Сюань

(ретроспекция ШЦ, давно) — Ваше Превосходительство, и не холодно вам здесь? — Пошёл нахуй. — В такую пору по вечерам обыкновенно и не продохнуть от жары, а тут — на тебе. Осторожливо отмерив безопасную дистанцию, Ши Цинсюань топтался в трёх шагах от Мин И. Если бы он отошёл назад ещё на шаг, смелости вновь подойти не нашлось бы. Повелитель Земли с утра был странней обычного, рассеянным каким-то, и в его извечно пустом взгляде разросся вакуум. Вспыльчивость Мин И обыкновенно находила себе направление, а сейчас он это направление отчего-то растерял. — Катись. От меня. Нахуй. Слышать от него ругательства — всё равно что услышать такое от духовного наставника или от ласковой матери. Дело не в том, что Ши Цинсюань принимал Мин И за кого-то подобного, нисколько. Но звучало столь же противоестественно. — А я вот молочка вам принёс. У вас голос сегодня точно не ваш, а молоко… — Я тебе молоко в блудовместилище так глубочайше запихну, что ты, зубоскал обосранный, ржать кефиром будешь. Ши Цинсюань остановил себя от разочарованного вздоха. Ему и не хотелось вовсе вздыхать. А плескать руками, ахать: «ай-ай-ай, как же так», сейчас не к месту. Он кусал губы в раздумьях, как бы подвильнуть к Мин И. Это опасно, с любой стороны света и с любыми намерениями. Набросить бы накидку ему на плечи, от промозглой вечерней свежести, да нельзя — сам останешься и без руки, и без накидки. — Я здесь вот поставлю, ладненько? — тихо произнёс Ши Цинсюань, размещая молоко рядом с Мин И, словно священный артефакт на алтарь. Повелитель Земли вознёс взгляд до костей. Ничем укрывать его нельзя, он расценивает угрозу в каждом лишнем движении. — Вы на холодном камне не сидите, а то простудитесь, и… — Камень не хуй, сиди кайфуй. Камень тебе в глотку, гвоздь в подпиздок, чтоб ты печенью своей сморкался, — прошипел Мин И, после чего грязно выругался. Встретишься с этими глазами в городской черте — поспешишь скрыться. Встретишься в родном городе — бритва загуляет в воздухе. От такого взгляда избавляет только первый удар, твой или «собеседника», ведь «собеседник» уже не в себе. Однако Мин И довольно стройно изъяснялся, значит, в рассудке. Чему верить, взгляду или речи? — Ваше Превосходительство, — Ши Цинсюань выпрямился. — Я и в мыслях зла не держал, и сейчас же удалюсь. Как ваше самочувствие? — Ты совсем еблан? — удивлённо-насмешливо воскликнул Мин И. — Нет, блядь, я готов смириться с тем, что ты доёбываешься до меня днём, только завидев. Но сейчас-то тебе что тут всралось? Шея расчёсана до крови. Губы прокушены. Пальцы дрожат, и… Один ломано выгнут. Если срастётся так, потом будет больней. Ладони грязные, как в слякоти из-под колёс. Запястья чисты. Глаза воспалены слизью. Кровь подтекает из носа, но у него это нервное. О самочувствии Ши Цинсюань осведомился. Вербально получать такую информацию от Мин И — за гранью мифов и легенд. — На сегодняшний вечер я упростил пароль духовной связи. Возжелаете видеть меня, адресуйте мне слово "Ветер", одностороннего запроса будет достаточно. — За ким хером мне понадобится связываться с тобой. — Я сегодня не ложусь спать, а вам советую, — Ши Цинсюань отступал, прикрывая тыл и спиной не обращаясь. — Буду рад, если оставите перед сном сообщение о самочувствии. Мин И промолчал. Даже не вякнул ничего вслед, хамло. Прежде Ши Цинсюань с трудом списывал болезненный вид Мин И на общий стресс, но пальцы тот себе ещё не ломал. И шея бывала покрасневшей, даже посиневшей, но не разодранной. Нехорошо.       Струны звенели тревожно, и Ши Цинсюань, после нескольких попыток исполнить заученные сердцем композиции, всё же не отчаивался и продолжал настраивать себя и мелодию на светлый лад. Из головы не выходил Мин И. Ши Цинсюань желал бы отбросить осторожность прочь и пойти сейчас к нему, где бы тот ни находился; он бы нашёлся в последнем месте, какое Ши Цинсюань решил бы проверить. Но за этот месяц уже случилось целых два разговора. Оба ни к чему не привели, однако в этом деле нужна регулярность — только напоминать о своём существовании, и всё. Сегодня Ши Цинсюань, конечно, перегнул: и приблизился, когда Мин И того не желал, и продолжал настаивать после нескольких отказов. Ши Цинсюань — далеко не сама организованность, однако соблюдает некоторый такт. Не вежливый такт, а самый что ни на есть музыкальный, и не дай небеса ему сбиться, встряв в чужой жизненный поток слишком рано или слишком поздно. Несколько лет назад он даже чуть было не сорвался на Мин И. Тот и без прямых оскорблений умеет разлиться такой желчью, что удержать себя в руках трудно. Однако Ши Цинсюань оказался выше этого, и не повёлся, рассмеявшись. Нельзя оступиться и разрушить всё, чего он достиг за минувшие годы, одним-единственным своим срывом. А достиг он многого. Поначалу Мин И проводил за закрытыми дверьми все первые месяцы после своего возвращения, и месяцы терялись за годами. Ши Цинсюань расспрашивал всех подряд о прошлом Повелителя Земли, однако не нашёл никого, кто знал бы его лично, и помогали только расплывчатые: «Затворник, странник, разведчик и плотник» и «Да он из-за Черновода такой, оставь его в покое». Ши Цинсюань оставил его в покое на первые годы. Справлялся о самочувствии через третьих лиц, чтобы убедиться, что Мин И хотя бы жив. Однако время текло и подлечивало, и Ши Цинсюань стал замечать какую-то активность слуг Дворца Земли. Через слуг он передавал Мин И всякие мелочи вроде еды и средств гигиены, стандартными ящиками благотворительности. Потом Ши Цинсюань действовал уверенней, добиваясь встречи с самим Мин И, но натыкался на резкий отказ, и решил оставлять у Повелителя Земли на карнизе те же средства и ту же еду, подкармливая уже из рук в руки. Мин И был не единственным, кто удостоился такого внимания Повелителя Ветров, но с ним было трудней всего. Бывает, боги войны возвращаются из нисхождений в мир смертных в подобном плачевном состоянии, и требуются годы, чтобы вернуть их в чувства. Вот только они идут навстречу, принимая помощь, а Мин И не без удовольствия кусает кормящую руку. Но если это ему и правда в удовольствие, Ши Цинсюань протянет руку снова. Душевные болезни богов войны были схожи, а травма Мин И казалась уникальной. Стихийные боги непредсказуемы, и эта непредсказуемость возрастает во сто крат после душевных ранений. Их душевная организация тоньше, и Ши Цинсюань не мог не проникнуться особо организованным интересом к Повелителю Земли. Потому как душевнобольные боги войны — это каменные изваяния с трещинами на боку, а стихийный — разбитый фарфоровый сервиз. Если брат