Сюань

      Год назад       Вот, приду я к этим чудным юным чиновникам, выцеплю кого-то покрасивей да потолковей, чтобы на ночь и врасплох, и порознь наутро, и скажу ему: «Небеса послали меня к вам». И спросит меня этот некий подходящий под лояльные параметры молодой человек, мол, а как звать тебя? И что же я скажу ему? Я есмь сущий, я — тот, кто обладает бытием. Я обладатель бытия, и я — тот, кто я есть. Я — не Сюань, как и не Цинсюань, поскольку мой отказ назвать имя — откровение Имени. Имена и названия могут обозначить что-то конечное, личность или вещь, или идею. Но ведь я не конечен? Предо мной ещё столетия жизни. Душой я никогда не видел границ, меня всегда было слишком много для себя и для окружающих. Может, мне суждено умереть завтра, или прямо сейчас перед толчком и рукомойником растечься в кровавой луже, и тогда я будто бы обрету кончину. Но если то окажется смерть насильственная, я о ней подозревать заранее не буду, а потому и имени своего не получу ровно до той поры, пока не увижу близящийся конец — чей-то клинок, например. А если смерть случится от рук моих собственных, то… Нет, ей просто не дано случиться ни при каких обстоятельствах, поскольку меня всегда было слишком много для остальных, но слишком мало для себя, и самоубийство бога — чересчур поэтичный для меня удел. Я — не бог и не Бог. С этим я определился давно, но не наверняка.

Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя.

Злая шутка, но смешная, потому я премерзко хихикаю. Коли бы прах моих родителей ещё простаивал бы в какой-то вазе, я бы сейчас же направился к нему, набрался бы духу и харкнул в него. Кто в здравом уме называет своего ребёнка «Сюань»? Родители спутали мою терминологию напрочь. Их ребёнок ещё первого вздоха не сделал, а они уже обрекли его на такое поганое имя и заморочили ему голову! Из-за них я не могу назвать собственное имя, записать его на бамбуке и шёлке или вырезать в металле и камне.

Где имени нет — там начало всех вещей, Где имя есть — там мать всех вещей. Посему, постоянно не имея желания, видишь его исток, А постоянно имея желание, видишь его исход.

И тут мы переходим к тончайшей тайне и утонченно-неуловимой сущности. А тот, кто не освободился от желания, может видеть лишь то, что получается в конце. Короче, вижу то, что хочу видеть. А надо вообще ничего не видеть и не хотеть, и тогда узрю и прозрею. Я хочу, однако, справить нужду, и конец, увы, я вижу. Об истоках сейчас не нужно, иначе исход будет страшен. Ох, если б только унитаз был чище…

То и другое является совместно, Они имеют разные имена, но одинаково сказываются.

Эти двое — одно и то же, но, появившись, они имеют разные имена. Кто — они? Лучше были бы разными, а именем обладали одним. В сущности, это то же самое.

В сокровенном есть еще сокровенное: Вот откуда исходит все потаённое.

Зачем в Сюане другой Сюань? Я не то чтобы возникал, но проникновенность утруднит мне жизнь. Сюань — «отдалённое и не имеющее предела, недоступное знанию». Нет же, задумайтесь: обозвать родного ребёнка непостижимым. Может, они рассчитывали, что я буду весь из себя загадочный для окружающих, весь: «Ха-ха, тебе не разгадать моих помыслов, я утончённая тайна, раскроешь меня сегодня вечером?». А в итоге, помимо убогого флирта, я располагаю ещё и утратой своего Я, вдовесок. Мне теперь, получается, нужно отыскать себе Сокровенного, с которым мы совершим такое проникновение, что забудутся и внутреннее состояние, и внешние вещи, а повсюду будут одни чудеса и сокрытые сущности. — А-Сюань, не желаешь ли войти в мои Яшмовые Врата Всего Утончённого? — Пока нет, А-Сюань, очищай сокровенное зеркало — можешь ли быть без изъяна? Буквально протру зеркало — увижу себя. Вот и два Сюаня встретились. Оба непостижимы и недосягаемы, оба потрёпаны и выглядим так, словно нас проволокли по базарной площади за волосы, удавили верёвкой и оставили отмокать в луже. Если такой, как мы, выйдет из уборной и начнёт клеиться к молодёжи, того и гляди с Небес свергнут окажется. Ты поплачь, а дверь отворять не смей. Сюань — два кружка под крышкой в иероглифе, двое сокровенных в пустоте, два скрещённых кольца. Тело и вправду напоминает сейчас твёрдый и безжизненный кружок, без конечностей и граций, даже без голоса. Чтобы грань кружка сломать, необходимо, чтобы кто-то мне сейчас дал затрещину, или испинал бы на полу под рукомойником, желательно до потери бессознания. Видят небеса, я бы сам с собой подобное провернул, если бы длань моя не была занята куском мыла. Я схватился за него, чтобы вернуть в ладонь чувства, но мне всё-таки не удалось понять, вернулись к ладони чувства, или нет. Может, она что-то и ощущает. Я же её только вижу, а владеть ей — вне моего разумения. Тело, которое казалось мне чужим при жизни, после вознесения приходится мне очередной злой насмешкой. Разве не должен бог быть эфемерным созданием, незримой сущностью, или хотя бы состоять из одних лишь лотосов да жасмина? Обернуться потоком ветра — наивная мечта. Однако пыльная позёмка, родной доморощенный чёрный смерч уже треплет мои одежды, взбираясь от ступней вверх, разметав подол — вот ведь каков конфуз, перед отражением стыдно. Не за чёрный ветер, конечно, а за халат без пояса и за грудь нараспашку. А-Сюань, не смотри на меня до свадьбы! За кого принимаешь меня, за Средних потаскух? Думаешь, мои голые лодыжки увидит каждый, кто вежливо попросит? Думаешь, может, что я отдамся первому встречному за пакет орехов? Да, и что? А-Сюань, любовь моя, пыльный ты мудак, судить меня можешь только за чёрную Ци, которой я загадил стены. Ни за что больше упрёков слышать не собираюсь. А вот мальчика на ночь нам бы следовало найти пораньше, сейчас я уже вряд ли доплетусь до двери. Нашли бы раньше — и сейчас нашего разговора бы не произошло, об чём тут разговор, да и в уборной бы не зачиналось чёрного урагана, и я бы не ел сейчас мыло. Хотя мыло я и так могу не есть. Бескультурие. Куда ты смотрел, я же рукам не хозяин! Или не хозяйка. Сюань-мэй, бежать некуда, к чему сейчас метаморфозы? Груди подбери и приосанься. Осанна — такую девицу хоть на осле, хоть без осла нужно чествовать да пальмовыми листьями забрасывать. И куда только пропадает такая красота… Теперь мочиться в умывальник — задача не из простых, потому нужно всё же обрести какое-то приличие. Не смотри на меня так, таинственная царица Савская, твой взгляд пленит лишь смертных, и то не слишком толковых. И прекрати делать вид, будто могло быть иначе, а я сейчас могла бы курить южные травы и болтать ногами, лёжа в чьей-то постели. Как давно ты не совращала последователей? Да уже не один год. Если бы я и прислушалась вновь к тому проклятому рыбному мальчику, и черпала бы силы из любовных сношений, счастливей я б не стала. Сил и от расчёсываний можно насобирать, и из потока выловить. А сношенья во имя духовности оставляю бедственной молодости. Сейчас у Прелестницы Небес нету никаких оправданий своему блуду, но оправдываться она и не собирается. Хотя, о каком блуде речь? Глядишь на меня так, словно я отымел всех Средних. Или готов отыметь — ох, если б ты не была за зеркалом, я бы тебя прямо тут взяла. Как вообще можно устоять перед тобой? «Ваше Превосходительство, а вы случайно не Бедствие в облике бога? Нет? Тогда почему бабочки разрывают нам внутренности до кровавого дождя, от одного только взора на вас?» Не все б Верхние мне дали. В каждом благостном правиле есть досадные исключения. Какая жалость, что только на это досадное исключение у меня и стоит. Сейчас, правда, не стоит — стоять нечему, ведь я не уверена, что же у меня на данный момент ниже пояса. Да и выше пояса нечто невразумительное. Одно только лицо, как дерьма навернул, остаётся прежним, не моим. По крайней мере, у меня с моим досадным исключением есть кое-что общее — нам обоим страшно смотреть вниз! Для тебя мне поцелуев не жалко, но зеркало теперь измазано самовлюблёнными лобзаньями. А ему, досадному исключению, не нравятся такие оголтело пылкие девушки. Ему вряд ли вообще кто-то нравится. Я бы возблагодарил судьбу за то, что оказался избавлен от ревности. Может, был бы немножко рад, если бы кто-то его осчастливил своей любовью. На мою любовь у него аллергия, но кто-то другой же может добиться его улыбки? Хотя, улыбнись он кому-то другому, я бы уже никогда не вышла из запоя. Я жесток, ведь не обрадовался бы его счастью с кем-то другим. И уж тем более мне нельзя радоваться тому, что моё обожаемое исключение не способно кого-то желать. Но если возжелать он меня не способен, я всё равно бы вышел за него. Однако до чего отвратительно мечтать о том, кто боится прикосновений! Неизвестно, что с ним творили десятилетия назад, но ведь не просто так он дрожит от твоего внезапного объятия. Ты так никчёмно держишь себя в руках, обнимая и отбегая. Проклятая шлюха. Кто знает, как над ним надругались?.. «Развитие и переменчивость» — это не про тебя. Ты ничуть не изменилась. Ты ничуть не менялся с самого вознесения. Так же, как я издевался над игрушками когда-то, так же поступаю и сейчас, изо дня в день. Мои заигрывания ничем не отличаются от того, как я дразнил давно животное за прутьями зверинца. Оставляю свою похоть здесь, от неё всегда надо отряхиваться, как от сброшенной кожи. Ни в мыслях, ни в поступках не должно её проявляться, как бы ты ни нажирался. Благо, тело моё не подвластно мне сейчас, и, если бы я способен был что-то чувствовать — не только плотью, но и разумом — всё одно, не осквернил бы облик моего возлюбленного таким грязным вожделением. А тело и впрямь куда-то ускользает, и я вижу цвета и соцветия, которых прежде мой глаз не различал. Смотрю на себя со стороны, хотя и вижу только руки. Воспламенись сейчас во мне достоинство, без эвфемизмов, я всё равно не решился бы на самоубийство бога. Оно всё так же недосягаемо, каким положено быть всему желанному. Слёзы глубокого размышления из тайных пропастей вижу — ничего кроме них, а горечи нет, нет даже иглы боли в груди. Отчего же теперь не покончить мне с мерзостью моей?.. Но мой нищий дух даже сейчас не способен явить мне ни причин жить, ни причин умирать. Всё, что вспоминаю — лишь своё проклятое имя, оборванные строчки и призрачную похоть. Сейчас-то прозреть самое время, я в привычном отрыве от тела — отчего мой нищий дух молчит? Никто не снизойдёт с облаков и не дарует мне пророчество, никто не вступит со мной в высокий разговор о самости, никто меня даже не осудит за моё уродство! Выше — Бога или богов нет, молиться некому, некому и каяться. Вижу я свои лишаи и язвы. Гляжу на неправду свою и ненавижу её. Безвольная скотина в клетке плоти, самозванец в собственном теле. Если бы я мог убить себя, никто бы не опознал моё тело, ведь оно не моё. Я хочу, чтобы убийство меня мною походило на суицид, но это окажется лишь ещё одним тяжким грехом на моей совести. Я всегда был слаб, ведь, только завидев драгоценность, я тотчас забывал обо всём вокруг — купить её означает продать имение своё. Имение за одну-единственную драгоценность, я стоял и колебался, и не решался! Из раза в раз, подходил и отдалялся, и не знал, жить жизнью или умереть смертью. Досадные исключения всегда драгоценней всего вокруг, даже моего мучительного выбора. Тянусь ли я к нему, чтобы отвлечься от этого выбора? Тянусь ли я к моему возлюбленному исключению, только чтобы позабыть о себе самом и продать своё имя? Как эгоистично дарить кому-то подобие любви из корысти, лишь чтобы не сжирать себя заживо в уединении. А по ночам дрочить и плакать, благодаря судьбу, что хоть какая-то страсть отвлекает меня от прозренной или позорной смерти! Нужно найти себе новые смыслы. Если не найти, то породить. А смерть всегда за моей спиной, ждёт и сгорает от нетерпения, и я столь же отчаянно жажду встречи с ней. Жить и действовать, и искать определённость, ведь если её нет вокруг, а каждый день я шагаю вслепую, и для каждого нового дня бесполезен опыт вчерашнего, значит, определённость нужно вновь искать во мне самом. Как же я заебался. Нужно обратиться ко всем богам, что есть на свете, нужно схватиться за почтенные книги и ликовать в трепете. Искать не в пирах и пьянстве, не в спальнях и распутстве, и система смыслов замкнётся, и никуда больше не нужно будет сбегать, сбегать и так не от кого. Удаляясь от себя, только уподобляюсь себе в