в порядке, но на душе так дерьмово, что это ощущение не прогонишь никакой разминкой. Аомине выбирает игнорировать это.       Он задумчиво осматривает комнату в поисках занятия для ночного бодрствования. Заурчавший живот намекает, что надо бы что-то съесть, и он отправляется в кухню — медленно, но верно заполняет рисоварку и включает ее, достает из морозилки заготовленные матерью свиные котлеты, ставит их на разморозку в микроволновку, хватает купленный пару дней назад в школьной столовой и не съеденный сэндвич и идет обратно в гостиную.       Приставка мерцает в темной гостиной гладким пластиком, и Дайки решает, что сейчас самое время зарубиться во что-нибудь на сутки.       Его вина, что он выбирает игру, в которой можно есть чат.       «Дай-чан, ты ОХРЕНЕЛ?!», — приходит ему в игре в личные сообщения. Он не сомневается, кто отправитель, хотя аккаунт ему не знаком.       «Я выключаю эту игру и иду в ту, где ты до меня не допишешься», — флегматично печатает он. Печатать с приставки утомительно и долго, но Сацуки, кажется, ждала его ответа.       «Ты выключаешь эту игру и включаешь свой телефон, иначе я завтра приду к тебе и тебе конец, Дай-чан», — тут же приходит ответ. Аомине не хочет иметь с этим дела. Он сворачивает игру и, как обещал, включает другую, где нет игрового чата. Телефон лежит выключенным в его кармане.       На экране какой-то непопулярный шутер, в руке у Дайки сэндвич двухдневной давности — хлеб уже размяк, салатные листья подвяли, а индейка заветрилась, но ему плевать, он машинально запихивает в себя еду, чтобы избавиться от чувства голода, а о вкусе даже не думает, потому что ему… плевать.       Он усмехается самому себе — он снова на том дне, которое стало ему домом родным, когда ему наскучил баскетбол. Нет, баскетбол снова обрел краски, он будет играть и даже сможет, наверное, наслаждаться играми. Но он чувствует ту же апатию и осознание, что он настолько силен, что крушит на своем пути даже то, что ему нравится и дорого, которые были с ним, когда он разочаровался в баскетболе.       В голове проносится мысль: «А как там Рёта?», и Дайки отпинывает ее куда-то подальше, в дальний угол подсознания. Это теперь не его дело.       Он запускает шутер и надеется выпустить все, что его беспокоит сейчас, в уничтожение соперников в игре.       Когда игра надоедает, а рис с котлетой приготовлен и съеден, Аомине решает, что самое время снова поспать, но на этот раз все-таки в кровати. Он стягивает с себя одежду — кажется, он поставил мировой рекорд по длительности хождения в школьной форме, — чтобы разбросать ее по всей комнате, и падает в кровать.       Смешно, но одна из подушек до сих пор слегка пахнет парфюмом Рёты, потому что на выходных он приезжал и оставался на ночь. Дайки лень даже пальцем шевелить, но он заставляет себя снять все постельное белье и поменять его на новое, отправив прежний комплект в стирку. Кажется, он забывает засыпать порошок, и утром придется стирать по новой, но ему — как неожиданно — плевать.       Утро встречает его слишком рано. Он даже не сразу понимает, что его разбудило, потому что мозг не сразу идентифицирует звук дверного звонка.       «Сацуки», — думает он, лениво сползая с постели. — «Отправлю ее домой».       Он не смотрит в глазок, когда открывает дверь, поэтому успевает удивиться, видя вместо подруги совершенно другого человека.       А потом ему прилетает в скулу.       — Ублюдок, — вместо приветствия шипит Касамацу.       Аомине даже не спорит.       Ему не хочется что-то говорить, как-то объясняться или устраивать драку. Он знает, что заслужил, поэтому просто прикладывает ладонь к саднящему месту и поднимает бровь.       — Еще есть, что сказать? — Он выдавливает из себя ленивый смешок.       — Я бы много тебе сказал, — зло отвечает ему сенпай Рёты. — Да разве ты, ублюдок, поймешь?       — Пришел по просьбе этого придурка? — Насмешливо спрашивает Дайки. — Он сам даже врезать мне неспособен?       — Закрой свой рот, — предупреждает Юкио, — мне плевать, если ты пожалуешься в полицию, еще одно слово о Кисе, и я превращу твое лицо в месиво.       Аомине не сомневался в том, что тот исполнит угрозу, зная его «воспитательные методы», — раньше он сам бы предъявил претензии, учитывая ссадины на теле Рёты, но теперь надо было просто наплевать на это, как бы ни было тяжело. Не желая дальше вести этот диалог, Дайки просто делает шаг назад и закрывает дверь — Касамацу не мешает ему. Судя по всему, он приехал сюда исключительно за тем, чтобы врезать Аомине. Что ж, Дайки не осуждает.       Ссадина на скуле волнует его чуть меньше, чем абсолютно никак, поэтому он даже не пытается найти что-то замороженное, чтобы приложить к месту удара. Вместо этого он просто идет спать дальше, потому что время, как оказалось, еще такое раннее, что Сацуки не могла успеть вернуться из школы. Аомине знает, что Момои пойдет к нему сразу после уроков, но его лимит взаимодействий на сегодня, кажется, исчерпан абсолютно, поэтому он даже не планирует ей открывать.       Когда после уроков никто не приходит, Дайки даже не думает забеспокоиться — просто радуется, что его оставили в покое.       Риса, приготовленного ночью, хватает на весь день, и он ест, не чувствуя вкуса, потому что того потребовал организм, когда желудок подает сигнал о том, что следовало перестать впихивать в себя еду пару минут назад.       — Твою мать, — говорит Аомине, потому что живот начинает болеть. В целом, конечно, плевать, но было бы славно, если бы этой боли не было, потому что ему хватает тупого чувства в груди и ноющей скулы.       За свое лицо не обидно ни капли, ничуть, он даже рад. Рад, что Кисе смог довериться кому-то, рассказать что-то, и что этому человеку настолько не плевать на Рёту, что он выбрался в соседнюю префектуру, чтобы двинуть Дайки по морде.       В голове сами собой всплывают воспоминания, как он врезал Хайзаки, чтобы тот не смел подходить к Рёте вне площадки.       Может, будет лучше, если Кисе узнает о том, что произошло утром, и почувствует эту заботу о себе. Аомине даже взвешивает вариант рассказать об этом Сацуки, чтобы та донесла это до Рёты, но включать телефон не хочется совершенно, равно как и выходить из дома. Сацуки, если ей будет надо, рано или поздно достучаться как-нибудь сможет, а больше ни с кем Дайки не планировал что-то обсуждать.       Сацуки не приходит и вечером.       Ночью у него абсолютно не выходит уснуть, что ожидаемо, учитывая, сколько он спал до этого. Он включает баскетбольную игру на приставке и уходит в нее с головой — на улице светает, но он даже не замечает этого, прожимая очередную комбинацию клавиш, чтобы выполнить любимый финт.       Из игры его вырывает звонок в дверь. Время — чуть меньше семи утра. Похоже, Момои решила прийти до уроков, а не после. Дайки готовится к грандиозному выносу мозгов от подруги, ведь та, наверное, уже в курсе, что он сделал и что сказал.       На этот раз это точно Сацуки, поэтому смысла смотреть в глазок Аомине не видит — открывает, не глядя. И сразу думает, что следует меньше надеяться на эту жизнь, потому что перед ним стоит Акаши.       Акаши не выглядит злым, но Дайки как животное чувствует исходящую от него опасность. Он даже не может сформулировать, в чем именно заключается опасность: вряд ли Сейджуро нанесет ему физический вред у него же дома в открытую, а психологический вред никто не сможет нанести ему лучше, чем он сам.       — Чем обязан? — Вяло интересуется Аомине вместо приветствия.       