спрашивал между делом, уж не завёл ли среди своих питомцев Повелитель Ветров любимца, тот медлил с ответом. Ши Цинсюань не воспринимал их как питомцев — никого из них, кроме Мин И. Если бы брат хоть раз взглянул на этого зверька, он бы всё понял. Подкармливания помогали вывести Мин И на нейтральную территорию, ведь тот чаще стал подходить к окну, и вскоре заинтересовался внешним миром. «Вскоре» — через год после прикормки на карнизе, что довольно быстро. Он ещё сторонился солнечных лучей, боялся выходить на открытое пространство, шатался на ногах от головокружения. Голова у него кружилась вообще всегда, он не ходил иначе, кроме как вдоль стен и других надёжных поверхностей, ведь страх высоты на огромном Небесном острове одолевал его беспрерывно. Из слов слуг можно было догадаться, что Мин И даже в помещении регулярно испытывал волны тревоги, вспоминая, что под фундаментом облака, а под облаками десятки ли. Однако Повелитель Земли, со слов тех же слуг, переносил эти волны стойко, жалуясь на тошноту и удаляясь к себе в комнату. Один внаглую подкрадывающийся к карнизу Ши Цинсюань слышал его отчаянный шёпот и панические судорожные всхлипывания. А если Мин И выходил из-за стен, то появлялся в саду ближе к вечеру, прячась в тени деревьев, садясь с книжкой меж их корней. Книги Ши Цинсюань ему передал ещё давно. Анонимно, разумеется, как и всё остальное. Он не опасался разоблачения — не только потому, что его личность роли не играла, но и потому, что Мин И вряд ли волновало что-то или кто-то за пределами обозначенной территории. Обозначивал тот её сгустками чёрной Ци (ну и мерзость — раз не может контролировать циркуляцию, хоть бы к одному месту его приучить!). Затем Ши Цинсюань осмелился подходить к ограде снаружи — не чаще раза в месяц, чтобы подозвать по имени и заговорить на нейтральные темы. Мин И шарахался его, как огня, и выманивать на контакт приходилось совсем простыми фразами. Мин И огрызался, но диалог поддерживал, редко выглядывая из-за дерева. Его территория была огорожена по всему периметру обыкновенными глухими стенками забора, и только в этой части сада были высокие железные прутья. Если бы он не хотел встреч, он легко мог бы скрыться. Когда играешь с котёнком, не следует играть с ним рукой, чтобы избежать его стресса и чтобы он не приучился вцепляться в тебя без причины. Когда разговариваешь с Мин И, следует затрагивать лишь лёгкие нейтральные или положительные темы, не переходя на личные. Вот только Мин И умело выворачивался из-под светских разговоров и вцеплялся в руку сам, игнорируя игрушку. Он так охотно переходил на личность самого Ши Цинсюаня, что даже не хотелось отступать — то были самые занимательные диалоги, пусть и ядовитые. Но иногда Мин И прокусывал играющую руку до крови, и нелегко было не отшвырнуть его грубостью взамен. Однако, с ним необходимо терпение. Терпение и тихое внимание. Он и сам стал подзывать к ограде поиграть, но по итогу всё равно кто-то из них отступал прочь. И хорошо, если этим кем-то оказывался облитый грязью Ши Цинсюань, а не уходящий в себя Мин И. Ши Цинсюань имел в качестве развлечения привычку сводить меж собой богов войны. Посмотреть, как они будут друг на друга реагировать, и как их следует мирить при конфликте. Но, даже будь у него такая возможность (а возможность всегда найдётся, если поискать), он бы никогда не подпустил никого подобного к Мин И. К тому опасно подпускать кого-то, кроме привычных ему слуг. Потому если некто, помимо самого Ши Цинсюаня, приближался к ограде, следовало его быстрей спровадить. К примеру, если Ши Цинсюань кровью и потом добивался более-менее расслабленной позы Мин И, любой внешний раздражитель мог вернуть напряжение в его осанку, и ещё долго приходилось его возвращать в прежнее состояние. Но таких встреч с Мин И из-за ограды Ши Цинсюань не проводил чаще, чем раз в месяц, если не реже, и потому заранее планировал, чтобы маршруты потенциально опасных редких прохожих и рабочий график Мин И совпадали так, как положено. Однажды Ши Цинсюань оступился, предложив свою материальную помощь, видя, как Мин И загружен работой, но то повлекло значительный откат в прогрессе приручения — зверёк оказался гордым. Дрессировка была необходима. Подманить улыбкой к прутьям ограды — это полдела, нужно приучать к себе и дальше. Кнутом и пряником. Пряник как дружелюбие и прикормки, и намеренное ведение на провокации Мин И: пусть порадуется, что какие-то его слова задевают Ши Цинсюаня (печально взглянуть под злорадные измывательства и скрыться за веером…). А кнут — как полное игнорирование, оставление Мин И наедине с самим собой. Чтобы в одиночестве вспомнил, как ему нужен Ши Цинсюань. Да, не всегда же Мин И удостаивался одних лишь поощрений. После его злобных срывов Ши Цинсюань «забывал» о нём на несколько месяцев, а возвращался уже к погрустневшему, в каком-то смысле дружелюбному созданию. Оно опасливо подходило к ограде, словно боялось снова оказаться брошенным, и разговаривало сдержанней. Мин И давно просёк, что книжки ему передавал Ши Цинсюань, и даже требовал какие-то конкретные. Уже сам мог доползти до библиотеки, но Повелитель Ветров не желал лишнего стресса своему питомцу, потому книжки носил. Прежде Ши Цинсюань не хотел наказывать шантажом. Известные действия приводили к известным последствиям, и плохое поведение наказывалось игнорированием и одиночеством. Однако очень уж хотелось выйти за рамки. Например, Мин И ни за что не даст себя погладить. Но если предложить ему взамен что-то особенное? Или всё же шантажировать, не отдавая книжек, прежде чем Мин И даст до себя дотронуться? Нет, но тогда он попросит о книгах слуг. Почему он вообще просил об этом Ши Цинсюаня, если мог приказать слугам?.. Можно, конечно, выкупить из библиотеки интересные Мин И сборники, чтобы отрезать все альтернативы. Нельзя, чтобы кто-то мог заменить ему Ши Цинсюаня. — Прекращай эту муть, А-Сюань, — отвлёк от мыслей возлюбленный у окна. — Меня твои музицирования в транс вводят. — И не подумаю, — Ши Цинсюань всё же немного изменил тоскливый мотив на струнах. — Сегодня ж не день твоего питомца, ты уже бегал к нему, вроде. — Случайно заметил в сквере. Не хотел нарушать его покой, но там покоем и не пахло. — Депрессует, сука. — Не выражайся. Он уже год как гуляет за ограду, он молодчинка. Я думал, он меня так и съест там на месте, но он был слишком занят поеданием самого себя. — Самостоятельный. Как поосвоится на улице, оставь его наконец, он же нестабилен. Не улыбайся так, это не котёнок, это взрослый больной