искажённом виде. А такое уподобление свидетельствует, должно быть, о том, что я — венец творения, и поэтому уйти от Меня вообще некуда. …Теперь нас трое, и бежать некуда точно. «Насколько же Ты далек от тех моих призраков, от тех призрачных тел, которых вообще не существует. Подлиннее их созданные нами образы существующих тел, а подлиннее этих образов сами тела, и однако они — не Ты, и Ты даже не душа, оживляющая тела, которая лучше и подлиннее тел. Ты жизнь душ, жизнь жизни, сама себя животворящая и неизменная, жизнь души моей!» Я сказал это? Что-то, наверное, получилось вымолвить. От меня так же далеко Его лицо, как моё собственное от своего, или от Его, или… — Цинсюань, что с тобой? — тревожно. — Мои выжделения сбой дали… — теперь совсем нет уверенности, что моя прошлая фраза о Нём к Нему была озвучена, потому как язык онемевший, а непослушные конечности дрожат. Каким-то странным взглядом Он одарил рукомойник. Господи, я всё-таки преступил мои принципы… Когда? Тело нужды не ощущает. Скажи что-нибудь, мой любимый, не смотри так, не терзай меня Своим молчанием. Даже я вижу, как грязны от неутихающего чёрного смерча мои одежды, ведь их видишь и Ты! Если так, снизойди до меня пощёчиной и скривись от омерзения. Я уже сам себя растоптал, Тебе осталось только добить меня камнями. «Душа, тянувшаяся к другой душе, не умела соблюсти меру и остановиться на светлом рубеже дружбы» — если не прекратишь глядеть на меня так, как глядишь, я ведь отрекусь от отречения, я не сдержу себя. Я скалюсь по-хмельному и хватаюсь за свои локти так, как хочу ухватиться за Тебя. Зачем Ты так горестно смотришь, зачем греешь меня своей участливостью, мой теофанский ангел? — Отвернись, — прошептал я, и тотчас понял, какую изрёк глупость. Так сказал ведь, словно стыжусь не Его взгляда на мою нищету, а вдруг пожалел о моём распахнутом исподнем халате. Прикрываться не стану — ведь так раскаюсь во блуде, а сейчас каюсь я не в нём. — Нет, — руки Его где-то на моей плотской оболочке, заворачивают в другую оболочку поверх, обматывая поясом. — Ты давно стоишь тут? — Я даже не знаю, где я. — Знай себя и хватит с тебя. Пойдём домой. Делаю шаг, но вместо ноги шагнула почему-то диафрагма. — Я не дойду. — Можешь опереться о моё плечо. — Хорошо, — сказал я, и тут же, падая, схватился за раковину волосами или предплечьем. Лучше бы он вздохнул устало, а не смотрел на меня так беспокойно. Впервые видит пьяного человека? — Не впервые, — ответил он, подхватывая под руку, чтобы я не пробил виском зеркало. — Но ты не пил. — С чего это т-ты взял? — возмутился я, изображая опьянение всеми своими морганиями. — На спину ко мне сможешь сесть? — Вот прям щас с пола? — Да, — он оказался где-то внизу, или, наоборот, впереди рядом, но слишком высоко. — Наклонись и обхвати. — Чего, — я на всякий случай упал. Стукнулся носом о его затылок, но, кажется, удар ощутил только я. Даже немного пришёл в чувства, пусть глаза и принялись выжимать последние соки от таких конфронтаций. Мои руки сомкнулись откуда-то извне, выдвинувшись из-под малоберцовой кости. Я уже утонул в его затылке или шее, когда понял, что перемещаюсь в пространстве, причём относительно нескольких объектов. Относительно моего возлюбленного друга, ухитряясь ловить на весу чью-то лопаточную область. Относительно пола, который грозился подняться до уровня моих бровей. Относительно стен — о них даже говорить противно, ничего не скажу. — Держись покрепче, — вибрирует рядом. — А мы скоро? — Мы только вышли за дверь. Я вышел, по крайней мере. Не раздражённый, но нервный. Кто ж не взволнуется, хватаясь за такие ляхи! Какая жалость, что я, пусть и не пьян, однако и не трезв в полной мере, и не могу сосредоточиться на немыслимом соприкосновении его рук и моих ляжек. Да и другая жалость — будучи в здравом рассудке, я бы о таком и думать не смел. Я похотлив, когда пьян, и целомудренно сдержан, когда трезв. Будь оно наоборот… — Мин-сю-ю-юн, а выпить ты взял чего-нибудь, на нашу прогулку за р-ручку? Или за ножку… — Не нужно притворяться пьяным. — Клянусь, я просто в храм. В хлам. — Возможно. Твой парень сказал, что ты такой давно, а не пил. — «Давно», ха-ха! Да я полчаса на себя любовался. Там и пил. А что за мой парень? — Понятия не имею. — Я что, всё же нашёл себе кого-то на ночь… — Он сказал, что ты неделю здесь. И сутки в зеркало пялишься. — Мгм, ясно. Не ясно ничего, конечно, но это и не важно. — Мин-сюн, у тебя такая красивая шейка, так вкусно пахнешь… — Я бы на твоём месте — хотя представить не могу, чтоб я был на твоём месте — прекратил это. Обещаю, падать на мостовую тебе будет больно. — Что прекратил? — Липнуть к моей… Твою ж! — он отдёрнулся не резко, но содрогнулся всем телом, склонившись под бременем меня. Если честно, лизнув шейку (какая жалость, что вкуса не ощутил!), я был уверен, что он и впрямь сбросит меня на мостовую, и в худшем случае обругает, а в лучшем — пнёт ногой. Не знаю, на что я надеялся. Видимо, нужно преступить не один запрет, а сразу много, чтоб он хоть раз исполнил свою угрозу. Например, сейчас, если я оставлю ему засос (если успею), вероятность быть сброшенным возрастёт. Но, как бы заманчиво это ни было, поступить так я не посмею. Он размеренно шагает, я чувствую каждый наш шаг, но гораздо ощутимей подо мной его дрожь. Дрожь омерзения — хотя бы ей буду довольствоваться, если бить он меня не собирается. Его угрозы всегда пусты. Чем больше он злится, но терпит меня, тем сильней мои подозрения, что брат ему платит за общение со мной. Только неясно, зачем им такая сделка. Мой возлюбленный друг то огрызается на предложения брата о материальной помощи, то, наоборот, повторяет, что тот ему должен. Он непостоянен и забывчив, или играет такую роль. Иногда кажется, будто они за моей спиной только и делают, что торгуются, кто кому сколько должен за няньченье со мной. А если бы я не был уверен, что мой друг чужд плотской любви, я бы не сомневался также, что эти двое спят. В конце концов, порой он уделяет брату такой взгляд, какого, наверное, мне никогда будет не добиться. Грустно, однако такое отношение я заслужил. Не за саму похоть, а за всё моё поведение. И хватит, пожалуй, на сегодня вожделенческих замашек. Ведь сейчас моему возлюбленному другу точно никто не платил. В уборной это нежное создание смотрело так, будто я достоин его любви. Или хотя бы сочувствия, как к равному. Мой любимый и не подозревает, как небрежно я обходился и обхожусь с его судьбой, и как бесчинно вторгаюсь в его душу. Может, догадывается, но и знать не знает, насколько он от меня зависим и сколь короток был когда-то его поводок. Я поводок давно ослабил, потом даже отпустил его с поводка, потом усыновил, а затем и нарёк названным братом. И он не заметил ничего! Моё любимое божество глуповато, но не от наивности, а от усталости. Так охотно позволяет себя обмануть, так часто закрывает глаза на откровенную лжеправду. И почему принято считать, что на руках «сильные» носят «слабых», а не наоборот? Если отринуть физиологический аспект, разумеется. Вот разве сейчас «сильнее» он? Конечно, можно расценить всё так, будто он меня только что вытащил из очередного лёгкого запоя, из грязной уборной, из размышлений и любительского риазата, а теперь несёт домой загулявшего придурочного бога, по собственной доброте душевной. Да, это можно так расценить, и… В каком-то смысле, так и есть. Но разве это не доказательство того, как он «слаб»? Разве сейчас его костлявое тело не дрожит от моей божественной тушки и от моего божественного укуса? Очевидно же, в этой ситуации «сильней» я, поскольку не делаю ровным счётом ничего, а только пользуюсь его несчастным добродушием и пытаюсь уловить сквозь морок в голове его поистине божественный запах. И когда же до него дойдёт, что ему следует бояться меня?.. — Тебе плохо? — спрашивает мой нежный нефилим. — Больно? — Нет, всё замечательно. — Тогда какого чёрта ты кусаешься? — Хотел просто показать, как я люблю моего лучшего друга! Мин-сюн, ты такой хороший, что бы я делал без… — Мы не друзья. — Ещё недавно говорил, что друзья. А ещё месяц назад говорил, что не друзья. А ещё раньше… — Ты можешь умолкнуть? Убери от меня своё гадкое лицо и сядь ровно, раз находишь силы для разговоров, или сам прись до Ветров и Вод, тут недалеко. — Ой-ой, я чувствую, как силы покидают меня… На последнем издыхании промолвлю… Я люблю Мин-сюна, разнесите эту весть по всей земле… — Ага. — Ведь он самый лучший, самый вредный, самый добрый, самый красивый, самый умн… эрудированный, самый честный, самый весёлый, самый… — Я потерял значение слова «самый», пока это слушал, закрой рот. Я серьёзно. Даже от подобных бессмыслиц смутился, разве что щёки не загорелись — он вообще редко краснеет, там нужно стараться. Бедный мальчик. Меня совсем не радует его смущение. Иногда развлекает, но не радует. Если б я его сейчас довёл — не комплиментами, а вообще б надоел — то он, конечно, продолжил бы отворачиваться и огрызаться, и всё на этом. «Цинсюаню сейчас плохо, отругаю потом» — наверняка так думает. Он меня точно тут не бросит, и уж тем более не ударит (хотя порой смотрит так, что даже я сомневаюсь). Доводить его не буду, но позволю себе ещё одну блажь, просто чтобы напомнить, кто здесь «сильней». Дать подсказку, в конце концов. — Что ты ржёшь-то?.. — вопрошает мой Элохим. Я знаю, как ему нравится мой смех. Я знаю, как дрожат его ресницы, когда мой голос совсем близко, на миг он заливается краской и затаивает дыхание, притворяясь, что его тут нет. Уж непонятно, говорят ли в нём какие-то эстетические соображения, или ему втайне нравятся мужчины, но факт есть факт. Когда-нибудь я вознесу ему обращение своим подлинным голосом. Я им говорил с ним только единожды, но то было давно, и мои томные придыхания его волновали в последнюю очередь. — Я смеюсь, потому что люблю тебя! Как всегда, лучшая ложь — это голая правда. Моя лжеправда меня ещё не подводила, и любое восхваление моему любимому, от простых «самый лучший» до высочайших эпитетов, исходит прямиком из сердца. Нет смысла обливать его елеем, и каждое моё слово искренне. Но тогда почему же я называю это лжеправдой? Потому что это маленькое «лже-» он добавляет сам, не принимая на веру почти ничего. Он обожает убегать от чужой правды. От своей не бежит, со своей правдой у него какие-то сомнительные нездоровые отношения, и он там вечно в коленно-локтевой. Мою же правду он выворачивает наизнанку, и жестокость мою он принимает как дар небес, а моей любви боится как огня. Я, конечно, намерен вернуть всё в правильное русло, однако иногда я устаю его выхаживать, и не могу удержаться от прямых поддразниваний. Я никогда не потревожу его своей страстью, он не увидит меня рядом, если не захочет того. Последнее, чего я хочу, это вечной усталости на его лице. Если ему нравятся только девушки, я проведу всю оставшуюся жизнь в женском обличии. Буду верен ему — разве смогу возжелать кого-то ещё? Но, повторюсь, раз ему чужда плотская любовь, я не посмею беспокоить его этим, буду любить его ничуть не меньше, только если позволит быть с ним. Пальцы мои не коснутся его под одеждой, будут касаться только струн цитры — он ведь любит, когда я играю? Подарю ему все свои стихи, каждый аккорд прозвенит в его честь. Стоит ли говорить, что, признаваясь ему в любви изо дня в день, я нисколько не вплетаю в свои слова вожделение? Я не жду, что он расценит очередное моё признание как романтический жест, порой этого боюсь. Боюсь напрасно, конечно. Думаю, если в лицо ему заявить, что я его хочу, он просто зависнет на какие-то секунды, скажет: «Ладно», и забудет об этом через полчаса. Не из равнодушия, и не из невинности. Он просто захочет забыть. Цикл за циклом, он «забывает» многое. Порой у меня аж руки опускаются, но на полпути я сдаваться не собираюсь. Я люблю моё чувствительное солнышко, чья память тут и там в заплатках, дырах и чужих нитях. — Допустим, тоже люблю тебя. Теперь молчи. Он не врёт, но и месяц назад не врал, когда говорил обратное. А сегодня он впервые подарил мне столь участливый взгляд. У меня ещё будет время обдумать это и удивиться, но пока я совсем не удивлён. Может, он просто ждал случая, когда такой взгляд будет уместен — он вечно ищет поводы, чтобы выразить свои чувства, а о причинах чувств задумывается в последнюю очередь.