За спиной Акаши стоит Сацуки, нерешительно мнется, не рискует даже поздороваться.       — Я полагаю, ты прекрасно понимаешь причину моего визита, Дайки, — Сейджуро не стесняется, проходит в гостиную и садится на диван, закидывает ногу на ногу и сцепляет руки в замок. — У меня возникли к тебе некоторые вопросы.       — Я не в настроении на дружескую беседу, Акаши, — Дайки качает головой. — Я занят.       — Ты вполне можешь оторваться от видеоигр, чтобы поговорить со старым другом, — Акаши улыбается, чем вызывает такую волну раздражения у Аомине, что тот готов силком выставить его за дверь.       Сацуки подпирает плечом дверной проем, чем раздражает еще сильнее.       — Я же сказал, — рычит Дайки, — я не собираюсь вести беседы ни о чем. Проваливай, и Сацуки забери, ей пора на учебу.       — Дай-чан… сегодня выходной, мне не нужно на учебу, — мягко напоминает Момои, и он не понимает, почему она не зла на него.       — Я настаиваю, — продолжает улыбаться Акаши, — на разговоре. Впрочем, я вижу, что любезности тебя не интересуют, поэтому перейду сразу к делу: у меня два вопроса. Первый — что ты сказал Рёте? И второй — зачем?       — Я сказал ему то, что посчитал нужным сказать, потому что мне так захотелось. Доволен? Теперь иди, — отмахивается Аомине, складывая руки на груди.       — Дай-чан, — зовет Момои, — пожалуйста, расскажи нам. Это слишком важно, чтобы мы могли оставить тебя в покое. Мы… не можем связаться с Ки-чаном.       — У Касамацу он, — выдыхает Дайки. — Или был вчера.       Сацуки задумчиво сверлит его взглядом.       — Нет, мы не мирились, и я не собираюсь, — уточняет он, и рука невольно тянется к скуле — но Касамацу вчера сам приехал, чтобы полюбезничать со мной о том, что я сделал.       Момои замечает, наконец, синяк у него на лице и охает, тут же направляясь в ванную.       — Интересно, — заключает Акаши. — Мы с Сацуки не смогли с ним связаться ни по какому каналу связи.       — А я тут при чем? — Тупо спрашивает Аомине, дергаясь от прикосновений Сацуки, которая вернулась с мазью и решила, что начать наносить что-то ему на лицо без предупреждения — хорошая идея.       — До меня дошли сведения, что он перестал реагировать на наши попытки связаться с ним после вашей ссоры. Я бы хотел узнать, что именно ты ему сказал, поскольку прежде он так себя не вел, и ты это знаешь, Дайки.       Аомине тяжело вздыхает.       — Я разве не сказал, что мне плевать?       — Допустим, я тебе верю, — обманчиво мягко отвечает Сейджуро, — это, в сущности, ничего не меняет. Потому что мне не плевать. Я жду ответов, Дайки.       Дайки чувствует, что закипает от этого планомерного допроса.       — Окей, — хрипло тянет он, — я расскажу, но после этого требую, чтобы вы оставили меня в покое. Я сказал ему, что был с ним только чтобы спать с ним, и что… — он запинается, потому что слово «изменял» не вписывается в концепт их «не-отношений», — он не был у меня единственным, пока мы были вместе. Вот и все. Довольны? Убирайтесь.       В гостиной воцаряется мерзкая тишина, которую, кажется, можно ножом резать — настолько она плотная. В конце концов ее прерывает тихий всхлип Сацуки, которая смотрит на Дайки глазами, полными слез, и спрашивает:       — Зачем, Дай-чан?       Она знает, что это ложь, и не понимает, она никогда не понимала. Каждый раз, когда Аомине с Кисе ссорились, Момои пыталась вернуть шаткое равновесие, которое иногда появлялось в их отношениях. Кажется, она верила в них больше, чем они оба вместе взятые верили в себя. Или так казалось Дайки.       — Хватит тупых вопросов, я сказал, валите, — он отводит взгляд в сторону, стараясь не выдавать, что у него на самом деле на уме.       — Я вынужден остаться еще на некоторое время, Дайки, — заключает Акаши, и Аомине чувствует, что готов с ним подраться. Как этот человек остается таким спокойным в любых ситуациях, было выше его понимания. — По простой причине: ты не пояснил, какой целью руководствовался, делая это.       — Что за сраный допрос? Захотел и сделал, мне надоело, вот и все, — Аомине раздраженно ведет плечом, чуть не задевая тихо плачущую Сацуки локтем. — Не ной, бесишь.       — Даже не думай снова пытаться избавиться от меня показушной грубостью, — обрывает его Момои, вытирая слезы. — Черта с два я оставлю тебя одного, когда ты такое творишь!       — Дайки, — Акаши перестает улыбаться, резко посерьезнев, и садится еще прямее, чем сидел до этого, — я объясню тебе мотивы своего визита откровенно. Я догадываюсь о причинах, по которым ты так себя повел — поверь мне, я знаю достаточно о ваших отношениях из своих источников, и не буду скромничать и скажу, что я довольно наблюдателен. Я хочу помочь. Прежде, чем ты решишь возражать, уточню: я хочу помочь тебе и Рёте по отдельности. Меня не так сильно волнует, сойдетесь ли вы в результате этой помощи, поскольку вы взрослые люди и вольны решать, быть вам в отношениях или нет. В моих интересах видеть, что мои близкие друзья в порядке, не более того.       — Я в полном порядке, — упирается Дайки.       — Это ложь, — просто говорит Сейджуро. — Если ты не хочешь говорить, я скажу сам. Ты считаешь, что Рёте будет лучше без тебя, потому что ты недостаточно хорош для него. Ты мнишь себя хозяином жизни, поэтому принимаешь за вас двоих серьезное решение о разрыве, но в глубине души ты понимаешь, что тянешься к нему слишком сильно, и он достаточно силен ментально, чтобы повлиять на твое решение, поэтому ты решил сжечь все мосты и наговорить ему таких вещей, которые он точно тебе не простит. Поправь меня, если я где-то ошибся.       Эти слова Акаши так сильно вышибают землю из-под ног Аомине, что он даже не замечает, как Момои мягко берет его за руку, чтобы молча поддержать. У Дайки нет слов, чтобы ответить — эту уродливую правду он прятал даже от самого себя, а сейчас его словно… вывернули наизнанку.       — Пошел ты, — выплевывает, наконец, Аомине, не найдясь больше со словами.       — Вам с Рётой необходимо поговорить, — настаивает Акаши, тяжело вздыхая.       — Хрена с два я пойду с ним разговаривать, — Дайки тяжело дышит от клокочущей в груди ярости от того, что кто-то смог так легко вывернуть его душу и вытрясти из нее все, что так старательно игнорировалось. — Даже если бы я хотел, пути назад уже нет.       — Дело не в пути назад, Дайки, — мягко говорит Сейджуро, — а в том, что он заслуживает знать правду. Хотя бы о том, что ему не изменяли. Предвосхищая твои слова о том, что у вас не было «официальных» отношений, скажу тебе, что Рёта все равно это воспринимает как измену, и это ты тоже знаешь и без меня.       — Так идите и скажите ему, если вас это так волнует.       — Я продолжу настаивать на том, что вы должны поговорить, — Акаши остается непреклонен. — Более того, я думаю, я могу это организовать. Если быть точнее, я уже это организовал, и последнее, что необходимо — твое присутствие в нужном месте в течение часа. Такси будет ждать нас через несколько минут, — он показывает экран смартфона, — и я советую тебе привести себя в надлежащий вид, насколько это возможно.       — А кто сказал, что я куда-то потащусь по вашей просьбе? — Аомине поднимает бровь. — Я планировал спать, и пока ничто не убедило меня сменить планы.       — Дай-чан, — почти шепотом зовет Сацуки, — пожалуйста, не упирайся. Тебе нужно поехать.       Дайки не знает, что руководит им, когда он соглашается — желание, чтобы эти двое, наконец, отвалили от него, или какая-то безумная надежда, которую до сих пор не вышло придушить, хотя следовало бы; тем не менее, он идет в комнату и одевается.