человек. Богом его язык не повернётся назвать, но… Слушай, за оградой ещё можешь его дразнить, но не приближайся к нему на улице. Он не царапается, это бессмертное опасное недобожество, у которого чёрт знает что в голове. — Да, нрав у него, конечно… — Ши Цинсюань улыбнулся шире. — Я знаю, что, в случае чего, уйду не с царапинами. Если вообще уйду. Но он так грустно сидел один, ха-ха! — Я серьёзно. Он уже сам может о себе позаботиться. Всегда мог. Завтра поговорю об этом с твоим братом. Ему безразличен твой зверинец, но это уже какой-то заповедник. — Я-бе-да, — пропел Ши Цинсюань. — Чужая душа — не игрушка. — Я несу за него ответственность. Разумеется, он не игрушка. — Я не про уборку лотка, ты… — Подожди. Слабое колыхание. Где-то в голове, вспыхнувшее и угасшее тотчас. — А-Сюань? — Тц! — Ши Цинсюань поднял палец. Никаких колыханий. То, бесспорно, было схоже с тихим гудением сбитой духовной связи, но отчего-то кратким. Словно кто-то настроился на канал, сразу же его оборвав. — Брат позвал домой, — Ши Цинсюань вспорхнул со стула. — До завтра!

***

Ши Цинсюань поскрёб ногтями дверь. — Ваше Превосходительство? Вы в порядке? — Блядь, в полном. Что ж, по крайней мере, он жив. Страшно, что Ши Цинсюань вдруг допустил мысль об обратном. — Рад слышать! — он прислонился к двери. Не было надежды уловить что-то особенное, помимо слов, но так проще разговаривать. — Как раз вспоминал о вас весь вечер. Дай, думаю, зайду, а то показалось, что кто-то настраивался на связь. Уже за полночь, конечно, потому я был убеждён, что вы спите. Однако… — Тебе, тварь… что-то конкретное надо, или ты поболтать пришёл? — Вы сегодня были не в духе, особенно. Потому я беспокоился, вдруг вы… Ещё грустите. Ошибка. — «Грустите»? — послышался истеричный смешок. — Грущу, сука! Да, чёт настроения нет, день облачный… чай солёный, и всякие промандоговенные… жопопроёбины, как Ваше Превосходительство… доёбываются ежечасно! Речь ровная, однако голос срывается, а фразы затягиваются. Хрипло, и восклицания тихо-сдавленные. Дыхание сбито, или вовсе исчезает. Такого Ши Цинсюань ещё не слышал. Ещё не поздно отступить. — Вас что-то беспокоит? — Ебало меня твоё беспокоит, во сне его… уже вижу, свали к хуям от моей двери. «Как я могу вам помочь?», «Хотите об этом поговорить?», «И вправду облачно было». Все возможные фразы в голове — просто мусор. — В-вам принести воды? Ошибка. Ошибка. Ещё и тон неуверенный. Какая безнадёжная ошибка. — Чёрной, сука! В бутылке, чтоб… я тебе ей о бошку… уебал, ветрогонка ссаная. А лучше брата… сразу тащи, пусть тоже меня пожалеет! Сейчас не место волнению. Холодное сочувствие, никакого волнения. Ши Цинсюань здесь для поддержки, а не обратной тревоги. Но обычно он к диалогу готов, и не требуется решать всё за считанные секунды. — Я был бы… так, блядь, рад… О чём он? За это следует уцепиться, или это сарказм к прошлой фразе? — Чему вы были бы рады? Мин И, кажется, хотел что-то ответить, но из-за двери донеслось только хриплое рыдание, которое тотчас прервалось. Глухой стук и скребущие ногти — удар об пол или о другую поверхность. По крайней мере, не о себя. Мин И часто царапает стены, особенно в приступах головокружения. Отучился поедать землю, и то хорошо. Если он что-то хотел сказать, лучше тихонько молчать и ненавязчиво напоминать о своём присутствии. Ши Цинсюань решил ждать — наскоро обдумать все возможные варианты развития диалога и дать Мин И понять, что Повелитель Ветров рядом. Потому в ближайшую минуту он только иногда скрёб пальцем дверь: достаточно тихо, чтобы не раздражать, и достаточно громко, чтобы вторить царапаньям пола Мин И. — Вот скажи… — донеслось из-за двери. Еле слышно, и, если бы не судорожное сглатывание, Ши Цинсюань бы удивился такому дружелюбному голосу. Но то нисколько не было дружелюбием, точно нет. — У меня лицо… Выразител… запомин-нающееся? Какой ответ он ждёт? Оно совершенно точно выразительное и запоминающееся. Правда, за самые первые годы после возвращения Мин И на Небеса, Ши Цинсюань успел забыть его лицо, ведь к тому времени они виделись всего раз — при встрече после Черновода. Но черты в памяти оставались — сомнений нет, он бы узнал его потом, если бы случайно встретил. Зачем Мин И это спрашивает и, что самое главное, какой ответ окажется правильным? — Да?.. — Тогда скажи мне… Какого хера под моей дверью ты? Здесь даже правильного или неправильного ответа не найти. Нужно было сказать «нет». — А кто вам нужен? Последовавшее тихое: «Никто» сопроводилось новым скрежетом о поверхность. Пока царапает пол, а не себя, Ши Цинсюань не потребует открыть дверь и навязываться не станет. Но какое-то смутное сомнение в душе твердило, что Ши Цинсюань должен войти внутрь уже сейчас, пусть и без видимой на то причины. Он никогда не смел нарушать личное пространство Мин И, не прощупав заранее почву, не подготовив пути отступления, и вообще не нарушал его больше, чем обращением издалека, из-за ограды или на улице. Ни в какой иной ситуации ему бы и в голову не пришло заходить к тому в комнату, ведь это не просто бестактность или проникновение на чужую враждебную территорию. Эта территория вовсе не принадлежит Повелителю Земли, в том-то беда и заключается. Мин И дёргается от каждого шороха куста в собственном саду, от колыханий занавески в комнате, он нигде и никогда не чувствует себя в безопасности, сколько его ни прикармливай. И уж тем более он боится приближения другого человека или бога. Но Ши Цинсюань был уверен, что сейчас войти нужно. Он останавливал себя: ведь лучше пока дать Мин И успокоиться, потому как из-за двери доносятся только рыдания и скрежет ногтей. Пусть переживёт этот всплеск в собственном пространстве, и только потом Ши Цинсюань вновь напомнит о себе, и, быть может, даже посмеет войти внутрь. После истеричного выплеска должно прийти опустошение, и тогда нужно будет оказаться рядом, чтобы Мин И не проассоциировал случайно присутствие Ши Цинсюаня с болью, а, напротив, получил поощрение за спокойствие. Однако среди приглушённых — вероятно, рукой — рыданий, раздался звук, пробравший Ши Цинсюаня до дрожи. Отчётливый хруст, и следом за ним второй. Тотчас вспомнился неестественно изогнутый палец, замеченный у Мин И этим вечером. — Ваше Превосходительство! — неожиданно для себя воскликнул Ши Цинсюань. — Позвольте мне войти! В ответ вперемешку со слезами полился поток ругательств, но их было толком не разобрать, и они растворились за другим хрустом — звонким, громче прежних, гораздо. Но таким же «тонким», потому, скорее всего, то вновь оказались пальцы. Почему