***

      Хэ Сюань отчего-то свято верил, что, если он продержится с закрытыми глазами ещё сорок четыре секунды, открыв их, он окажется в своём доме. Не в том, в котором родился, конечно, и не во Дворце Земли. Он ждал простого счастья открыть глаза и увидеть родные, омрачённые временем и подтёками стены. Провести рукой по запылённому столу и вздохнуть, коря себя, что совсем позабыл о своей малой родине. Надеяться, что увидит кого-то любимого рядом живым, Хэ Сюань не осмеливался. Но даже если рядом окажется один лишь прах, он будет счастлив. Впрочем, веки поднялись, а проблема по какой-то неведомой причине никуда не делась. Он всё ещё сидит на гигантском стебле. Сочном и свежем. Вкусном, если ты костяная рыба, и удручающем, если ты обязан его отсюда куда-то сбагрить по-быстрому. Досадно вышло. Досадно. — Какая же ты скотина, — обратился Хэ Сюань к изваянию Повелительницы Ветров. — Какой же ты… Хэ Сюань плотно сомкнул губы, не позволяя ругательствам покинуть язык, и только глубоко вздохнул, словно бы оздоровительно — медитационный вдох, долгий выдох, спокойно, спокойно. Больше никогда Хэ Сюань не забудет брать с собой успокоительные травы. Шанса добраться до них в ящике стола не представляется возможным. Надо собрать сумку на каждый день, держать там успокоительное, давно пора, давно нужно было, но он погружался в небесные дела и забывал. Спокойно. Спокойно. В голове мечутся все ругательные слова, которыми только можно охаять любой материальный или нематериальный объект, приходится сомкнуть руки в замок, сдерживаясь, запрятав грязный рот за замком. Тихо. Тихо. Тихо. Ни к чему сквернословить. Ещё вздох, ещё вздох, перенасыщение воздухом, проветрива… Никакого ветривания. Никаких ветров. Никаких ветров на пороге, или час драки. Всё в порядке, всё хорошо, стебли Рёцин съест, что не съест — то на помойку, по куску отрезать, по ломтику листик, листик за листиком, стебелёк за стебельком, и слава небесам, и сжечь к чёрту остатки, и… Грохот наверху ознаменовал победу природы над цивилизацией, поскольку, судя по звуку, растительный мир пробил крышу. Потолок осыпался крошкой, местами зазияли дыры в углах. Суматошные несчастные души наверху ринулись в прорешину, толкаясь и вылетая в давке. Всё затихло, когда скачок роста прекратил своё воздействие на архитектурный ужас дома. Теперь отлавливать души над озером. — Да твою ж… Тихо-тихо-тихо, прорешина в потолке, но не в замке у рта. Всё будет хорошо. Сейчас немножко передохнуть, или передохнуть, а потом за дело. Какой-то подлец уже говорил, что думать можно что угодно, а поступать надо правильно. Элементарная мораль. До глупости элементарная. До такой невдолбической глупости. Ещё вдох-выдох, и… Потолок грозно заходил ходуном и запорошил песком и крошкой безнадёжный взгляд. Грохот. Всё, что успел Хэ Сюань — податься вперёд и накрыть собой скелет и изваяние, взяв на себя роль маленького дома в доме. Скелет огромный, плечистый, но если чуть согнуть его под собой и не обращать внимания на впившуюся в живот кость и пламя-в-руке-скелета, которое оказалось где-то в районе груди, то всё в порядке. Ноги Повелителя Земли, кажется, не пострадали, их прикрыть не удалось. Рукой под обломками и стеблями ещё можно дотянуться до урны с прахом друга, она треснула наполовину, однако в безветреном помещении прах не разлетается так быстро. Всё в порядке, подтянуть половину урны поближе и подмять под себя, и потушить поскорей огонь под грудью. Теперь это его маленький мир. Наедине с усопшими и с безликим идолом, Хэ Сюаню не привыкать. Из-под завала выбраться труда не составит, только бы не навредить ещё больше урне и не позволить камням на спине обрушиться на скелет. Камни смешные, это Хэ Сюань помнил. Тут в пещерке из самого себя даже уютно, а потолок рухнул довольно-таки удобно, давит только на поясницу, а в остальном — тишь да гладь, молча возлежит на плечах и на других камнях рядом. Немного напоминает укромное убежище из простыней. Всегда можно вспомнить, что в теле заключена сила Бедствия. Всегда можно выпрямиться, отбросив прочь бремя из камней и освободиться. Всегда можно позволить потолку беспрепятственно свалиться на презабавнейшую компанию в маленьком мире под Хэ Сюанем. Такой вариант внезапно оказался заманчивым. Избавиться от гнетущих воспоминаний, развеяв прах. Разрушить по всем царствам храмы Повелителя Земли, разломав ему кости. Изничтожить тревогу, что возникает при взгляде на изваяние Повелительницы Ветров. Когда ещё предоставится такой шанс отречься ото всего разом? Когда ещё капля решимости всколыхнёт разум? Чем дольше Хэ Сюань будет обдумывать, тем быстрей погаснет решимость, и шанс ей воспользоваться ускользнёт. Можно просто всё забыть. Безо всякой веской причины, без прощений и искуплений, без прощаний и извинений. Просто забыть. Возвести новый дом, лучше старого, чище старого. Здесь давно не хранится ничего, кроме праха, костей и исписанных свитков. Здесь нет даже паутин — никто не живёт по углам. Ши Цинсюань был первым за десятки лет живым человеческим существом, переступившим порог этой тленной обители. Человеческим — это важно, ведь птицы не считаются. И птицам здесь было тоскливо. Да и Ши Цинсюаню, прямо сказать, весело не было. Ещё не поздно выбраться из-под завала, позволив камням обрушиться, оглянуться и гадать, как надёжно хрустнули кости Повелителя Земли или как быстро рассредоточился по полу прах, или на сколько осколков рассечено изваяние. Взглянуть последний раз на погребённые упокоенные воспоминания. Отвернуться и уйти подбирать себе новый письменный стол, или даже сделать его самому. Можно ведь соорудить себе мастерскую. Перед Хэ Сюанем вечность, он запросто освоит сколько угодно ремёсел. Уж точно будет, чем заняться. Цветы в горшке жёлтые или чёрные, или вовсе без цветов — только листья и стебли? Сколько уток в пруд? Называть их по какому-то принципу, или выдумывать имена на ходу? Или подбирать им милые клички, исходя из поведения в утёнчестве? Ши Цинсюань бы подобрал хорошие клички, у него прекрасная фантазия. Были бы среди них и нелепейшие, которые вслух было бы неловко произносить, подзывая утку на кормёжку. Хэ Сюань бы с радостью их произносил. А Ши Цинсюань бы с радостью произносил имя Хэ Сюаня. Безо всякого сожаления извинился бы за разрушенный дом, а Хэ Сюань бы ответил, что безмерно благодарен ему. Ши Цинсюань бы мог жить с ним — почему нет, всяко лучше, чем на Небесах. Если бы он тогда осознал неестественную природу своей божественности, он бы её отринул, она ему претит. Ему не с кем проводить бессмертие? Теперь будет с кем. Он бы не брезговал мёртвой сущностью Хэ Сюаня, он бы только больше любопытствовал. Сидел бы по утрам на окне, причёсываясь и напоминая, что есть в постели запрещено. Хэ Сюань бессовестно бы в постели ел. А Цинсюань грелся бы на подоконнике под солнышком, улыбаясь и качая ногой, рискуя столкнуть горшок с растением. Мешал бы своим словесным потоком закончить утреннюю медитацию, ведь ему самому никакие медитации и не нужны были бы — он свободен наслаждаться жизнью во всех проявлениях. Если эта жизнь, само по себе существование в телесной вечноживой оболочке, досталась ему, а не Хэ Сюаню, он просто обязан наслаждаться собой. Отогрелся бы на солнышке и стёк бы с подоконника, утренний и мягкий, улыбчивый и счастливый. Он бы сминал бы по привычке постельное бельё, растягивался бы поперёк кровати во всю длину на спине и клянчил бы улыбку, глядя на Хэ Сюаня кверх ногами, даже не соизволив сесть ровно. Только выдумывал бы всякие глупые обещания и условия для лицезрения улыбки — а он много на что был бы готов пойти ради неё. Но ему не было бы нужды так выпрашивать. Хэ Сюань бы слушал все заманчивые условия, не выражая интереса ни к одному. А улыбнулся бы просто так, даже без просьб улыбался бы всегда. Ни о каком «обмене» заботой не шло бы и речи. Хэ Сюань был бы волен ухаживать за Цинсюанем совершенно бескорыстно, втирая лечебное масло в его обожжённые солнцем щёки и прежде их целуя, сколько угодно разминая ему запястья и пальцы, расчёсывая его и без того ухоженные волосы, держа во сне его руку. Наверняка Цинсюаню нравится что-то ещё, ведь всё перечисленное — это только желания самого Хэ Сюаня, что довольно эгоистично. Цинсюаню нравятся… Волосы во рту после сна? Вряд ли, он тогда просто дразнил. Он гладил голову друга во сне — может, ему это нравится самому? Он часто расчёсывает локти — нужно подлечить? Часто чешет своё ухо, убирая волосы или перебирая в пальцах серьгу. Может, ему почесать за ухом? Он называет всяческими ласковыми обращениями друга — как обращаться к нему? И ему правда нравится петь кому-то, или он делает это больше ради друга, чем для себя? Он научит игре на цитре? Какие его любимые песни? Он любит чай? Да, любит, они его пили вместе пару месяцев назад. Если ткнуть Цинсюаню в щёку пальцем, как он отреагирует? Он редко что-то ест — но ест мороженое, когда грустит? Он ведь любит тихий голос Хэ Сюаня — что бы он хотел услышать? Можно ему почитать его любимые книги. Было бы замечательно! В дышащие лёгкие попала сырая пыль. Единственное, что живо в развалинах — плесень, да и та отличается от обыкновенной, пропитана чёрной Ци. Обрушить всё и выжечь плесень дотла. Сбоку за шевелением и скрежетом обвалилась недобитая стена, ещё тяжёлый шорох — и камни разомкнулись, как врата. Тусклый дворовый свет из прорехи ударил в глаза, и пасть Рёцина вновь заслонила его, клокоча весёлое приветствие. — Как всегда вовремя, — вздохнул Хэ Сюань. Думать можно что угодно, а поступать надо правильно.       Дом догорал, отдавая слегка синеватым свечением — никому в здравом уме не придёт в голову жечь пожары в сотворённом измерении. Хэ Сюань всё же открыл форточку в изнанке, выпуская в неё чёрный дым, но дышать не осмеливался. Как оказалось, сочные побеги удалось подпалить, пусть и не с первого раза. Рёцин кольцом обвил собранные у берега вещи. Среди вещей, разумеется, не было ничего лишнего. Скелет с повреждёнными ногами, урны с прахом, банки с душами, перламутровый рыбий хвостик и несколько книжек Чжуан-цзы. В сумке успокоительное, игральные кости и рыбий корм. В кармане записка от Повелителя Ветров. На плечах старая холщовая накидка. Хэ Сюань нервно жевал. Не травы, правда, а рыбью подкормку — жалко выбрасывать, но и тащить с собой лишние контейнеры не хочется. Шарил гулко пальцами по дну банки и промахивался мимо рта. Не каждый день поджигаешь свой дом. Хотя разве это дом, если в нём давно не стояло человеческой кровати, а сам Хэ Сюань по привычке спал во внутреннем водоёме. Кому-то, может, не понравилось бы спать в воде. Кому-то, впрочем, не понравилось бы, если бы Хэ Сюань в этой же воде ел. Почему-то, когда нужно грустить, Хэ Сюаню не грустно. Он только ждал, когда пламя наконец потухнет и руины станут тлеть — тогда Рёцин призовёт волну и затушит угли. Да, волну призывать будет именно рыба, потому как располагает явно порядочным запасом сил, собранных с исполненных молитв. — Рёцин-ди, — отвернувшись от пламени, позвал Хэ Сюань. Рыба подняла голову с берега. — Полагаю, у тебя хватит сил на духовную связь, несчастный ты симулянт? Кто же мне жаловался, что энергия на нуле, когда я просил волновать границы для профилактики? Рыба не двигалась. Делала вид, что не услышала. — «Мо Рёцин круче Хэ Сюаня, и это факт», — произнёс пароль Хэ Сюань, сев рядом на берегу. — Да. — Почему ты скрывал, что помогаешь морякам? Разве я осудил бы тебя? — Нет. — Ты скрывал, потому что боялся, что мне это не понравится? — Нет. — Потому что я мог попросить какую-то долю? — Нет. — Потому что… Сам не знал, что этим зарабатываешь? — Нет. — Почему? — Всё равно. Ты, всё равно. — На моряков? — Нет. — На тебя? — Да. — Ты не хотел признаваться, потому что… Потому что я не… — Всё равно. Вопроса нет. — Потому что я даже не спрашивал о том, чем ты занимаешься, пока меня нет. — Да. Мысль, сон. Не сон. Вопроса нет. — Я тебя даже не спрашивал, полагая, что ты только и делаешь, что спишь и ешь по лунным фазам. — Да. Ты, всё равно. — …И мне было безразлично, занимаешься ли ты чем-то другим. — Нет. Всё равно, грустно. — Мне было безразлично не только то, занимаешься ли ты чем-то ещё. А я в принципе не беспокоился, что тебе вообще может быть грустно. — Да. — …Прости. — Да. Хэ Сюань не знал, что ещё спросить или что ответить. — Хочешь, я найду тебе друзей?.. Из тех сбежавших душ, которых только что ловили? — … — Попроси, если захочешь. — Ты. — Тебе нужен я, а не они? — Да. Нет. Всё равно. — Тебе они не интересны как друзья? — Нет. Да. Всё равно. — Мне и они безразличны. — Да. Много. — А если я буду заходить к вам вместе, чаще? — Да. — Тогда договорились. Извини меня. Я совсем замотался на Небесах. Но это не оправдание. Я и сейчас здесь ненадолго. Перебросим вещи на берег, создам новую изнанку, и… Мне нужно будет вернуться на Небеса. Я вернусь поскорее. — Ветер, не всё равно. — Что? — Ветер, не всё равно. — Перефразируй, пожалуйста. — Ветер, не всё равно. — …Мне важнее Повелитель Ветров, чем ты. — Нет. Да. — Ты считаешь так, но ты имел в виду другое. — Да. — Подлая формулировка. Ты о том, что… — Ветер, не всё равно. Приход. — Ты хочешь, чтобы пришёл Повелитель Ветров? — Нет. Да. — Ты не только этого хочешь. Он приходил, и он тебе понравился? — Да. — Он же тебя просто покормил. — Нет. — Он ещё что-то делал? Говорил с тобой потом? — Да. Дом, озеро. — Когда я был дома после ухода Повелителя Ветров, ожидая, пока он наконец покинет пределы Чёрного Озера, чтобы не заметил, как я ухожу следом, он успел поговорить с тобой? — Сложно. Да. — Прости, буду проще. Понятно, он успел тебя ещё задобрить. — Нет. Ветер, вопрос. — Он спрашивал тебя о чём-то? — Да. — О чём? — Не всё равно. — Он спрашивал, не грустно ли тебе? — Да. — И что ты ему ответил? — Нет. — Спасибо. Он и так не лучшего мнения о Черноводе. Если бы ты ответил, что тебе грустно, может, я бы не только по лицу получил. — Лицо? — Он ударил Черновода. За друга, то есть за меня же, Повелителя Зем… — даже в духовной связи лучше не упоминать Мин И при скелете. — Ты понял. Да, в общем, мне отомстили за мучения меня же. — Смешно. — Обхохочешься, Рёцин. Это тебя погладили. Хотя меня тоже. — Круто. — Ничего крутого. Однако, не хочу хвастаться, но меня удостоили поцелуем в щёку всего лишь за мою бесподобную улыбку. Всё ещё работает. — Хвастун — улыбка. — Улыбнуться? — Да. — Вот так? Перед тобой мне такое проще провернуть, но не испытывай мышцы моего лица, защемит — и буду так всегда ходить. А у нас уже есть улыбчиво-слезливое Бедствие, второе ни к чему. — Хвастун, любовь. — Я тебя тоже. Но ты хотя бы не плачешь от улыбки. Повелителя Ветров сразу унесло. Правда, он ещё неприятную чушь стал нести, но я списываю это на побочный эффект. Не каждый день такое видишь, жалко беднягу. Так что теперь он попался в мою ловушку, я ж нарочно использовал безотказное оружие. — Ложь. — Нет, действительно, я же расчётлив в таких делах. Могу у него теперь выменять, что захочу. — Ложь. — Истина. — Нет. Ветер, не всё равно. Ты, улыбка. — В этом есть доля правды. Доля. Я просто теперь подозреваю, что он не знает о смене судеб. Очень на это надеюсь. Могу же я расслабиться в кои-то веки? — Да. Круто. — Я всё ещё могу его убить, знаешь ли. — Да. Не круто. — Очень даже круто. Не представляешь, как я сдерживался, чтобы не сожрать его там живьём. Но мы были на постели, поэтому есть было нельзя. Там долго объяснять. Лучше расскажи, чем ещё занимаешься, кроме исполнения молитв? — Грустно. Сторожевой пёс. — Я тогда не всерьёз тебя так обозвал. Прости. Я вообще тогда был с тобой слишком груб, это для роли, и всё такое. Хотя теперь мне это кажется меньшим, за что я должен извиняться. Я просто… Дело не только в том, что у меня дела на Небесах. Возвращение сюда напоминает мне не о лучших временах. То есть, о лучших, но в том и беда. Весь дом — могильный камень. Я ведь не хотел, чтобы так получалось, и верил, что даже после «вознесения» угасать стану я, а не стены вокруг. Может, и сейчас всё было только во мне, а стены можно было ещё отмыть, но я не хотел. Я люблю тебя, но… В духовную связь встроился другой канал: — Счастливой мошкою летаю, живу ли я, иль умираю. Хэ Шэн, не желаешь объясниться? — …Владыка, добрый де-е-ень, — пришлось жестом показать Рёцину, что переключилась линия. — Ночь. У Повелителя Зем… — Ай-ай-ай, осторожней, он рядом. Послышался вздох. Голос Владыки всегда усталый, особенно по духовной связи. Раньше он не любил связываться по ней, но с Хэ Сюанем говорить через Линвэнь тогда было проблематично. Теперь можно полагать, что напрямую он связывается только по личным и срочным вопросам. — Хэ Шэн, почему в твоём Дворце крыша течёт? — Проливные дожди?.. — Она буквально течёт, сама. Ты там скелет топишь или избиваешь, как в старые добрые? — Я не топил его, никогда. Если не считать… — Мне на самом деле безразлично. О, гляди-ка, вот и до фундамента дотекло. Ты так депрессию Повелителя Грязи симулируешь, или случайно пробил кость скелету? — Случайно. Сейчас нужно будет залечить, понял вас. — Понимающий. Удачи, счастья, здоровья. — Подождите, подождите. Я попросить хотел… — Больше Средних тебе не выделят. — Я не о том, я справляюсь. Могу я… Брать к себе на выходные во Дворец Грязи рыбу? Костяную, в смысле. — Какие габариты? — Он может уменьшаться. Не больше кошки. — Брать по выходным — значит, в рабочие дни он занят? Рыбочие дни. — Да. — Половина от морских благословений Небесам — будет честным решением? — Одна седьмая, от недельного дохода. Я сам и без того работаю по выходным. — Мне безразлично, как ты составляешь свой график. Половина, без государственных праздников. Всё под отчёт. — Две седьмых, плюс праздники. Если мне удастся породить ещё одну рыбу, она включена в сделку. — «Если»? — Без «если». — Две рыбы, две седьмых с каждой, без праздников, всё под отчёт берёт Линвэнь. Одна седьмая мне, другая — Повелителю Вод. — Тогда без второй рыбы! — Мы уже без «если». — Почему Повелителю Вод? Ветров. — Серьёзно? У них один дворец. — Да, конкретизировать. — Две седьмых, те же условия, Ветрам одна, Водам одна. — Вам — одна, Ветрам — одна? — Нет. — И как у них это будет зафиксировано в отчётах? «Демон Чёрных Вод возносит молитвы»? — Если хочешь. — Я уже ничего не хочу, это того не стоит. — Взгляни своей рыбе в глазницы и повтори то же самое. — …Пусть Линвэнь рассредоточит их между прочими, обычными. Без уточнения, от кого, разумеется. — Понял, тащи рыбу, завтра будем оформлять. — Я его самого ещё не спросил! — Твои проблемы. У тебя дом течёт, решай. Связь завершилась. — Рёцин… На чём я остановился. Я люблю тебя, но… Я продал твою рабочую силу.

***

      Ближайшие месяцы не отличились мирной рутиной так же, как не радовали привалившим счастьем с рыбой на выходных. Касаемо Рёцина, всё ещё куда ни шло. Хэ Сюань, конечно, как известное бедствие для всех окружающих, испортил той существование, затянув в топь собственных долгов. Прежде он старался держать рыбу подальше от своих грехов, но в этом случае грехи родителя всё-таки перешли по наследству. Раньше Хэ Сюань не мог часто возвращаться в Чёрное Озеро, потому что рабочий стол всегда ломился от документации, а от вида покинутого дома щемило сердце. Ныне загнать рыбу под небесную отчётность было вынужденным решением. И всё же никто из них двоих в итоге не был доволен. Хэ Сюань так же работал в выходные, а Рёцин так же скучал, только теперь на столе рядом. Впрочем, всяко лучше, чем одному на изнанке. Хотя, у призрачной рыбы толком и нет ощущения времени, потому, возможно, стоило оставить его всё же в Озере, а не вносить пожертвования в храм Ветров и Вод. Что ж, всегда можно от сделки отказаться, а созданных в последствии рыб спрятать. За те недели, посвящённые поискам проклятого Ши Цинсюаня, работы накопилось прилично. Однако Хэ Сюань вообще редко мог сказать: «Сегодня работы мало». Владыка давно использовал его горящий энтузиазм по полной. Стоит прояснить, что горящим энтузиазмом он называл ненависть к Ши Уду. Ведь если ради такой очаровательной прихоти, как вершение возмездия над злейшим врагом, Бедствие самовольно отдаётся в рабство Небесам, иначе как энтузиазмом это не назвать. Хэ Сюань был уверен, что Хуа Чэн, и без того свысока глядевший на Чёрную Воду прежде, после такой сдачи в рабство вообще перестал во что-то его ставить. И Хэ Сюань его мнение разделял. Однако тогда у него и не было выбора. Когда Мин И, совершенно на Мин И не похожий, заявил небожителям, что он, собственно, Мин И, вопросов не возникло ни у кого, кроме Владыки. Впрочем, у Цзюнь У как таковых вопросов и не было, скорей ультиматум и лёгкая дружелюбная улыбка. Сэкономить на штате Земли, свалив их обязанности на нового Мин И с его-то энтузиазмом — отличная идея! Хэ Сюань предлагал оплачивать необходимых сотрудников из своего кармана, или хотя бы из дохода Земли, но Владыка разумно рассудил, что Черновод не потянет содержать весь Дворец Грязи сотню лет. А тот доход Земли, что должен был идти в зарплату тем самым «дополнительным» (необходимым) сотрудникам, потёк самому Цзюнь У. Потому Хэ Сюань оказался сам себе необходимый сотрудник. «Тебе всё равно заняться нечем, труд облагораживает» — когда-то заметил Цзюнь У, вполне справедливо. Хэ Сюань и не планировал предаваться досугу. В те годы он был попросту сломан, и находил отвлечение лишь в монотонной работе, что медитативно исполнял. Но теперь, по истечению десятилетий, призрак кое-как пришёл в норму, и горящего энтузиазма, как и душевной травмы, было недостаточно, чтобы сохранять стабильную концентрацию. Если время лечит, то кости души сломанного Хэ Сюаня уже срослись — срослись неправильно, причиняя боль и неудобство, однако больше не вынуждая замыкаться в себе. Поэтому теперь, через несколько невыносимых месяцев прежнего жуткого графика, Хэ Сюань взял отпуск. «Каникулы», в терминологии Цзюнь У. «Грёбаный стыд», в терминологии Хуа Чэна, у которого Хэ Сюань взял в долг — эти каникулы оплатить. А стыдно ему не было. Сил на такую эмоцию он выделить не мог. Все силы ушли на какое-то смутное сожаление: решись он недавно уничтожить скелет Повелителя Земли и уволиться, было бы… Нет, лучше бы не было. Пока Ши Уду жив, смутные сожаления можно хоронить рядом с могилой беспокойного мертвеца-стыда. Там же зарытая честь, напротив, была мертвецом самым мирным, и вздымала над могилой свою костлявую руку только в присутствии Повелителя Вод. Даже как-то обидно, что Ши Уду, значит, удостаивается чести. Вот обида-то была всегда живей всех живых, и живей самого Хэ Сюаня. «Каникулы» он хотел провести наедине с собой, в родном лесу или в морском треугольнике Чёрных Вод. Было бы кощунственно тратить драгоценные минуты условной свободы на сон, а вот спокойной охоты на нечисть Хэ Сюань не устраивал давно. Если и охотился, то в редкие выходные, и от того даже не мог расслабиться. Должная концентрация летела к чёрту, как и наслаждение пищей, а попадалась всякая мелочь. Конечно, прежде нужно провести последний вечер после работы с Ши Цинсюанем, чтобы тактично ему объяснить своё дальнейшее отсутствие. Повелитель Ветров, свои мелкие обязанности исполнявший из-под палки (но всё-таки исполнявший), и без того часто наведывался к Мин И за последние пару месяцев. Чаще, чем один раз в неделю. Мин И не противился этому, пусть и якобы нехотя открывал окно в сад, чтобы в приветствии пожать возникающую оттуда руку. После почтенного рукопожатия через окно, Ши Цинсюань обычно просто опускал локти на подоконник, а подбородок на руки — всё ещё стоя в саду — и немигающе глядел на работающего Мин И. Со стороны это могло показаться совсем странным делом, однако Ши Цинсюань тем временем слушал моноканальную духовную связь Дворца Литературы, потому взгляд его был напрочь отрешён, зато не давил. Когда он стоял так дольше часа, Мин И, не преминув закатить глаза или вздохнуть, предлагал войти, и тот взбирался на подоконник, переводя взгляд уже в сад. Такие встречи случались чаще в начале недели — интересные Ши Цинсюаню каналы транслировали тогда. В другие дни он наведывался вытащить на перерыв. Даже у Мин И были перерывы. Раньше их можно было провести с чаем, теперь… Тоже с чаем, но ещё и с бесконечным трёпом Ши Цинсюаня, который рассказывал, какая она там, жизнь за оградой Дворца Земли. Ни один из аспектов этой жизни за оградой Мин И сильно не интересовал, но, когда долго слушаешь Ши Цинсюаня, волей-неволей начинаешь отождествлять его, как рассказчика, с собой. На какие-то мгновения даже веришь, что ты сам — работающий четыре часа в сутки молодой бог, в обед сбегающий к лучшему другу, а вечером — к друзьям похуже. Если не гулять, то учиться новым искусствам. Если не учиться искусствам, то читать. Если не читать, то гулять. И ты никогда не одинок — ведь, даже если всех знакомых ты близкими друзьями назвать не можешь, всё-таки один-единственный лучший друг есть, и его достаточно. И есть семья. Потому Мин И поймал себя на глупом стеснении. Когда говорил он сам, существование казалось ещё бледней на фоне красочной жизни Ши Цинсюаня. Призрак ведь не завидовал Повелителю Ветров; пусть и меньше, чем раньше, презирал его беспечность. Он совсем не желал себе подобной жизни, однако собственные истории казались скучны, далёкие воспоминания посмертия приходилось строго цензурить, а легче всего было обсуждать прочитанные книги. Однако заменять себе жизнь литературой и столетними воспоминаниями… Это в прямом смысле «заменять себе жизнь». Но Мин И не замечал никакой снисходительности Ши Цинсюаня, которая, казалось бы, должна была явиться ответом на скучные рассказы. Тот, как и всегда, с интересом слушал, подпирая рукой подбородок. Порой его взгляд грустнел или замирал, причём вряд ли от содержания историй, но и на страшную снисходительность это было не похоже. Однако чаще всего он улыбался или задумчиво глядел перед собой. Если удавалось, Мин И улучал шанс его обнять. Но иногда верней было бы сказать: улучал шанс быть обнятым. Ему не хотелось казаться «нуждающимся» в объятии, тем более, что он всё ещё не отучился следовать позади Ши Цинсюаня, а разговоры друг напротив друга по-прежнему считал исключительными. Проще было сидеть боком, или хотя бы разделёнными чайным столом. Так вот, он не желал, чтобы его нужда в близости читалась на лице — а он был уверен, что Ши Цинсюань бы её прочёл, — потому Мин И чаще просто отворачивался, когда друг ему казался чересчур мягким, ласковым и будто созданным для объятий. Вроде бы, после условной уверенности, что Ши Цинсюань непричастен к смене судеб, расслабиться Мин И должно было оказаться гораздо легче. И, конечно, он в разы непринуждённей общался и позволял себе теплоту к другу, и даже открытое её выражение. Но ведь одно дело — проявлять тёплые чувства, и совсем другое — принимать их в ответ. А ещё трудней скрывать то, как сильно хочется их принять. Зачем скрывать? Чтобы не получать их как подачку, разумеется. Если Ши Цинсюань, или вообще кто-либо, узнает, насколько призраку необходимо какое-нибудь ничтожное поглаживание руки или ласковое слово, тогда тотчас испытает жалость, и этими жалостями будет осыпать несчастное создание. А призрак даже не сможет противостоять — будет только подставляться и ластиться, мысленно переживая все круги самобичевания, подавляя горечь от чужой снисходительности. Потом эта горечь выльется уже под вечер, со слезами и каллиграфическими чернилами из-под дрожащей руки, а кляксы на отчётности — это как минимум полчаса сверхурочных переписываний. Да, такие кляксы уже были. Нет, призрак не ластился к руке, но огорчённо глядел, когда она покидала его плечо или тыльную сторону ладони. Да, Ши Цинсюань имел представление об этой жажде ласки, которая после ночи в сарае святилища возгорелась сильней прежнего. Представление имел смутное, ведь, каким бы всеведущим Ши Цинсюань ни казался или ни хотел казаться, он и близко не представлял, насколько всё плохо. Всё-таки уже несколько десятилетий его друг крайне редко мог позволить обнять себя или взять под руку, и то вскоре раздражённо отгонял естественного врага прочь. Отгонял откровенно раздражённо, и Ши Цинсюань не мог этого не замечать, потому льнул реже, чем к другим. А теперь риск оказаться разоблачённым крайне высок. Меркнет даже беспокойство, что Повелитель Ветров задумается, уж не обнажённую ли душу гладил своими лапищами, и не догадается тогда о призрачной сущности друга. Гораздо страшней будет, если Ши Цинсюань воспользуется этой слабостью; либо заметит, как Мин И ничтожен, и испытает жалость, либо ещё и отстранится в отвращении. Так что в разы приятней было проявлять ту самую теплоту самому. Через прикосновения — опасно, однако справляться о жизни, радостях и переживаниях Ши Цинсюаня призраку нравилось больше. Не только узнавать о них, но и пытаться поддержать, обеспокоиться, иногда даже осудить. «Даже» — потому что такие осуждения не были похожи на прежние упрёки и одёргивания, которых раньше Мин И не жалел на Ши Цинсюаня. Может, теперь он формулировал их мягче, или, может, цеплялся только за важное, однако Повелитель Ветров чаще прислушивался. Возможно, потому что грубые осуждения превращались в обсуждения. Порой тоже грубые. Но хвалить и поддерживать его было радостней. Ши Цинсюань просто расцветает, если заметить в его поведении, облике или словах что-то особенное и по-доброму об этом чём-то отозваться. Мин И даже нашёл себе в таком занятии развлечение, наблюдая и сравнивая, от каких слов смущённая улыбка Ши Цинсюаня может задрожать, а от каких он заливисто рассмеётся, неумело это смущение скрывая. Чудесней всего, конечно, когда он и вовсе не смущается, а, напротив, уверенно улыбается, если поддержать его суждение, чувство или стремление. А если Ши Цинсюаня всё-таки не удаётся не обнять, то приходится делать это исключительно со спины. Тогда он становится практически безоружен, ведь только ойкнет, замрёт и засмеётся. Обнимая его со спины, необходимо крепко зафиксировать его руки, чтобы он не гладил в ответ, а лишь принимал свою участь. Также нужно быть заранее готовым, что Ши Цинсюань, будучи обманчиво беспомощным, возьмётся приговаривать всяческими ласковыми