настолько громче?.. Звук отвратителен, это просто невозможно слушать бесстрастно! Как бы Ши Цинсюань ни пытался сохранять хладнокровие в голосе, оно совсем не получалось. — Позвольте мне войти, — дрогнувшим голосом повторил он. — Убирайся, — всхлипнул Мин И, — уйди от меня, я прошу тебя, уходи. Ещё один звонкий оглушительный хруст, и Ши Цинсюань стиснул зубы — он захотел заткнуть уши, только чтобы не слышать, чтобы притвориться, что не слышал ничего. — Я хочу вам помочь, — пробормотал он, сдерживая волнение. Как помочь?.. Водой, светским разговором и дружелюбной улыбкой? Схватить его руки, чтобы он перестал увечить себя — и иметь дело с неуравновешенным стихийным богом? Посидеть рядом, не только слушая хруст, но и рассматривая ломающиеся пальцы? Он не мог вынести взгляда Мин И ещё этим вечером — как он посмотрит в глаза сейчас? — Уйди, пожалуйста, Ветер, уйди, отстань от меня, умоляю, уйди — тихо повторял тот. Мин И никогда не называл его Ветром. Не то что по имени, он готов был перечислить все мыслимые оскорбления — пусть раньше никогда и не матерные — но никак иначе не называл. — Позвольте мне войти, и я… Мы что-нибудь придумаем. Хотите, можете высказать мне что-нибудь в лицо? Хотите? Я сделаю что угодно, только перестаньте, я… — что-нибудь, что-нибудь. — Я не могу твой голос твоё лицо, убирайся к чёрту, Ветер, оставь меня в покое… Смутная догадка промелькнула: войти уже дозволено. Ши Цинсюань дрожащей рукой потянулся к дверной ручке. Вся былая решимость сейчас отхлынула — никакие рыдания и хруст за ней не стоят того, чтобы приблизиться к этому существу. Раньше, если оно не пряталось за деревом, то могло припасть к ограде, смеясь и протягивая руку к Ши Цинсюаню, подманивая подойти. У него нет клыков, но Ши Цинсюань никогда не сомневался, что оно не задумываясь перегрызёт горло. Веера с собой он не взял, как не взял и бритвы, как и осколотой бутылки, а с голыми руками он бессилен. Если у существа артефакт с собой, то лопата запросто перерубит кость. Если одна лапа ещё в порядке, то ей оно легко свернёт шею. Их больше не разделит ограда, сейчас ограда — дверь, и Ши Цинсюань слишком самонадеянно тянет её ручку вниз. — Не смей! — отчаянное горькое восклицание, от пронзительности которого затряслись ноги. — Убирайся отсюда, оставь меня, Ветер, не смей… Третий раз — нельзя больше медлить. Ши Цинсюань щёлкнул ручкой, опустив её до предела, и приоткрыл дверь — она оказалась не заперта. На трясущихся ногах он вступил в комнату, которая оказалась немногим светлей мрачного коридора. Рядом с лицом в стену со страшным звоном врезалась лопата, лезвие которой вошло в камень наполовину, застряв там. Ши Цинсюань метнулся внутрь рывком, и тотчас толкнул дверь за собой. Он прижался к ней спиной, и она безысходно захлопнулась, оставляя Ши Цинсюаня в этой клетке наедине с Мин И. По крайней мере, лопата из игры вышла, ещё дребезжа от вложенной в бросок энергии. Так они прежде не играли. — В-ваше Превосх… Отчего-то в памяти промелькнул тот вопрос про запоминающееся лицо. Если бы Ши Цинсюань не знал наверняка, что в угол комнаты забился именно Мин И, он бы ни за что не понял, что это такое. Он размышлял перед входом о «существе», и подобный образ сейчас предстал перед ним, отбивая всякое желание издавать хоть какие-то звуки. И уж тем более приближаться. Беспокойство за пальцы оказалось просто смешным — Ши Цинсюань бы рассмеялся, если бы не замер в ужасе. Но всё же нервный смешок застрял где-то в груди, перейдя в участившееся дыхание. Однако дышать в присутствии Мин И опасно. Ши Цинсюань боялся, что его помутнит от вида сломанных пальцев, но сейчас тошнота обуяла всё тело целиком — он молился, чтобы его не стошнило прямо на месте. Согнувшийся пополам в углу, дрожащий всем телом, Мин И был в каком-то рванье. Возможно, в коротком исподнем одеянии, однако различить, где начиналась рваная ткань, а где — рваная кожа, с первого взгляда было сложно. Так же сложно было понять, где изодранная или изрезанная кожа переходила в ожоги, чёрно-бурыми пятнами покрывавшие руки вплоть до плечей, уходя под спавший тёмный ворот к груди. Кожа шеи же была разорвана в нескольких местах — не ногтями, но словно крюком, и из-за плача, содрогавшего горло, кровь текла беспрерывно. Что творилось под одеянием — неясно, потому как из-под солнечного сплетения торчали какие-то спицы, а ткань скрывала всё, кроме покрасневших коленей. Они были словно бы и в порядке, только ободраны до царапин, и ожоги редкими пятнами переходили к грязным стопам. Пальцы ног были изрезаны, однако редкими полосами, и гораздо заметней были стопы, будто стёртые наждаком. Правая кисть казалась неестественно вывернутой, но переломлена не была. Рука кровоточила повсюду от предплечья, и за подтёками было не разобрать ран. Хрустел он точно этими пальцами, потому как все были безвольно искривлены. Левая рука в порядке — ей он обхватывал опиравшуюся о пол правую, в районе локтя. Лицо было грязным и частично скрывалось слипшимися волосами, льнувшими к истерзанной шее. Какой же он тощий. Ноги как палки, от чего ещё трудней принимать его за человеческое существо. Та рука, которой Мин И опирался о пол, дрожала. Он тяжело дышал, подавляя плач, но взгляд его оставался недвижим. Его лицо было… странным. Знакомым, но напоминавшим не самого Мин И. На какие-то мгновения оно таким и оставалось — чужим, до ужаса знакомым. Прежнего озлобленного взгляда не было, вместо него задержалось смятение. Ши Цинсюань встречал за эти годы его смятение? В памяти из близкого только страх. А это растерянность, граничащая с каким-то удивлением. Но она обратно сменилась злостью. Ши Цинсюань боялся дальше смотреть в глаза, и бегло окинул взглядом комнату, прекрасно осознавая, что без установленного зрительного контакта он в ещё большей опасности. Хотя представить, что это существо способно выйти из угла, было сложно. Комната совсем не походила ни на какие дворцовые покои. Почти пустая: только стол, занавески и подстилка. Не нужно было входить в поверхностную медитацию, чтобы заметить на бытийном уровне сосредоточения чёрной Ци, сгущавшиеся в углу. Досчатый пол чернел подтёками, мешавшимися с кровью. — Ниже некуда, — сорванным голосом прошептал Мин И. Ши Цинсюань не осмеливался сделать и шага, словно существо было способно различить лишь движения. Оно, дрожавшее от боли и страха, обманчиво казалось беспомощным — ведь как-то же вонзило в стену лопату через всю комнату. На полу поодаль виднелся нож. Всё ещё хуже. — В-ваше… — это не Его Превосходительство. Это