бреднями и неуёмно ворковать. Это малая плата за возможность его обнять. После потока слов он смирится с безнадёжным положением, и как раз в этот момент важно не упустить его тихий расслабленный вздох. Тогда же он расслабится и сам, всем телом, и следует выделить ему около десяти секунд на обдумывание сложившейся ситуации. По истечении данного времени, но не раньше, нужно мягко разомкнуть клеть рук, чтобы почувствовать, как он ещё тянется назад, не желая высвобождаться, и напоследок касается ускользающей руки пальцами. Это прикосновение — одна из главных причин обнимать Ши Цинсюаня. Стоит отметить, Мин И прекрасно понимал, что такое поведение и такая близость обычно не свойственна друзьям. Никакие друзья на Небесах, да и внизу, не ведут себя подобным образом, будучи двумя взрослыми мужчинами. Мин И не то что бы стеснялся выражать подобную симпатию на людях, но предпочитал всё же делать это в уединении, да и не так часто он вообще выходил за ворота, не было времени. Но, даже не демонстрируя свои чувства прилюдно, он знал, что окружающие бы надумали лишнего. Он знал, что их сочли бы инфантильными великовозрастными болванами. Он знал, что они с Ши Цинсюанем выглядят как дети или как девицы-подружки. Однако его не сильно волновало, что о нём могли бы заговорить как о ребёнке или о женщине. Это было бы терпимо. Но, как бы компания Ши Цинсюаня ни была терпима и даже приятна, сейчас было важнее набраться сил и поесть. — Нет-нет-нет, совсем нет, — замотал головой Ши Цинсюань, скрестив руки на груди. — Не позволю. — Я и не спрашивал… — А я и не отвечаю. Видано ли дело — ходить и дальше с такой непотребной сумкой, начиная новую жизнь! — Я не начинаю никакой новой жизни. — Сбор сумки — это как полное обновление гардероба твоих мыслей! — Я давно хотел собрать те же вещи. Всего пару, я не всё своё имущество туда складировать собираюсь. И где она мне понадобится? Я спускаюсь с Небес раз в сто лет. Раз в несколько месяцев, если быть точнее. — Твои затворнические замашки мешают тебе мыслить широко. — А ты мешаешь мне есть спокойно. — Ешь и думай, как мы найдём тебе что-то приличное, чтобы вешать через плечо и радоваться жизни. Лапша успела остыть. Ши Цинсюань сидит рядом на широком гранитном поручне, который издалека кажется сплошной крепостной стеной вокруг Небесного Двора, а вблизи — это ограда окружного сквера. Внизу не обрыв, но кроны небесных деревьев и редкий туман облаков. Сумерки, и уличные огни давно зажжены, однако их свет не достаёт досюда. Надоблачное небо покрыто тончайшей пеленой — Юйши Хуан обещает завтра утром дождь в Небесной Столице. Экономят на поливке растительности. Пейзаж вокруг красивее вкуса еды. Ши Цинсюань молчит и болтает ногами. Он вообще всегда очень интересно болтает ногами, не беспорядочно, а с каким-то тактом, мелодией движений. Попеременно сгибает — разгибает — машет. Отвлёкся взглянуть на Мин И: — Тебе разогреть еду? — Нет, — Мин И сам может. И не любит, когда на него смотрят во время принятия пищи. Ши Цинсюань знает это, но не скоро отводит взгляд. Продолжает музицировать шорохом одежд и стуком подошв о гранит. Тянется рукой к лицу Мин И, оправить спадающую на край кастрюли прядь волос, но в этом нет толка — волосы падают обратно, и Ши Цинсюань осмеливается забрать их Мин И за ухо. Мин И уверен, что тот заметил пробежавшую вниз по шее дрожь. — Я тебе откушу руку, — информирует он, жуя. В пелене облаков наверху пробегают изредка тонкие молнии. Сбой в плане или проверка весенних гроз? — Хочешь, завтра могу поискать среди своих? — Что поискать? — Сумку. — Ты опять об этом… — У меня на чердаке должна быть. Хочешь завтра ко мне на чердак? Мин И пожал плечами, кивнув. Ему не доводилось бывать на чердаке Дворца Ветров и Вод, и до этого момента он не задумывался, что ему в принципе там может что-то понадобиться. Там вообще есть чердак? Кажется, должен быть в каждом большом здании. — Там помещения сотрудников? — уточнил он. — Нет-нет, я не про Дворец. В смертной столице внизу снимаю комнату, не могу же каждый раз мотаться туда-сюда, если гуляю. И я бы не хранил многих вещей во Дворце, которые могу прятать внизу. — И что за запрещёнка? — Ничего серьёзного, но не хочу, чтобы лишний раз попадалось на глаза брату. — Он роется в твоей комнате? Вот ведь… — Кто бы говорил! — широко улыбнулся Ши Цинсюань, наклоняясь ближе, понизив голос: — Ваше Превосходительство, в следующий раз не оставляйте за собой улик. — Окно не закрыл?.. — Ты оставил после себя отпечатки на моих стихах. Не фигуральные, а самые настоящие, от чая. На всех. Только ли от чая? Не осталось ли на них мутной воды с пальцев?.. Она не больно-то отличается от обыкновенных грязных следов, но если осмотреть на наличие энергии, даже по истечении нескольких дней от неё ещё может разить чёрной Ци. Остаётся надеяться, что Ши Цинсюань не оглядел её в глубокой медитации — зачем ему это делать? — Извиняюсь, — Мин И склонил голову, но больше это походило на небрежный кивок. — Твои мотивы мне ясны. А вот твоё мнение туманно. Как тебе мои стихи? — Вообще или те конкретные? — под этим взглядом Ши Цинсюаня невозможно есть, поэтому пришлось отставить посуду подальше. — Конкретные. — Нормально. Форма такая… Новаторская. И в принципе так… Фривольно, своеобразно. — Это всё? Взгляд давит, даже при том, что Мин И ещё не посмотрел на Ши Цинсюаня, кроме как искоса. Что тот вообще хочет услышать? Стихи как стихи, можно назвать неплохими, если не обращать внимания на эротический подтекст. Даже не романтический толком! — Это всё. — Жаль, — со вздохом выпрямился Ши Цинсюань. Последовало короткое молчание. — …Чёрт тебя возьми, Цинсюань, ты серьёзно занимаешься рукоблудием на чей-то голос! — воскликнул Мин И, а Повелитель Ветров звонко рассмеялся. — Я искренне надеюсь, что кроме меня, — и Ши Уду, — никто этого не видел. Это чудовищно. Весь текст чудовищный. — Ха-ха-ха, кому ещё это видеть! — Я не знаю, кому ты там можешь это дарить, но она не должна это видеть, умоляю, я три раза прочитал, и с каждым разом оно будто становилось хуже, — невзирая на откровенное негодование, Мин И усмехнулся. — Цинсюань, ты не представляешь, как я не хотел это знать… — Всё так плохо, ха-ха-ха? — Тот факт, что ты занимаешься рукоблудием, я готов принять. Но чтобы девушке, такое… — он потёр глаз рукой, скрывая половину лица, не в силах осмелиться продолжить мысль. — Девушки, они же нежные, ну. Романтичные. Зачем им эти подробности? Боги… Если у нас такие боги, понятно, что с государством не так… — А что именно тебя смутило? — вновь подтянулся ближе Ши Цинсюань. — Описание голоса? Или подробности, где блуждают мои руки? Тебе не хватило нежности? Или смутило то, как я притворяюсь нетрезвым или уставшим по связи, когда не могу вдумчиво продолжать диалог? — Подробности про руки, и про другие части тела. Остальное ещё тянет на лёгкую эротику, и то публиковать такое нужно иметь смелость. Ты же не говорил ей, что делал так? — Нет, я осуждаю себя за это не меньше, чем ты только что осудил, — мягко ответил тот, сомкнув свои сжатые кисти, постукивая костяшками о костяшки. — Потому и пишу в стол. В первый раз, когда такое случилось, я и вправду был нетрезв, потому и не задумывался как-то о приличии. И, поверь, в тот раз это было нисколько не эстетично, как я описал в стихотворении. Лежал, плакал, слушал и… — он улыбнулся. — Ну а потом вернулся к этой мысли уже в здравом рассудке. Я не часто таким занимаюсь, мне правда стыдно. Всего раз в год, может. Стыдно не за подробности, за сам факт. — Да нет, в стихе есть доля романтики. Наверное. Если чувства ещё и невзаимные, даже как-то грустно. Немного убого. Пошло. Красиво, с художественной точки зрения. Немного смешно. — Спасибо, что так точно описываешь мою жизнь, — по тону Ши Цинсюаня нельзя было догадаться, шутит он или нет. И если шутит, то зачем. — Да я вообще очень проницателен. — Я вижу. — И долго у тебя это? — Ну так. Я смирился давно. — И правильно, ни к чему лишняя боль. Хотя мне не доводилось сталкиваться с невзаимностью. Я мог часто переживать, любят ли меня так, как люблю я — не только романтически. Однако того, что называют невзаимной любовью, у меня не бывало. — Я думал, тебя не привлекает никто, ты так говорил. — Сейчас — да. Когда-то даже у меня кто-то был. — Хочешь рассказать? — Я не прощу себе, если упомяну её ещё раз в разговоре о твоём рукоблудии, Цинсюань. — А мы всё ещё говорим о моём рукоблудии? — Ши Цинсюань встрепенулся: — Хочешь узнать без воздушных метафор, как я этим занимался, м-м? Ты три раза прочитал, чтобы получше представить? Тебе подарить, чтобы ты учил это перед сном? Мне оставить поясняющие комментарии к строчкам, так сказать, раскрыть суть? — А мне с тобой связываться теми же вечерами, чтобы ты черпал новое вдохновение? — Боюсь, я уже не превзойду себя! Всю душу вложил в тот стих. — Всю душу вложил в невзаимную любовь, а лучшему другу и не оставил, — горестно вздохнул Мин И. — А если ты вложишь немножко своей души в нашу духовную связь каким-нибудь вечером, может, мне хватит твоей, — сжалился Ши Цинсюань. — Ты уж постарайся. Молчать дальше с Ши Цинсюанем — как медитация. Молчание рядом с ним — это простор для полёта мысли, о нём и не о нём. Сейчас, правда, всё же о нём. Сразу возвращается робкая мысль читать ему что-то вслух, всё равно что, это уже его выбор. Слишком странно будет предложить ему такое тотчас после шутки про рукоблудие, или окажется как раз ко времени? Общаться с ним духовной связью бывало интересно. Когда-то, ещё не привыкший к разговорам лицом к лицу, призрак гораздо спокойней себя чувствовал, проводя беседу вдали от, собственно, собеседника. Как само молчание с Ши Цинсюанем — не обмениваясь словами ни вслух, ни связью, они всё равно ведут диалог. Но бывало, что Ши Цинсюань мог духовно связываться нетрезвым, зная, как Мин И сторонится пьяных людей, но всё равно желая излить душу. Причём поначалу он и вправду её изливал, пусть и не из чайникового носика, а из протекавшего кувшина, по капле. А потом Мин И был вынужден иметь дело с его сбивчивой пьяной речью, совершенно логически несвязной. Приходилось говорить самому — если кто-то слушает, лучше говорить что угодно. — Почему ты так уверен, что это девушка? — вклинился в поток мыслей Ши Цинсюань. — Первое, что пришло в голову. — Ты сказал, что девушки нежные, и всё такое. Значит, суровый мужик бы оценил подобное творчество? — Это тоже первое, что пришло в голову. Я не знаю, о каких суровых мужиках идёт речь, но если, например, это застенчивый юноша, то осторожность тоже не помешает. — Так это зависит не от пола, а от характера всё же? — он вздохнул. — А какую осторожность оценил бы этот застенчивый юноша? Не только в стихах, а вообще. — Откуда мне знать, — пожал плечами Мин И, — я ж не мужеложец. Это не в обиду. Просто не очень разбираюсь в таком. — Больших различий нет, поверь мне, — махнул рукой Ши Цисюань. — Но, как скажешь. — А он знает вообще о твоих чувствах? — Я очень сомневаюсь. — Так ты намекни. Может, не всё потеряно. Не напрямую говори, если дорожишь дружбой, а как-нибудь аккуратно, раз он весь такой невинный и до сих пор не догадался. Уж по твоему поведению и неумению держать язык за зубами, нужно быть полным кретином, чтобы не заметить. Ши Цинсюань очень долго и напряжённо смотрел. Невзирая на лёгкую улыбку, его лицо было каким-то страдальческим. — Всё настолько плохо? — сочувственно спросил Мин И. Лента в волосах Ши Цинсюаня белела в грозовом небе ярче молний.