не Мин И. Это кто угодно, но не человек и не бог, и даже не демон. Дверь за спиной не заперта, точно не заперта. Если оно хочет, чтобы Ши Цинсюань ушёл, значит, позволит отступить. Но никто не может терпеть такую боль, только всхлипывая и подвывая, и уж тем более никто не может в таком состоянии разговаривать и сохранять рассудок. Если оно способно метнуть лопату, то может и выбраться из угла, или швырнуть нож. Оно дрожит, но порой замирает, как загнанный зверь. Оно всё это время заманивало Ши Цинсюаня к себе, и теперь он в ловушке. Даже смятенный взгляд был только уловкой, подражанием человеку. Нет смысла отступать — существо не хочет, чтобы он ушёл, оно всегда знало, что может разжалобить и завлечь к себе в клетку. Как же Ши Цинсюань глуп. Как же Ши Цинсюань жесток. Все его развлечения жестоки. Все игрушки — душевнобольные боги, а питомец — безумный нечеловек. Небеса долгие годы говорят о Повелителе Ветров как о милосердном божестве, готовом напоить и накормить страждущих, утешить горемычных, подать бедствующим. Ши Цинсюань так часто слышал эти слова, его так часто хвалил за «благотворительность» брат, что он и сам в это поверил. Но вроде и не забывал никогда, что экстатично наслаждается вниманием, что сладостно вздрагивает от одной только мысли: кто-то в нём нуждается. Именно в нём, ни в ком другом — эти обездоленные боги совершенно не способны разговаривать с кем-то ещё, они отвергают общество, общество отвергает их, а находят покой они лишь в улыбке Ши Цинсюаня. А питомец — он и вправду всегда был особенным. Он не осыпал благодарностями, не целовал подол, не хватался за шлейф, но так же безнадёжно нуждался в Ши Цинсюане. Питался не им самим, но едой с его рук. Цедил проклятья, пророчил беды, которые никогда не сбывались и не сбудутся. Весело играл, прикидываясь несчастным, и тотчас тянул когтистую лапу из клетки, истерично смеясь. Сам не подозревал и о мире вокруг — для него существовал только Ши Цинсюань, который мог лишь по своей прихоти оборвать их связь. Ещё недавно Ши Цинсюань бы улыбнулся, размышляя, можно ли приручить питомца так, чтобы он давал себя гладить или — что просто невинная мечта — так же целовал бы подол. За это Ши Цинсюань бы открыто называл его своим любимцем, и всё внимание бы переключилось с игрушек на него. Может, позволил бы целовать руки. Однако сейчас Повелитель Ветров точно лишится рук. Хорошо, если по локоть. — …Замолчи. Это сказал Ши Цинсюань. — Я не могу это слушать, — пролепетал он, — пожалуйста, не нужно. Мин И плакал, словно не от боли — по крайней мере, не телесной, что было просто немыслимо в его состоянии. Горько и жалобно, утирая грязное лицо окровавленной рукой. До этого слёз не было, но сейчас они стуком ударяются об пол, сколько бы он ни утирался. Даже его прежние завывания вынести было легче. Его облик всё так же тошнотворен. Смертельно бледный, костлявые паучьи конечности противоестественны, а волосы точно склизкая тина. Он кривится от каждого движения, бессмысленно трёт мутные слёзы, ещё вечером он казался просто неумытым, но сейчас трудно поверить, что в его теле не завелись насекомые. Даже открытые раны, казалось бы, должны через мгновение явить паразитических личинок. Однако, как бы ни мутило от запаха грязной плоти и каких-то забродивших трав, это всё ещё человек. Который, возможно, когда-то и мог быть богом. — Ну что же ты… — прошептал Ши Цинсюань, шагнув вперёд. Это ведь уловка. Он уже попадался, и вот теперь добровольно идёт снова, хотя может скрыться, должен скрыться. Сколько бы сердце ни обливалось кровью от этого плача, разумней будет судить себя потом, в безопасности, снаружи. Таких лучше жалеть на расстоянии. Сомкнутые в замке руки однако дрожат, невольно размыкаются. Даже страх растворился, ведь, кажется, совсем нет причин бояться несчастного юношу, что способен плакать так безутешно. Мин И не отстраняется, будто не замечает приближения чужого. Если бы заметил, он уже в угол бы вжался или потянулся к ножу. Ши Цинсюань жалеет только, что не брал с собой платка, или воды, или лекарств, он до последнего полагал, что хватит простых слов поддержки. Он был уверен, что вернётся отсюда, но теперь уверенности поубавилось. А этого мальчика даже не обнять, очень хочется обнять, но объятие больше вреда причинит изувеченной коже. И никаких слов не находится, и Ши Цинсюань не знает, зачем опускается рядом с ним на пол. — Д-давай мы сейчас переберёмся на постель, и… И залечим раны, и… Ты ляжешь, и… Напротив мелькнул зловещий взгляд — ловушка. Щека встретилась с мокрым полом, а чужая рука в волосах крепко в него вдавила. Какой же Ши Цинсюань идиот. Занозчатый пол режет щёку. Сердце колотится, из хватки не вырваться, хотя он и не пытается. Сопротивление всё лишь усугубит. Лучше покорно терпеть. По крайней мере, он это заслужил. Не потому, что сам полез в пасть к зверю, и не потому, что был самонадеян с самого начала. Вся эта игра в милосердного бога завела его на плаху, всё его тщеславие и преступная беспечность. И на затылке сейчас не лапа чудовища, а рука униженного им человека, к которому всегда нужно было относиться, как к себе подобному, которого всегда нужно было уважать, а не обращаться как с животным, когда собственные болезни съедают душу. Уже ничего не исправить — давно ничего не исправить, нужно принять своё наказание и послушно склоняться, но не дрожать от страха, теряя всякое достоинство. Рука в волосах дёрнула, заставляя развернуть всё так же вжатую в пол голову. Спокойно смотреть в глаза, спокойно принимать свою участь. — Почему ты так добр ко мне?.. — слабым голосом обратился Мин И. Добр? — Ты ведь даже не… Зачем? Цинсюань, что с тобой не так?.. Боги, что с ним не так? Как он не видит скотского отношения к себе? Мин И не замечал его снисходительности? Проклятого приручения? В душе Повелитель Ветров надеялся, что всё происходит по болезненному согласию. Мин И отчаялся настолько, что закрывал глаза на дрессировку, лишь бы к нему кто-то приходил?.. Нестерпимо хочется раскаяться перед ним, признаться в своей жестокости, рассказать о каждой гнусной мысли, о каждом животном методе. Какой позор, видеть признательность в ответ на подобную низость! Но если сейчас Ши Цинсюань раскается, если озвучит все мерзкие мысли, это добьёт Мин И. Если тот и вправду верит, что Ши Цинсюань поступал так из милосердия, и что он сам заслуживает чьего-то сочувствия и внимания, то разубеждать его в этом сейчас нельзя. Он нашёл себе спасение, и будет бессердечно разбивать его последнюю надежду. Оказывается, ещё не поздно всё исправить. Сейчас важней вовсе не раскаянья, и не душевное состояние Ши Цинсюаня. Сейчас нужно помочь искалеченному божеству, и не позволить страданию продлиться. — Дай мне промыть раны, — произнёс Повелитель Ветров, сдерживая волнение. Нельзя волноваться, нельзя показывать собственную беспомощность. — А потом ты сам регенерируешь их. — Хорошо, — тихо сказал Мин И, отпуская волосы. Как он может в таком состоянии говорить столь солнечно-нежно?.. Ши Цинсюань поднял голову, но взгляд напротив исчез, когда Мин И свернулся на полу, скорчившись от боли. Надо что-то предпринять. — В столе, — проскулил Мин И, пряча лицо за подтянутыми к груди коленями. — Найди. — Сейчас-сейчас, что найти?.. — Ши Цинсюань подобрался к столу, выдвигая ящики в поисках чего-то. Бумаги, бумаги, чёрная Ци, бумаги, чернила, бумаги, опиум. Ему нужен опиум? Отлично. — Это, это тебе нужно? — проговорил Ши Цинсюань, возвращаясь с маленькой склянкой, не имея ни малейшего понятия, как тот привык употреблять — потому что никакого мерного сосуда или ложки поблизости не было, а жидкость внутри была слабо разбавлена. Мин И не ответил, только тяжело дышал. Уже не плакал, дрожал бессильно. Пришлось самостоятельно влить в него густую жидкость. Ши Цинсюань без труда умел на глаз отмерить нужную дозу, и ещё утром это умение его удручало. Ши Цинсюань взглянул на подстилку рядом, и отмёл вариант тащить Мин И на неё. Где в этих коридорах ванная комната? Бежать искать сейчас — оставить Мин И одного. А если его ванная тоже вся Ци чёрной облеплена? Уж не будет ли хуже, если раны обнажатся перед демонической энергией? Мин И оставался в сознании, но постепенно его тело расслаблялось, и дрожь немного затихла. К нему сейчас прикасаться рискованно, однако спасут седативное действие и решимость. — Что ты… — прошептал Мин И, когда Ши Цинсюань поднял его на руки, и пальцы ощутили проступавшую сквозь ткань кровь. Лёгкий. Не воздушная девица, конечно, однако в сравнении с любым мужчиной его роста — ужасающе лёгкий. Ши Цинсюань не заметил, как уже покинул комнату, поддерживая на руках Мин И, но точно замечал, что тот будто становился легче и легче. Вес то возвращался, резко оттягивая руки, то Мин И становился почти что невесомым созданием. Такой холодный. Ведь Мин И должен испытывать жар, малейшее повышение температуры, а не подобный озноб. Это плохо. На улице и без того холодно, приходится прижимать Мин И к себе, в надежде как-то отогреть, но тот слабо дышит и еле-еле отталкивает от себя Ши Цинсюаня. — Мин-ди, не двигайся, всё хорошо, мы скоро дойдём. Мин И старше. Но сейчас, когда он уткнулся лицом в шею, цепляясь пальцами за одежду, Ши Цинсюаню показалось, что к груди прижат ребёнок. Бежать нельзя, только широко шагать, чтобы не растревожить раны. Дворец Ветров и Вод уже недалеко, но каждый шаг длиной в вечность. В такой час все спят. Никого не подпускать. Страх перед чужими передался Ши Цинсюаню: он готов поклясться, что ощутил себя на месте Мин И, и вокруг них враждебный мир, а угроза подстерегает за каждым углом. Если даже такой опасливый бог, как Повелитель Земли, оказался этим миром сломлен, расслабляться нельзя, и главное — нельзя допустить, чтобы какие-то силы извне дотянулись до драгоценного Мин-ди. Разумней было бы отнести его в Небесный Лазарет, но Ши Цинсюань никому бы не доверил к нему приблизиться, так же, как не хотел, чтобы кто-то видел его в этом состоянии. Врачам доводилось и не такое лицезреть, но Мин И столь усердно скрывает свою боль ото всех — он не позволит никому себя коснуться. Во Дворце Ветров и Вод ему не перед кем стыдиться. — Я убью тебя, — еле слышно прошептал Мин И. Отворить ногой дверь, коридоры и коридоры. Лестница, коридор. — Вот так вот, родной, сейчас-сейчас, — в ванной некуда его уложить. В воду рано, рядом усаживать некуда. Пол дощатый, но гладкий. — Мин-ди, сейчас промоем ранки и всё хорошо, и всё спокойно. Прежде расстелить наскоро полотенца, кое-как цепляя их рукой и бросая на пол. После опустить на них Мин И: бережно, предельно аккуратно, чтобы не вонзить глубже спицы под кожей. Боги, бедный мальчик. Благо, опиум возымел какое-то действие, и он не так скулит от боли, как раньше. — Начнём с неприятного, потерпи, — прошептал Ши Цинсюань, распахивая шире ворот Мин И, осматривая спицы. Как тому в голову пришло такое с собой сотворить. Потом нужно отнять у него острые предметы. В его теле всего четыре иглы, могло быть хуже: все только под кожей, выпирая ушком и остриём, словно он шил себя без нити и останавливался на полпути. Прямо посреди солнечного сплетения — глубокий порез, похожий на ножевой. От жутких подтёков и синих пятен кружится голова. Подавить тошноту. Хорошо, что спицы воткнуты не глубоко. Ши Цинсюань забормотал молитвы самому себе, подцепляя первую иглу пальцами и вытягивая — сложно поддаётся, только бы не открыть кровотечение ещё сильней. Наркотический эффект поможет естественной регенерации. Зря, не смочил края раны водой, уберечь от быстро свёртывавшейся из-за опиума крови. Но медлить нельзя: если кожа регенерирует с иглами внутри, придётся тяжелей. — Прости, — выдохнул Ши Цинсюань, рывком вынимая спицу. Оказалось не так уж и трудно, а Мин И сдержанно вздрогнул. — Сейчас. Вторая — её легче, можно и без усилий, угол удобней. Третья — надавить с противоположной стороны и выудить с другой. Четвёртая — ушко никак не достать, приходится тащить с острия, рывком. После каждого извлечения Мин И содрогался резко, но стискивал зубы. — Умница, умница, — шептал Ши Цинсюань, — стойкий мальчик, мой умница. — Да я не чувствую, — еле слышно соврал Мин И, пытаясь свернуться пополам на бок. — Нет-нет-нет, потом так ляжешь, нужно отмыть, ты же с грязью регенерируешь, лежи, — пришлось удержать его за локоть, и Ши Цинсюань через мгновение осознал, что вцепился в обожжённую плоть. Мин И зашипел, но повиновался, отталкивая от себя чужие руки. Ожоги не похожи на свежие, слишком тёмные и сухие. Как давно он этим занимается, не регенерируя самоповреждения в последствии?.. Осмотреть дальше — бегло. Налить воды в кувшин, схватить тонкие полотенца. — Брось меня в воду… — донеслось от Мин И. — И дай опиум. — Не могу сразу в воду, у тебя чёрт знает что на теле, — возразил Ши Цинсюань, промачивая полотенце из кувшина, вытирая обёрнутым в ткань пальцем шею, вокруг рваных ран. Нужно где-то найти лечебную мазь. — Я и так боюсь, что дал тебе слишком много седативного. — Если бы… Ты дал слишком… Я бы спал, а… а не смотрел на твоё тупое… лицо… — Потерпи чуть-чуть, та доза ещё не