***

      Высоко. Не так высоко, чтобы бояться. Но вровень достаточно, чтобы заскучать, восходя по бескрайней винтовой лестнице вверх. От скуки Мин И даже нарочно устал ногами, позволив коленям изнемочь уже на половине пути. Просто Тунлу какая-то. Ши Цинсюань взлетал через две-три ступеньки одним шагом, и Мин И видел лишь краем глаза светлый подол, исчезавший за винтовым поворотом. Снаружи здание и не казалось высоким. Мин И предположил, что не обошлось без магии, однако Ши Цинсюань клятвенно заверил, что никакого колдовства не использовал, а этажей здесь пять с половиной, если считать его чердак. Он, кстати, вообще любит говорить, например: «У меня осталось столько-то дней, считая сегодняшний», даже если сегодня — уже вечер. — Цинсюань, стакан наполовину полон, или наполовину пуст? — Я его выпью, — отозвался он сверху. — А если там яд? — Так я уже выпил. Мин И не замечает, как светлое пятно подола переросло в общее пятно Ши Цинсюаня, который остановился наконец у двери и скрежещет ключом в скважине. — Я обычно не запираю, — говорит он, — однако в тот раз думал, что уйду надолго. — К тебе не заходят? — Заходят, потому и не запираю. Но редко, только те, кто способен преодолеть лестницу. — Бессмертные? — Все, у кого колени здоровы. Связка ключей позвякивает, и скрежет переходит в щелчок. Ши Цинсюань всегда был из тех, кто прежде наговорит всяких «будь как дома», пропуская вперёд или останавливаясь осмотреться у порога, но сейчас исчезает в темноте мгновенно. Призрачное зрение различает все очертания вокруг, однако через мгновение комната обретает краски — Ши Цинсюань открыл ставни и нараспашку окно. Вначале всё кажется красным, от солнечных лучей, а затем — как и есть на самом деле, светло-рыжим, с бледной бирюзой кровати. Впрочем, уже через мгновение Мин И понимает, что смысла искать здесь цветовой баланс нет, поскольку хлама здесь столько, что он пестрит вдоль стен ярче всего. Если присмотреться, хлам-то и не хлам. Во всяком случае, не бардак. Просто вещей здесь столько, пусть и аккуратно убранных, что привыкший к пустоте собственной комнаты Мин И сразу и не различает всего. — Я уберусь, — зачем-то спешно говорит Ши Цинсюань. — Здесь не всегда так. — Так ты скрывал от Ши Уду… Старые птичьи клетки? Краски? — Нет, я от него здесь ничего не скрываю. И он бывал тут. Но эту комнату он не оглядывает, когда заходит, и не роется в вещах. Видимо, он чувствует своё право так делать только во Дворце. Или просто уважает только то моё личное пространство, которое я открыто таковым объявил. Мин И даже смутился, что сам оглядел комнату тотчас, как вошёл, потому вернул взгляд нейтрально перед собой в пол. — Ты можешь смотреть, — улыбнулся Ши Цинсюань, принимаясь искать что-то в шкафу. — Да и он может. Просто приятно, что он этого не собирается делать. — Ты сказал, он всё же роется в вещах во Дворце? — Если он подбирает какие-то вещи с пола или заглядывает мне за столом через плечо — я называю это рытьём. Он не роется в записях, разумеется, — Ши Цинсюань в сторону добавил: — В отличие от некоторых. — Всё равно ничего интересного там нет. — Я бы так не сказал. Но, может, здесь тебя что-то заинтересует. — Больше я не собираюсь копаться в чужих вещах, тогда я был вынужден. — Я сам открою тебе всё. Такая пойдёт? — он вытянул в руке пёструю светлую сумку. Но по взгляду Мин И он тотчас смекнул: — Понял, не пойдёт. Ты это, садись. Мин И опустился рядом на резной стул, оглядывая жёлтые гирлянды из амаранта под потолком. Свежие, словно только что расцвели. Наверняка околдованы заморозкой. Судя по отсутствию пыли вокруг, Ши Цинсюань накладывал это застывающее заклинание на всю комнату, прежде чем уйти, и снимал его на входе. — Тоже нет? — Ши Цинсюань продемонстрировал сумку, чем-то напомнившую плотницкую походную. — Нет. Цинсюань, мне правда не нужно ничего. Я пришёл просто… — зачем? Мин И не знал, как закончить мысль. — Что ты вообще планируешь брать с собой? — Ничего, я уже говорил, что не покидаю Небеса более, чем раз в месяцы, — Мин И какое-то время равнодушно смотрел Ши Цинсюаню в глаза. Потом пришлось сдаться: — Лекарства. Бинты. Ши Цинсюань всё ещё чего-то ждал. — Лопата, — пожал плечами Мин И. — Но её проще материализовать из кармана, — из изнанки он не умел. И вряд ли научится. — Покажи, что у тебя сейчас с собой. — Так рыться будем не в твоих вещах, а в моих?.. — впрочем, скрывать было нечего. Вернее, было, но так интереснее. — Пожалуйста. Ши Цинсюань подтянулся ближе на полу, принимая в руки сброшенную сумку Мин И. Он даже не старался обследовать её как-то прилично: шарился в ней, как ищейка. — Красивое зеркало, — заметил он. — На всякий случай, — Мин И почему-то смутился. Нет ничего зазорного в том, чтобы иногда проверять собственный внешний вид. — Могу понять. Если бы у меня был такой же убийственный взгляд, как у тебя, я бы тотчас посмотрелся бы в зеркало. До Мин И не сразу дошёл смысл слов, а когда дошёл, он усмехнулся, но тотчас добавил: — Не смешно. — Хе. Это и есть твои лекарства? — он взял в одну руку небольшой мешочек, а в другую флакон. — Компактно. От чего? — В тебе нет ни капли приличия. Успокоительное. Рядом обезболивающее, если боль становится нестерпимой. Сам знаешь. — Успокоительного определённо меньше, а седативным ты словно бы и не пользовался. Надеюсь, потому что не было повода его употребить. — Надейся, — Мин И улыбнулся, подперев подбородок рукой. — При этом бинтов значительно меньше в мотке, — он задумчиво поглядел на них, после чего сказал: — Ты ведь понимаешь, что не обязан терпеть боль, к тому же, раз у тебя с собой седативное? Когда я… — Ага. Не обращай внимания. Хотя призрак действительно предпочитал лишний раз потерпеть, а не закидываться обезболивающим, всё же бинты так израсходовались из-за частого беспокойства, не больше. Если при страхе его тело словно иссушается, концентрируя влагу вокруг ядра, то при интенсивном и продолжительном волнении — тёмная вода из рук сочится беспрерывно. Это сложно контролировать, проще обматывать. И в принципе Ши Цинсюань слишком ласково назвал то лекарство седативным. Мин И ни за что не поверит, что он не различит опиум. Тем более, что… — Очки? — удивлённо спросил Ши Цинсюань. — Никогда не видел тебя в них. И зачем, если ты бог?.. Для нормального человеческого зрения, разумеется. Призрачное отличается от него не сильно, однако иногда хочется отвлечься от излишне острого взгляда. Редко, но бывает, что чтение или письмо утомляют глаза, настроенные на выслеживание врага вдалеке. Вблизи иероглифы могут чуть ли не сливаться с бумагой — резкое зрение различает каждую шероховатость материала. — Страдаю дальнозоркостью, чем-то вроде. Это проклятье, ничего не поделать. — Сочувствую. А это… Ароматическая притирка? — Как и зеркало: слежу за собой, — и не хочет сразу после смены облика из Хэ Сюаня в Мин И вонять илом. — Странная, не видел такой… Она же ничем толком и не пахнет. — В этом и суть. Это просто смешно. Ши Цинсюань исследует базовый набор любого скрытного призрака, но удивляется бледному запаху притирки, а не общей подозрительности содержимого сумки. Зеркало для проверки облика, масло для маскировки запаха, очки для «дальнозорких» — как тут не догадаться. Жаль, Мин И не брал с собой мази из концентрата трав с чёрной Ци, тогда, может, до Повелителя Ветров что-то бы и дошло. Помимо прочего, возникло странное чувство. Какое-то едва различимое смущённое — именно смущённое! — удовольствие от этого исследования Ши Цинсюанем личных вещей. От чего бы оно ни возникло, звучит опасно. — Чай?.. Красный, как отпечатки на моих рукописях, ты его тогда тоже с собой брал? — А я не планировал тогда идти к тебе. Занимался приготовлением чая, и вдруг пришло в голову прошарить твои вещи, вот и всё. Видишь, сейчас тоже чаинки влажные, я всегда перед уходом завариваю, чтобы развести при случае, — какой притянутый бред. Разумеется, чай заметает энергетические следы чёрной энергии. С божественной он справляется в разы хуже. Но, в теории, может. И призрак им пользуется, только если неопрятно оставляет за собой пятна, как те, что рисковал оставить после передачи энергии Ши Цинсюаню. Но тогда он преобразовывал её в нейтральную, и Повелитель Ветров не разгуливал с пятном во всё лицо. Каждый приличный призрак так делает, если только намеренно не желает замарать человека или бога Ци. — Платки тоже для этого? Процеживать и прочее? — В том числе. Я же истеричка, надо чем-то утираться, — Мин И широко улыбнулся. — Не смешно, — передразнил прозвучавшую ранее фразу Ши Цинсюань. — Даже если это правда, не смешно. — Хе. — А это… Записи? Рабочие? — Пейзажные заметки, — Мин И пожал плечами. — Люблю природу. Только не читай, а то я стесняюсь. Иначе украшу следующую запись описанием твоего могильного камня, на фоне чудного лазурного неба. — Повесь на камень колокольчики, чтобы на ветру звенели. — Кстати, зачем тебе тогда были нужны камни в сумке? Извини, если вопрос личный, но ты буквально вывернул мою, так что… — Просто так, — усмехнулся Ши Цинсюань. — Ты любишь природные заметки, а я люблю красивые камни. Не только камни. Жёлуди там, шишки. Не могу пройти мимо. Звучит, как неважная отговорка. Принято. — И на этом всё, — сказал Ши Цинсюань, вытряхнув сумку окончательно. По его тону можно было предположить, что он ожидал найти что-то ещё. — Всё, что нужно. — Вода? — Из болота зачерпну. — Так не годится, гадость какая, — поморщился Ши Цинсюань. Немного обидно. — Я поищу для тебя бутылку. — Мне правда не… — вообще, иногда было бы неплохо поддерживать баланс. — Хорошо. — Еда? — Мы не говорим о еде. — Обычно — нет. Но на прогулках ты часто жалуешься, что голоден. — Это нервное. — Тогда тем более нужно, чтобы что-то всегда было под рукой. Что-то не скоропортящееся и питательное. — Хлеб? Я на первом повороте скормлю его птицам, а потом метнусь у них отнимать. — Возьмём и тебе, и птицам, чтобы вы не дрались. Хотя им лучше зерно. А хлеб всё же накрошит или заплесневеет — лучше лепёшки или сухари. Но если ты часто кушаешь, тогда что-то вкусней, даже если портится быстро. — У тебя тут были птицы? — Мин И поспешно указал на птичьи клетки в углу. — Да, когда-то. Это подарок был, от Пэй Мина. — От Пэй Мина?.. — Ну, не мне, брату. Я подержал их какое-то время у себя, потом отдал в сад городской. Грустно было смотреть, тем более, что Пэй Мин так брату на меня намекал, мол, тебе нравится птичек по клеткам запирать, вот ещё подогнал. А клетки красивые, потому я и оставил. Может, украшу их как-нибудь, оставив с открытой дверцей, и на балкон поставлю — как скворечник или кормушку. — Я и не заметил, что тут есть балкон. — Всё завалено, — Ши Цинсюань поднял брови: — Не переводи тему. — Мне вообще не нужна половина вещей, что мы только что перечислили. Только лекарства. — Значит, смотри, — Ши Цинсюань нарыл в шкафу сумку. Обычную, тёмную, как у низших Средних. — Пока возьмёшь эту, если прочие тебе не подходят. Сюда кладём всё, что тебе нужно реже. А необходимое… Встань, пожалуйста. — М? — Мин И покорно поднялся, сложив руки на груди. — Сейчас… Как тебе идея носить поясную, для самого важного? — он продемонстрировал её. Таким жестом, точно он торговец на рынке, причём не самый харизматичный. Мин И пожал плечами. — Позволь, я… — Ши Цинсюань приблизился, с кожаным поясом в руке. Угрожающе. — Я надену тебе только ремень от неё, примерить? — Валяй. Мин И с интересом наблюдал за ним, стараясь не отстраниться инстинктивно прочь, когда чужие руки сомкнулись на пояснице. Интерес был не к самому действу, а к тому, как Ши Цинсюань это проворачивал. Касался так легко: именно легко, во всех смыслах — умело и словно бы на расстоянии. К тому же, не меньший интерес пробуждало и то, что кто-то вообще уделяет Мин И столько внимания. Помимо интереса это вызывало смутное беспокойство. — Солнце, я не уверен… — Ши Цинсюань поднял взгляд. — Ты… Оно, кажется, немного спадает. Сейчас решим это, — он удалился обратно к вороху вещей в шкафу. Пояс и вправду спадал с талии и повис на бёдрах. Неудивительно. — Так нормально, Цинсюань. Тот, разумеется, пререканий слушать не стал, и вернулся с другим ремнём, указав на повисший: — Закрепим здесь и через плечо, чтобы не съезжало. Забавно следить за его сосредоточенным лицом. И забавно полностью отдаваться на его волю — ожидая, пока он так же бережно проведёт ремень от поясницы к плечу и вниз, оправляя одежду. Словно ребёнка собирает выйти в люди. Щёлкает пряжкой, закрепляя. — Вот так, — тихо произнёс он, столь же сосредоточенно любуясь своей работой, кое-где поправляя. — Можешь и без этого ремня сверху носить, но… — Но я слишком тощий, и на мне одежда как мешок, а ремни как хилая утяжка. Даже на костях висит еле-еле. — Совсем не мешок, — покачал головой Ши Цинсюань. — Просто… — он пытался подобрать верные слова. Долго. — Просто выгляжу, будто сейчас сдохну от голода или уже сдох. Ши Цинсюань всё ещё задумчиво глядел как-то мимо. — Готов подменить на смене Безликого Бая, — добавил Мин И. — Мор и смерть с доставкой на дом. Откровенно говоря, в облике Мин И он выглядел гораздо лучше, чем в истинном. Потому Ши Цинсюань, не способный даже подобрать вежливых слов или натянутых комплиментов, немного раздражал. — Солнце, я редко такое говорю, это обычно не моё дело. И ремень мы ещё подровняем. Но тебе действительно стоило бы побольше кушать. — Куда уж больше, — тошнит от одного слова, «кушать». — Ты ешь нерегулярно и помногу сразу. Так нельзя. Если у тебя сбита циркуляция Ци и ты не можешь повлиять на тело ею, то хотя бы питайся человеческой едой. Нормально. — Мы не говорим о еде. — Значит, не будем говорить, а я просто предложу помощь. Раз уж сейчас у тебя отпуск, мне будет проще с тобой пересечься и передать тебе еды. Его взгляд настойчивей, чем тон. К чему он так лезет? Чаще пересекаться? Он взялся следить за передвижением Мин И? Вообще, всё это его внимание довольно подозрительно, а теперь он ещё и давит на больное. Словно хочет выискать слабые места, взяв их под контроль. Не стоило так заигрывать со всей этой призрачной темой, Повелитель Ветров вновь чересчур внимателен. — Не смотри так. Я не желаю тебе зла. — Если бы желал, сказал бы то же самое из корыстных мотивов. — Ты говорил, я не умею врать. — И правда не умеешь, вот сейчас совсем не выходит. Ши Цинсюань продолжал задумчиво смотреть. Затем отвернулся, направившись к захламлениям вдоль стены: — Я поищу тебе бутылку для воды. Призрак уже имел дело с кем-то, кто свято уверял в благих намерениях и искренней помощи. Кто так же навязчиво предлагал облегчить жизнь Хэ Сюаню, приручая и