полностью подействовала. — Я чёртов бог, Цинсюань, ты… Дал мне дозу, как в-воробьишке, ми-и-илому такому… воробьишке… Я знаю, что говорю. — Держи, милый воробьишка, — прошептал Ши Цинсюань, поднося к губам Мин И флакон. — Потом найду тебе из него нормальную настойку. — Да я, — Мин И сглотнул воробьиную дозу, — я ж не ширяться. Если бы я… То сейчас бы не… — Всё-всё, лежи молча, молча. Для регенерации нужно принести воды. Благо, в ванной комнате достать её не составляет труда. Ши Цинсюань зачерпнул из чана ковш, тотчас вернувшись с ним к Мин И, чтобы напоить, пока тот в сознании. — Хвала нашим грешным… — попытался изречь Мин И, когда ему принялись насильно вливать воду. И ждать, поддерживая под затылок, пока он осушит ковш. Мин И пил с такой жадностью, что Ши Цинсюань устыдился: как же раньше нельзя было вспомнить о жажде больного? Одного ковша Мин И не хватило, и качнул головой он только после пятого. Его тело лечилось на одном опиуме с водой, и пока нужно было промывать раны дальше. Вскоре приходилось поливать местами прямо из ковша, чтобы быстрей расправиться с этой грязью и старой кровью, потому как раны после воды затягивались на глазах. Всё ещё мучительно медленно, однако заметно. А чужое присутствие в дверях за спиной не замечать становилось всё сложней, и Ши Цинсюань с обречённым видом обернулся. — Прости, я… На лице брата словно читалось: «Я говорил, что с животными в дом нельзя». Скрещённые руки, опирается о дверной проём и наблюдает. — Ши-ди, — вздохнул он, — чем бы ты тут ни занимался, ты забыл о переломах. Ши Уду вошёл, сразу опускаясь рядом со стороны изувеченной руки, рассматривая. — Дай ему ещё воды, — привычным ровным голосом произнёс он. — Если будет отпираться, влей силой. Потом сбегай за мазью от инфекций, я пока займусь рукой, тут уже почти срослось, будем исправлять. Ты ему энергию передавал, или на одних наркотиках держится? — У меня с собой нет, — тихо бросил Ши Цинсюань, по-настоящему насильно вливая в притихшего Мин И ковш. Тот не сопротивлялся, но сглатывал с трудом. — Сейчас принесу мазь. Ши Цинсюань не успел встать с места, как в его запястье намертво вцепилась рука Мин И. — Милый мой, я скоро вернусь, я только… — рука сжала до резкой боли, от которой он лишь чудом не вскрикнул. — Я т-только… — Значит, обойдётся, и если заразится, будете сами разбираться. Вот ещё одного перелома нам тут не хватало, — Ши Уду сел в позу лотоса, выпрямив спину, и потянул на себя сопротивлявшуюся больную руку Мин И. — Не деритесь, я не Черновод. — Я вижу, — пробормотал тот. — Я, сука, вижу. — А лучше бы закрыли глаза и отвернулись, — сказал Ши Уду, так же не без усилий разворачивая Мин И ладонь. — Срослось уже. Сейчас будет больно. От вида застывших в искажённых углах пальцев Ши Цинсюань сам захотел отвернуться. Но даже если бы он дал слабину и отвёл взгляд, ничто бы не заглушило так хорошо запомнившийся звонкий хруст. Отвлечься помогала невыносимая хватка на онемевшем запястье, которое так и оставалось в плену содрогнувшегося от боли Мин И. — Отпустите Ши-ди, он тут вообще ни при чём, — прохладно произнёс Ши Уду, впрочем, нисколько не настаивая. Вот сейчас лучше бы настоял! — Я в порядке, — всё же соврал Ши Цинсюань. — Плеснуть ещё воды или напоить? — Справится с моей водой. Его вода густо обволакивала палец в запёкшейся крови, который он затем удержал в ровном положении в кулаке, ожидая, пока кости срастутся. — Так точно ровно? — спросил Ши Цинсюань, не желавший молчать в ещё одном бесконечно долгом ожидании. Ши Уду еле заметно кивнул, одним только взглядом. Холодность брата очень красива. Он редко выражает свою заботу открыто — по крайней мере, за последние десятилетия — но тому, кто его знает достаточно хорошо, несложно уловить едва различимую теплоту, которая и придаёт его невозмутимости такое очарование. Ши Цинсюаню всегда было жаль тех, кто не мог по достоинству оценить этот взгляд. Интересно, замечает ли его красоту Мин И? Ведь они в ней очень схожи. Мысли об этом помогли пережить новый хруст. Сейчас Ши Цинсюань поймал себя на некой горечи. Раньше, если Мин И не вздрагивал в беспокойстве и не отстранялся в страхе, то нередко одаривал его ледяным взглядом через прутья ограды. Когда «милосердный» Повелитель Ветров всё же удалялся от клетки, посылая прощальные благословения, он улавливал подобное выражение лица у Мин И. Почему же он уже тогда не задумался и не осудил себя за бесчеловечную снисходительность к «питомцу»? Новый хруст. — Прекратите мучить Ши-ди, — повторил Ши Уду, принимаясь за лечение третьего пальца. — Сами виноваты в своих увечьях, никто больше. Раздался глухой хруст, не пальцев, и Ши Цинсюань не сдержал крика. — Оба терпите, — невозмутимо сказал Ши Уду. — Ты тоже сам виноват. — Я знаю, — Ши Цинсюань никогда не мог похвастаться выдержкой, подобной той, что была у Повелителя Земли. Он просто плаксивый и капризный Повелитель Ветров. Ручьи слёз текут совершенно бесстыже. — Простите меня. — Передо мной тебе не за что извиняться. Твоя ответственность, сам полез. — Я больше так буду, — улыбнулся Ши Цинсюань, утирая глаза рукавом, глядя из-за него на брата. — Ты такой красивый. Даже хватка, сломавшая запястье, ощутимо ослабла. Хорошо, если Мин И всё-таки заметил эту красоту. Потому что сейчас нет лучшего отвлечения от боли, чем лицезрение лёгкой, едва заметной улыбки на холодном лике Повелителя Вод. — Не подлизывайся. И вы тоже, — новый хруст. Ши Цинсюань осторожно высвободил сломанное запястье, но то было ошибкой. От смены положения оно словно загорелось изнутри. Он старался совсем им не шевелить, замыкаясь в боли, и через её морок отдалённо слышал только ласковый голос брата: — …Сейчас всё утихнет, всё пройдёт. Благо, сохранили себе большой палец, и не нужно вправлять его. Худшее уже позади, и вы отлично держались, можете по праву гордиться собой. Остаётся надеяться, что так же стойко вы перенесёте дальнейшие невыразимые страдания, когда я залечу Ши-ди его несчастную руку и он вас безжалостно вымоет, высушит и уложит спать. Постарайтесь не драться хотя бы с ним, я в вас верю. Вы заслужили покой. И не увечьте себя больше, какими бы мотивами вы ни были движимы, это ни к чему хорошему не приведёт. — Вы доказываете обратное, — тихо произнёс Мин И так, словно рассмеялся бы сейчас, будь на это способен. — Если вы называете хорошим то, чем мы на данный момент занимаемся, мне жаль. По секрету скажу, вы можете добиться безраздельного внимания Ши-ди иными способами. Для этого вовсе не обязательно ломать кости себе или ему, вы вольны только