подкармливая. Кто, если Хэ Сюань помощь отвергал, глядел точно такими же огорчёнными глазами, до ужаса похожими на эти. Как и тогда, подлинные его мотивы ясны до конца не были — до очень печального конца. Мин И занял себя книжной полкой. Пока Ши Цинсюань копошился где-то в другой стороне комнаты, можно было отвлечься и полистать книги. Ничего нового или интересного, однако немного помогает справиться с беспокойством. Теперь ещё на ум пришёл вчерашний разговор о замаранных пятнами стихах — мог ли Ши Цинсюань и вправду оглядеть записи в поисках энергетических следов? Вдруг он уже это сделал, и теперь только ищет прочие свидетельства призрачной сущности? Мин И, развлекаясь полунамёками, так часто ходил по непозволительно тонкому льду… — А если у меня и есть корыстные мотивы? — нарушил тишину Ши Цинсюань. — Поведай. — «Видеть тебя здоровым и счастливым» — звучит слишком приторно, правда? Тогда сформулирую так: я люблю тебя, и мне больно, когда я вижу, как ты безразличен к себе. И до тех пор, пока ты не найдёшь в себе силы встать на ноги, я не успокоюсь. А силы эти из ниоткуда не возьмутся — если ты не отдохнёшь нормально. Если ты не позволишь себе отдохнуть. — Звучит не слишком корыстно, не стараешься, — Мин И усмехнулся. Не позови его Ши Цинсюань к себе на чердак, он бы гулял на охотничьих раздольях лесов и как раз-таки накапливал бы силы. Может, даже собрал бы энергию для дополнительной жировой прослойки в облик. В человеческой еде не будет никакого толка. — Корысть в том, что я не хочу собственной боли. — Вот поэтому я и не люблю привязываться, или когда кто-то привязывается ко мне. Эмпатия — отвратительная человеческая черта, тебе давно пора её перерасти, богу она не к лицу. — Звучишь совсем неуверенно. Почему ты любишь говорить такие глупости, будто сам в них веришь? — Потому что не люблю, когда кто-то уделяет мне чрезмерное внимание. Я, как ты помнишь, был своего рода разведчиком. Мне не нравится, когда следят за каждым моим шагом. — А ещё ты был врачом, — Ши Цинсюань возник рядом, с бутылкой в руке. — И должен знать, что нельзя вылечить кого-то, не обследовав или хотя бы не расспросив. — Не нужно носиться со мной, как с больным. — Не нужно бояться меня, как контрразведчика, — он указал на бутылку: — Потом нальём тебе чистой воды внизу, когда пойдём на обед в город. Хорошо? Мин И слабо кивнул. Устало. — Хочешь, покажу тебе мои любимые книжки? — Ши Цинсюань улыбнулся и принялся обыскивать полку. Для человека, которого только что обдали ледяным тоном и грубыми словами взамен на заботу, он слишком беспечен. Подозрительно. Но от этого Мин И как раз и устал — от собственной подозрительности. Пока ведь Ши Цинсюань не лезет слишком глубоко? Сумку на исследование Мин И сам отдал, объяснив предназначение каждой вещи, а проблемы с пищевым поведением вообще на поверхности. — Давай, — чуть уверенней кивнул Мин И. — Только недолго, если ещё планируешь вытащить меня в город. — А ты занят вечером? — Нет, но… — ещё утром он любовался чистейшим листом расписания. — Не занят. — Тогда не спеши. Я тебя так зарасслабляю, что забудешь, что такое планирование. У нас чётких обязанностей и планов не будет, я в этом эксперт. Но если хочешь чем-то конкретным заняться, только скажи. Вообще, одна мысль не даёт покоя. Даже две мысли. — Цинсюань, могу я задать два личных вопроса? — Конечно, — он даже не оторвал взгляда от книг. — Первое, что хотел спросить… — просто сказать. Просто озвучить. Просто уточнить. Если откажет, мир не рухнет. — Чего такое? — после долгой паузы Ши Цинсюань подкрался поближе, заглядывая в глаза. — Если слишком лично, я не обижусь. — Дело не в этом, только вот… — Мин И отвёл взгляд к книгам, будто они вообще сейчас интересовали. — Я… — всего пару слов. Простых слов. Поток всевозможных грубостей обычно даётся в разы легче, чем какая-то ничтожная пара слов. Вдох, выдох. — Я могу тебе почитать что-то вслух? То есть, хотел бы ты этого?.. Я иногда тебе читал духовной связью, но это как-то иначе, да и там были только отрывки, и я не спрашивал тебя, а просто делился и всё, но ты, может, хотел бы… — Конечно, — ответил тот с улыбкой. …И всё? Нет, сказать это было до нелепого трудно, но… Мин И ожидал два исхода: либо Ши Цинсюань вежливо откажется, либо согласится, но как-то эмоциональней. «Конечно» — и всё на этом, словно Мин И спросил о… Даже на ум сразу не приходит случая, в котором Ши Цинсюань был бы столь неуместно краток! — А какой второй вопрос? Да ты уже на первый ответил так, будто Мин И каждый день подобное предлагает. Стоит ли задавать второй — если прошлый был приравнен к обыденности. Абы кому Мин И не предлагал совместное чтение, ещё и на чужой территории и не духовной связью. Но выбора, задавать второй вопрос или не задавать, у Мин И не было. Тут уже не до расстроенных чувств. — Цинсюань, ты дорожишь оригиналами своих стихотворений? — В смысле, черновиками?.. — Те, которые я читал без спросу. Ты шутил, что отдал бы мне их, читать перед сном и подобное. Таким я заниматься не буду, но… Будет ли с моей стороны грубо, если я попрошу их себе? Только бы не ответил, что уже кому-то их отдал. — Я их сжёг. Сейчас должно было явиться облегчение — ведь если Ши Цинсюань не заметил никаких испарений Ци при сжигании, следовательно, можно успокоиться. А если заметил и спросит о них, то можно ответить нечто вроде: «Из-за моей сбитой циркуляции такое иногда случается, и при волнении применяю тёмные силы». Но зачем ему вообще понадобилось сжигать свои стихи? Мин И должен был сразу подумать о том, сколь чувствительны к критике поэты. Ши Цинсюань, конечно, отличается от ранимого мальчишки, которого отвергли в редакции и который вздумал наложить руки на себя или своё творчество. Однако Мин И ведь и не сказал ничего дурного? Даже напротив, оценил форму, отвлекаясь от содержания. Или Ши Цинсюань сжёг из-за кого-то другого? Его отвергли? Он сам отверг свои чувства? Возможно, следует просто спросить. — Ты ведь не из-за меня?.. — осторожно уточнил Мин И. — Я давно их сжёг, не переживай, — засмеялся Ши Цинсюань. — Твои слова тут ни при чём. Да, призрак определённо переоценил своё чрезвычайно важное мнение. — Я напишу новые, — тот махнул рукой. — Не гляди так, словно я подпалил Александрийскую библиотеку. — Какую? А. — И вообще считаю, что мой застенчивый юноша заслуживает лучшего. И лучшего содержания, и лучшей формы, и черновики у меня долго не держатся, тебе просто не повезло их застать, — Ши Цинсюань немного нервно постучал пальцем о палец. — К тому же, я их испачкал какой-то тёмной дрянью, пока сочинял. Не хочу, чтобы моё творчество сопровождалось сбитыми энергетическими выплесками. Призрак мысленно выдохнул с облегчением. — Такое бывает, — сказал он, — тёмная магия хаотична, а у поэтов тем более нестабильна. Не придавай этому значения. — Не могу не придавать, — мягко ответил Ши Цинсюань, качая головой. — Облик моего возлюбленного не должен быть запятнан подобной мерзостью. Пусть я сто раз посвящу ему похабщину, но чёрная Ци его касаться не должна. Призрак оказался одновременно раздражён и огорчён. Раздражён по очевидной причине: никому не понравится, когда твоей сущностью так брезгуют, что ставят ниже развратных посвящений. Огорчён по причине чуть менее очевидной: словно влез в чьи-то отношения и запятнал не только бумажные листы, но и сами возвышенные чувства Ши Цинсюаня к его застенчивой голубой мечте. — Чёрная Ци — это не грязь, — прохладно бросил Мин И. — Она лишь противоположна белой, элементарный баланс. — Зло тоже противоположно добру. Но это не значит, что я буду допускать злодеяния, «для баланса». — Не придавай энергии моральных характеристик, это не зло и добро. — Не припомню, чтобы тёмная магия помогала хоть в чём-то, кроме некромантии — да и та губительна для заклинателя. Чёрная Ци всегда паразитирует и отравляет организм или местность, убивая всякую жизнь, — Ши Цинсюань неприятно посерьёзнел. — Есть ведь живые существа, из неё состоящие. — Они не живые. Да и не мёртвые. Если в них осталась ещё божественная искра с рождения, это только доказывает величие белой энергии, когда-то подарившей им жизнь. Посмертие — это влачение существования, ещё и основанное на какой-нибудь единственной фиксированной цели. И, чаще всего, цели злобной, мелочной и малодушной, прямо как сами обиженные-неупокоенные. — Нехорошо брезговать чужим несчастьем, Цинсюань. — Я не брезгую, мне жаль их. И уж тем более я не из тех, кто считает всех демонов злыми поголовно. Я сочувствую их горю, но их выбор продлевать собственные и чужие страдания — это преступная ошибка. Вместо того, чтобы загрязнять и без того нелёгкую жизнь людей, лучше бы упокоились давно с миром, а не строили из себя живых. Мне не раз доводилось встречаться с нечистью. У меня есть знакомые среди посмертников. Я бывал в призрачных поселениях. И все они так искренне пытаются подражать живым — это смешно и грустно! — Почему же «подражать»? — Они все — эхо самих себя. Несчастны до самого упокоения, не думают ни о чём, кроме своей цели или нереализованных при жизни желаний. Все их «новые» чувства ложны, ведь лишь повторяют прижизненные, воспроизводя в памяти какие-то отблески. Когда Ши Цинсюань серьёзен или сердит в разговоре, он неустанно жестикулирует одной рукой. Вторая поддерживает её под локоть, прижатая к груди. Лучше смотреть сейчас на напряжённые жесты и взмахи, чем слушать злые речи. И что же так дались ему эти призраки? — Когда твои чувства — просто воспоминания, тебе пора оставить этот мир, — безжалостно гнул он. — Я слышал, как их нахваливают за силу воли, типа, смогли продлить своё существование, одолели смерть. Но на деле все они слабы духом, потому что боятся признать собственную противоестественность. Боятся признать, что их жизнь давно прервалась, по их вине или по чужой. Они не одолели смерть, а стали её рабами. Конечно, страшно вставать перед фактом, что вот он — конец безвременно оборванной жизни. Но ещё страшней этот факт игнорировать и только мучить себя и окружающих, как паразит. Горечь болела где-то в груди, выше к ключицам, и пульсировала в такт противоестественному сердцу. Печально, когда тебе напоминают, что ты — твоя собственная ошибка. — Ты прав, — ответил Мин И. — Я всё ещё настаиваю на том, что Ци не должна быть окрашена моральными характеристиками. Но в остальном ты прав. Это Пустослов тебя довёл, или ты по жизни такой вредина? — Я просто им немножко завидую. Как и они, я подражаю смертным, но разница в том, что у них вообще есть какая-то цель существования. Однако я хотя бы не порчу другим жизнь. — Это как посмотреть. И что, все твои призрачные знакомые были «паразитами»? У меня тоже есть парочка, вполне приличные люди. Существа, то есть. — Все. Бывает, они смирны и «приличны», но… Будто бы безлики. Ты когда-то мне говорил, что боги, возносясь, запоминают мироустройство таким, каким оно было на момент вознесения, и что переубедить их в чём-то очень сложно. Так вот, все мои знакомые призраки запечатлены полностью сами. Ты встречал призраков-детей, умерших ещё до смены молочного имени? Вначале кажется, что ты общаешься с обычным ребёнком. А потом понимаешь, что всё, что ему говоришь, у него в одно ухо влетает, а в другое вылетает, и хоть ты его воспитывай, хоть ты вернись проверить его через несколько лет — он не изменится. Младенцы не учатся говорить и не понимают слов. Старики не прекращают жаловаться на больные кости. Прибавь к такому замороженному в себе существу замышленную вопреки судьбе цель — и паразит готов. С ними говорить, что из пустого в порожнее переливать, аж тоска берёт после таких встреч. — У меня есть друг, убитый до двадцати лет, но рассуждает и ведёт себя на уровне просветлённого, будет поумней многих богов. — Значит, он был одарённым подростком. — Он многому научился за своё посмертие, разве это не развитие? — А он занимался этим при жизни? Если он совершенствует уже имеющиеся навыки, тут нет ничего удивительного. Вот дети-призраки владеют соответствующей им простоватой детской речью не потому, что они за годы не достигли совершенства в обычной, а потому что их разум не способен мыслить шире, сколько бы жизненного опыта они не накопили. Следовательно, и рассуждать стройной взрослой речью не могут. Им взрослые книжки-то читать сложно. А если твой друг… Чем, говоришь, он занимался? — Рисовал, допустим. — Если твой друг рисовал и обладал потенциалом к этому, то вполне естественно, что он свой прижизненный потенциал реализовал. Если он рисует так, как может рисовать беспримерно талантливый юноша — всё логично. Есть ли что-то, чем он пытался заниматься, не затронутое при жизни? — Он почти что не владел письмом. — Научился? — …Я не уверен. — И не научится. — Может, это просто не его стезя. У всех есть слабости. Он пишет не очень понятно, мягко сказать, но грамоту знает. — Если ты ещё скажешь, что у него широкий спектр стремлений и желаний, а не фиксированный на чём-то или на ком-то одном, я буду поражён до глубины души и тотчас начну умолять меня с ним познакомить. — У него есть другие интересы, помимо его… Цели. — Они связаны с достижением цели? — В общем-то да, но не напрямую. — Тогда обязательно познакомь меня с ним, когда он приблизится к своей цели. Но только если он не пожертвует сразу всеми своими «не напрямую связанными» достижениями ради неё. — Все люди склонны жертвовать интересами ради чего-то наиболее важного. — Склонны, а не вынуждены. И «наиболее важное» у людей и у бессмертных меняется с течением времени, а если твой знакомый за десятилетия или столетия не нашёл себе чего-то ещё настолько же важного, как нашёл когда-то в отрочестве, то… Увы. — Его первое «важное» поставило ему такую планку, какую никто и ничто не превзойдёт. И его можно понять. — Я тоже — само понимание. Но пример, значит, ты выбрал совсем неудачный. Надеюсь только, что его цель действительно стоит того. И что он не вредит никому в процессе. — Просто так — никому. — Какая прелесть, — он вздохнул. — Извини, если задел тебя такими суждениями о твоём друге. Не передавай этого ему, не хочу себе мстительного призрака за спиной. — Я его к тебе на сотню ли не подпущу, Цинсюань. Ши Цинсюань почему-то улыбнулся. Приятно, конечно, что его серьёзное выражение наконец исчезло, но неясно, чему тут улыбаться. А пересекаться с ещё одним непредсказуемым Бедствием ему и вправду не нужно. — Солнце, ты больше меня общался за время своих странствий по земле с призраками, так что мне жаль, если мои слова как-то задевают твоих друзей. Но я люблю жизнь, настоящую, её развитие и изменчивость, рост и неизбежное увядание, которое тоже по-своему красиво. Кстати, это я очень люблю в тебе. — Увядание. — Нет-нет, ха-ха! То, как ты изменился с нашей встречи. — Изменилось моё отношение к тебе, а не я сам. — Я бы поспорил. Тем более, раз меняется отношение ко мне, это ведь от перемен в тебе самом. Ещё год назад ты бы не предложил мне что-то почитать. Точнее, ты бы не сформулировал это как: «Хочешь ли…». Я очень тронут этим, даже не нашёлся сразу, что ответить. Конечно же, хочу! Душа моя, только позови, и я буду твоим самым чутким слушателем. Откровенно говоря, никаких перемен в самом Мин И не происходило, он просто иначе взглянул на Ши Цинсюаня и позволил открыто назваться с ним лучшими друзьями. Но замечательно, что Повелитель Ветров столь категоричен в своих взглядах на призрачную стагнацию. Мин И сам прекрасно знает, что тот прав, и что Хэ Сюань никогда не перерастёт себя в двадцать два года, и что Хуа Чэн никогда не научится писать кроме как каракули, и что любой призрак на земле — грязь и отрава. Однако если вести себя «изменчиво», столь убеждённый Ши Цинсюань и не вздумает заподозрить, что его лучший друг — не более чем эхо угасшего полтора века назад разума. К тому же, Ши Цинсюань сейчас так очаровательно улыбается. Придётся соответствовать его уверенности в «живом» друге. — Ой, — Ши Цинсюань не был готов к таким переменам. Его лоб тёплый, в сравнении с губами Мин И. А чёлка щекочет нос, нужно было её прежде убрать. Если контакт с живым существом — физический или в форме общения — удовольствие для паразита, нужно пользоваться этой единственной посмертной радостью. Хотя призрак подумал об этом только сейчас, коснувшись губами лба, а сначала просто не мог не поблагодарить за столь очаровательную улыбку. И не только за неё — остаётся надеяться, что Ши Цинсюань понял. Покидать его чудесную ауру не хочется, но нужно. Тем более, что жестоко дарить мёртвый поцелуй тому, кто морщится от одной мысли о чёрной Ци. — Ты ж моя душенька… — нежно протянул Ши Цинсюань, улыбнувшись ещё шире и сомкнув руки, как поступает при волнении. Что ж, выглядит убеждённым. И забавно счастливым — как мало нужно для счастья двум неприкаянным бессмертным. Всё же хотелось бы, чтобы для счастья нужно было чуть больше: — Так что тебе почитать, Цинсюань? — Ватсьяяну Малланагу. — Ни за что. — Хотя бы главы на твой выбор! — Нет. — Тогда держи полистай, — он сунул в руки какой-то кривой огромный переплёт. Огромный в ширину и длину, но довольно тонкий для своих размеров. — А я пока поищу что-нибудь. — Что это? Иллюстрации к Малланаге? — Неа, бери выше! Всего-навсего, ни много ни мало, коллекция черновых работ живописцев, знаменитых и малоизвестных. Я у них подтаскал, не без спросу, но подтаскал. Какие-то выменял, какие-то купил, а большинство подарили. Сплёл кривовато, зато не повредил ни одну! — он обернулся через плечо. — Можешь сесть на кровать. Мин И взглянул на стул — тот успел обрасти выставленными из полки книжками и какой-то одеждой, возможно, сваленной туда нарочно. Собственно, Мин И уже привык к манере Ши Цинсюаня заманивать на кровать, потому не удивился и не нашёл в себе сил возразить. Присев на краешек, он открыл мягко хрустнувший альбом. — Мне редко доводилось видеть художников за работой, — произнёс он, листая. — У них у всех такие черновики, или ты наврал и это чистовые работы? — Ничего я тебе не врал. Там туча эскизов, некоторые повторяются, с более или менее детальной проработкой разных мест. — М-м. Вот этот красив. Все хороши, но этот зацепил, деревья чудесные. — Дай-ка, — Ши Цинсюань очутился рядом, завешивая обзор патлами. — О, да, хороший. С этим я спал. С художником, не с эскизом. — Понятно, — Мин И перелистнул. — Иди ищи, что хотел. А то окажется, что ты со всеми тут переспал, и я уже не смогу смотреть на них непредвзято. — За кого ж вы все меня принимаете, — покачал головой Ши Цинсюань, исчезая. Альбом воистину прекрасен. Если даже ни один из представленных художников не избежал бы поцелуев Повелителя Ветров, Мин И не смел бы судить предвзято. К тому же, все работы что-то объединяло, потому явилось смутное подозрение, что хоть один поцелуй Повелитель Ветров да оставил каждому. И это повлияло на них благостно. Каменные столпы в лесных шлейфах, облака в озёрах, разнообразные милые натурщицы, несколько эротических зарисовок, сугубо мифические образы демонов, наследный принц, лесные создания, небесные просторы… Откуда там наследный принц. — Цинсюань, я умоляю тебя, скажи, что ты с этим не спал. — Ась? С этим? Натурщиком или художником? Ни с тем, ни с другим, я же говорю, вы все обо мне какого-то странного мнения. — Откуда у тебя такая хрень?.. — спутать эту кисть с чьей-то ещё просто невозможно. — Эту, кажется, у знакомой нечисти выменял. Не помню, давно было. Красивый. — Да не то слово. А картинами из лап нечисти ты, значит, не брезгуешь? — Я же её очистил. Мне было бы очень грустно любоваться этим юношей, зная, что на бытийно ином уровне он отравлен. — А если бы он сам был призраком, или если бы его нарисовал неупокойник, ты бы и вовсе выкинул лист? — Взгляни на него. Никакой призрак не обладает таким… светом. Они так не выглядят. — Как же они тогда выглядят? — Если не равнодушны и холодны, то просто хмуры или тоскливы. А если улыбаются, то грустно или злобно. У них взгляд мёртвый. — Цинсюань, мне воспринимать это на личный счёт? Выдумываешь изощрённые способы меня обозвать? — Зачем мне тебя обзывать, — он улыбнулся, плюхнувшись рядом на край кровати. — Я всё-таки отличаю печального человека от призрака. Иногда вот вижу демоническое существо в зеркале. Но я ж не постоянно хожу с таким страшным лицом, которое подчас вижу в отражении! — Не буду тебя разочаровывать. — Вот-вот! — оживлённо зашептал Ши Цинсюань. — Чего? — Ну как же я могу обзывать тебя призраком, если ты способен так глядеть! — Как?.. — Ты сказал «не буду тебя разочаровывать», и так чуточку прищурился в усмешке! — Это эмоции. Они у всех есть. Даже у меня. — Но это не просто механическая работа мышц, Мин-сюн! Я ведь говорил тебе, как ясен и чист твой взгляд. Он такой, даже когда ты злишься, а об усмешках и говорить нечего. Налюбоваться не могу. — Цинсюань. — А вот и моё любимое смущение. Ты такой ласковый последнее время. Даже когда… — Цинсюань, тему не переводи, — Мин И указал на альбом. — Что, насчёт этого натурщика? Или насчёт художника? — вздох. — Если бы художник оказался призраком, то я бы не утратил ни доли своего восхищения. Конечно, я бы не выкидывал его творчество. Но мне стало бы грустно. — Почему? — Ты сам знаешь мой ответ. — Не уверен. — Когда мёртвый хочет с собой в могилу затащить живого — меня пробирает злость. Но когда мёртвый любит живого — я не могу отделаться от тоски. Я большой поклонник всяких трагичных пьес или стишков, но подобная любовь даже меня повергает в уныние. — Это просто рисунок. — Ну да, — Ши Цинсюань поднял взгляд: — Ох, я расстроил тебя, солнце. Это тот твой друг нарисовал, да? — Нет. Показалось сначала. Но нет, не он. Призраки так не рисуют. — Вот я и удивился, просто ты так… Ладно, надо закрыть эту тему, — он помолчал, глядя в пол. — Но я никогда бы тебя не обозвал призраком. Прости, что заставил тебя так счесть. — Я шутил. Всё хорошо. — Не надо так шутить. У тебя нет ничего общего с этой могильной мерзостью. Как бы низко ты ни падал духом, прошу, даже в мысли не бери такое. А рисунок… — Всё-всё, не к ночи будут помянуты. — Ещё даже не обед. Кстати, вначале почитаем, а потом спустимся поесть, или наоборот? — Я не хочу есть каждые двенадцать часов, я не смертный. — Вот тогда потом погуляем, возьмём с собой побольше поесть, и там уже по желанию съешь или оставишь. — Да, да, хорошо. Ты выбрал? — Мин И взглянул на книжку в его руках. — Ага, тут буквально вот немножко… — Махабхарата? Цинсюань, ты безумец, я голос потеряю ещё в начале. И ты переоцениваешь мой санскрит, ой как переоцениваешь. — Или это, или Кама, — Ши Цинсюань стянул обувь и уселся на постель с ногами. — Сядешь ко мне, поудобней к стенке? — В грязной одежде, на чистое покрывало… — горько вздохнул Мин И, повинуясь. — В следующий раз возьми домашнюю одежду, вот и всё! — невинно похлопал ресницами Ши Цинсюань. — Мы и в следующий раз будем читать? — Мин И сам не понял, с какой интонацией это произнёс. То ли с привычным недовольством, то ли с надеждой. — Если захочешь. Но к тому времени я собираюсь обучить тебя редкому искусству, в котором я мастер: вить в постели гнёзда. Я и сейчас могу свить, но тогда не захочется выбираться вниз на прогулку. Дай-ка, только для приличия… Он потянулся куда-то в изголовье, вытаскивая плотное покрывало, категорично обвивая их обоих, толком не укутываясь, но с удовлетворённым вздохом кивая: — Вот так, — поёрзав ещё на месте, точно наседка, он устроился у плеча Мин И. — Мои блестящие навыки ещё ждут своего часа, но и так сгодится. — Замечательное гнездо, Цинсюань, — справедливо рассудил Мин И. — Даже жаль, что в нём предрешено прозвучать моему жуткому санскриту. — Я буду тебе переводить, если что-то не поймёшь. — А я сделаю вид, что понял, чтобы не терять времени. — Мы не спешим, — Ши Цинсюань обнял руку. Совсем страх потерял. — Мин-сюн, забудь о времени, у тебя нет сейчас дел. Если ты решишь оторваться от книжки и просто залипнуть в потолок, ты никуда не опоздаешь. — Потолок неинтересный. — Залипай, куда хочешь. Хотя я не согласен, гирлянды очень даже красивые. — Сорванные цветы, которым суждено вскоре увянуть. Но ты их заморозил, оставив между прерванной жизнью и близящейся смертью. Ты прав, просто загляденье. Свои злые мысли так компенсируешь? — Это иное. Они ведь запечатлены в момент высшего расцвета, а не отчаяния и горя. — Не вижу большой разницы. Если им повезло вознестись тут над потолком, а не иссыхать гербарием меж книжных страниц, это не их заслуга. — Конечно, не их. Это просто растения. Если предопределённость, или какое-нибудь единое божество из западных верований существует, то мне пришлось сыграть подобную роль в судьбе растений. Посмотри на меня — да я, по меньшей мере, царь иудейский. — Ну да… Если на расстоянии смотреть. В паре ли поодаль. В темноте. — Ах, и нет ведь никого, кроме Повелителя Земли, кто мог бы поведать о Моём Величии, — прекратив виснуть на руке, Он оживился, выпрямился, даже гнездо немного разворошил. — Поистине, только мощнодланный Мин И, он один в силах описать все качества Высшего Бога Повелителя Ветров. Я проникаю во все вещи во Вселенной, и всё же, Я — неуловим. Я — Создатель вселенской Самости и Знания, и Я же их Господин. Все боги и все существа, от Брахмы и до пишачей Меня обожают и поклоняются Мне. — Так я сейчас с Шивой или с Христом обнимался? — У Верховного Господа Повелителя Ветров — имён бесконечное множество, ведь неисчислимы Мои энергии и манифестации в мириадах Моих миров, — лёгкие танцующие взмахи Его рук без веера выглядят причудливо, красиво. — Нет ничего, что не было бы Мной. Все имена и формы феноменального мира — это Мои имена и формы. Вместе с тем Я безымянен. Как пожелаешь, так и называй Меня, мощнодланный Мин И. — Как бы ты сам хотел, чтобы я к тебе обращался? — «Цинсюань» сойдёт, — с улыбкой он развёл руками. — Но, ты знаешь, я отзываюсь и на Ваше Превосходительство, и на придурка с мудаком, и на пошёл нахер. Видишь, как всё условно. Тем лучше, я не очень люблю своё имя. — Хорошего человека Сюанем не назовут. Куда родители смотрели. — Вот-вот! Но ты всё-таки лучше зови меня по имени. Это немного возвращает к реальности. — Сюань-эр. — Нет. — Значит, просто Цинсюань. Красиво, на самом деле. Если б я мог, я бы поцеловал твоё имя. Что это сейчас было. — Если бы ты его написал, в смысле, — поспешно добавил Мин И. — Если бы я получил от тебя письмо. То есть, если бы мы давно не виделись, и я скучал бы по тебе. А я бы соскучился за пару десятилетий. Имя и вправду красивое. Ши Цинсюань склонил голову вбок: — Иногда я теряю своё Я, потому заранее пишу своё имя на руке, чтобы… как бы вернуться по своим следам к себе. Как адрес, знаешь. Я довольно давно не терялся, так что отвык писать его каждое утро. Если хочешь, напишу в следующий раз, чтобы ты не бумагу целовал. — Никогда не видел надписей у тебя на руках. — Я пишу тут, — он забрал высоко рукав, указав на точку прямо в сгибе локтя. — Было бы странно исписать шпаргалкой ладонь. — Ты говорил, что я могу когда угодно просить тебя об объятии или поцелуе. Это взаимно, ты не обязан писать своё имя в каком-либо месте, чтобы я его поцеловал. Можешь просто попросить, хотя и не обещаю, что исполню просьбу. Если честно, в иной ситуации Мин И от таких просьб скорей ужасно смутится и отрицательно покачает головой, или огрызнётся. Но сейчас, когда разговор зашёл так далеко, а живое существо находится так близко, согласиться будет гораздо проще. И обнажённая рука эстетически красива. Она бледней кисти, изящно выгнута, кожа в сгибе локтя кажется очень нежной — было бы приятно коснуться её хотя бы пальцами. — Учту это, радость моя, — улыбаясь, Ши Цинсюань опустил рукав. Жаль. Он нырнул обратно в гнездо, как-то комкаясь и поджимая ноги, заняв в два раза меньше пространства, чем обычно, устраиваясь на плече Мин И. Тот на мгновение даже захотел было приобнять уютно свернувшегося Ши Цинсюаня, но вовремя понял, что не вынесет держать вплотную под боком живое существо, ещё и долго. Никакое стремление «казаться переменчивым» не спасёт, рисковать нельзя, да и Ши Цинсюань тогда окончательно обнаглеет. — Может, потом украшу пол или стены мозаикой из разноцветных стёкол? — спросил он. — Чтобы тебе было куда смотреть, если в потолок не хочешь. — Ты умеешь? — Немножко. Мало практиковался. — Тогда и меня научишь. — Чему угодно тебя научу, солнышко, — снова обвил руку, забирая ладонь в свою. — Тебя погладить, пока читаешь? — он провёл кончиками ногтей от костяшек к запястью. — Только если обещаешь этим не отвлекать, — Мин И уже значительно отвлечён. — А ты не отвлекайся. Принимай, как должное. Привыкни к тому, что тебе может быть просто хорошо. Вообще, звучит любопытно. Если постепенно привыкнуть к этим поглаживаниям — о боги, он массирует пальцами обеих рук — так вот, если привыкнуть, мало-помалу принимая такие прикосновения, то, может, и горящее желание быть целиком и полностью обласканным притупится. Это определённо поможет — зачем он повёл ногтями выше запястья! под рукав! — поможет с… С чем-то. — Почитай? — попросил диверсант. — Не отвлекайся только. Это испытание должно быть под силу тому, кто претендует на равное место с живыми. Призрак решительно открыл книгу на первой странице. … …Странно.