позвать его на прогулку. А если ещё и взглянете на него так, как смотрите сейчас на меня, от его безраздельного внимания скрыться будет трудно, потому будьте осторожней. …Не вырывайте руку, ещё не зажило. А вот если взглянете так — то он воспримет это как вызов, потому тоже не советую. …Ши-ди, давай сюда своё запястье. Нечего хныкать, это даже не перелом, обыкновенный вывих. — Вот и славно, вот и… — Ши Цинсюань высоко взвизгнул, когда суставы вернулись в прежнее положение. — Ай-ай-ай, лучше б перелом был, а то б водичкой… — Дай сломаю, — любезно предложил Мин И, прошептав это как на последнем издыхании. — Ломайте что угодно, но уже не в моём присутствии, — сказал брат, поднимаясь с пола. — И чтобы я об этом не знал. Будет вашей маленькой тайной. — …Какая же вы тварь, — Мин И поморщился от заживающих ран, ложась на бок. — Что ж вы сразу не… Почему не сразу?.. — Не очень понимаю, о чём вы. Но да ладно. Ши-ди, разберись дальше. Порядок действий сам определишь, комнату я ему сейчас найду, а под утро чтобы тут было чисто. Не ванная, а топь и трясина. — Тварь, — повторил Мин И, провожая злобным взглядом Ши Уду и царапая доски. — Не вреди больше ногтям, — Ши Цинсюань тут же оказался рядом, насильно удерживая его от получения новых ссадин. — Сейчас отмоем тебя, и я отстану. Мне нужно только снять с тебя… Мин И перевёл тот же злобный взгляд на него: — Попробуй. Судя по его виду, он дорого готов продавать свою жизнь. Или грязь. — Ну что ж ты будешь делать. А таким милым был, когда… Когда что, бессильно скулил в руках? Когда жалобно плакал? Или когда-то тянулся к цветку на тротуаре и ждал месяцами Ши Цинсюаня? Самое близкое слово, которое можно тут подобрать — он был «удобным» для чужой воли, но даже оно подходит с натяжкой. — …когда назвал меня по имени, — сойдёт?.. — Ну просто солнышко. Солнышко готово было выцарапать глаза, но когти промахнулись. Он лишь истощил последние силы и открыл старое кровотечение, и теперь тяжело дышал, глядя исподлобья на врага. Глядя уже мягче, хотя и непонятно, из внезапно тёплых чувств или из очевидного утомления. Он и так потерял много крови, а капли энергии утекали на регенерацию. — Я должен был сейчас спать, — прошипел он, не находя себе сколько-нибудь удобного положения на боку или на животе, ёрзая, по всей видимости, от повсеместной пронзавшей боли. — Мне было бы плевать, что бы вы тут со мной творили. Вторую дозу ты мне не дал. — Да, это было снотворное для моего любовника, вот как удачно забыл ему отдать. Опиум я не успел подобрать с пола, потом поищу свой. Мин-ди, я только ополосну тебя. Тебе же в кровь всякая зараза проникнет, ты ещё и весь в чёрной Ци. Сам просил бросить тебя в воду. — Бросить в воду, а не… ковшом брызгать и спинку тереть. Почему бы… тебе не сбегать за своим грёбаным опиумом, а потом… оставить меня в покое. — Новая доза уже не ускорит твою регенерацию, а только справится с болью и поможет уснуть. Я его тебе дам, как только ты будешь чист, а раны затянуты. Хорошо? — Ты со мной торговаться решил… — обречённо прохрипел Мин И. — Мразь. — Так и есть. Ши Цинсюань паршиво себя чувствовал, когда всё же решился применить силу. Ему не часто приходилось иметь дело с больными, и если он всё же ухаживал за кем-то, уж точно не встречался с таким сопротивлением. Больные могли капризничать и отказываться от лекарств, но понимали, что это не было прихотью Повелителя Ветров. А сейчас казалось, будто Ши Цинсюань просто от нечего делать вздумал мучить Мин И. Конечно, можно было дать ему опиум и уложить спать так, но регенерирующие раны из развороченных открытых теперь походили на поверхностные свежие — словно порез или разрыв случился только-только. И все в старой крови, в поту и грязи, в застоявшейся чёрной Ци и каких-то мутных выделениях повсюду. Если оставить его так, вся дрянь останется в затянувшихся тканях, а ускоренные процессы только быстрей разгонят её по организму. Нет времени промачивать полотенцем или ещё чем каждую рану. Когда нужно было снять с Мин И его тряпки, он отбивался так вяло и беспомощно, что Ши Цинсюань почувствовал себя ещё хуже. И чем больше тот сопротивлялся, тем больше ран открывалось по-новой, потому Ши Цинсюань поймал себя на жуткой мысли, что лучше бы Мин И потерял сознание от потери крови. Возможно, тот и сам этого добивался. Кажется, тогда он наносил себе порезы нарочно вдали от вен, повреждая в основном сам кожный покров, какими-то дёрганными следами, и теперь несомненно об этом жалел. Глубокий порез в солнечном сплетении затянулся быстрей, и Повелитель Ветров вновь вознёс себе молитвы, чтобы всё не усложнилось внутренними повреждениями. Он бегло оглядел Мин И в поверхностной медитации, ужаснувшись количеству скопившейся в ранах чёрной Ци. Он случайно заметил духовное ядро — даже не входя в медитацию глубже, что странно. Небеса, если Мин И черпает энергию отсюда, неудивительно, что страдает сбоями в циркуляции! Даже у Средних дела обстояли лучше. Сложно представить, как он вообще развил его до бессмертия. Свечение тусклое, еле пульсирующее, но… Чарующе красивое. Не отвлекаться. Поместить Мин И в чан с водой было, на удивление, не так сложно, хотя Ши Цинсюань уже готов был затаскивать его туда силой. Мин И лишь издал расслабленный вздох, чуть не уйдя под воду с головой. Времени на промедление не было — Ши Цинсюань тотчас открыл сливную трубу, отрегулировав уровень воды до еле глубокой лужи. Нельзя же сидеть по шею в грязной кровавой мути. Мин И огорчённо проскулил: «Куда…», прощаясь с утекающей водой. — Ты лишил меня всего… — он пытался погрузиться хоть в эту лужу. — Ещё не всего, — не согласился Ши Цинсюань, хватая вместо мочалки мягкое полотенце. Да поможет решимость. — Сейчас буду лишать грязи. Готовься, воробей. — Будь со мной нежен… — саркастично протянул Мин И, покорно отдавая бессильную руку. Он еле сидел, прислонившись к краю чана, положив голову себе на плечо. Закрыл глаза, усмиряя дыхание. Дрожал как от холода, поверхность тела из ледяной превратилась в объятую жаром. Раны больше не кровоточили, словно застыли, едва заметно затягиваясь. — Боги, я просто хочу отключиться. Твоё снотворное ни к чёрту. Облей ещё водой. — Сейчас, — отвлекаясь от заживающей руки, Ши Цинсюань плеснул ковшом. Только бы не навредило ране в груди. Хотя она уже видоизменилась, и теперь выглядела гораздо лучше. Как только Ши Цинсюань отмыл последние засохшие пятна крови, Мин И отдёрнул руку, уронив её в воду, но вторую взять позволил. Старые ожоги на обеих тоже подлечивались, и приходилось снимать с них отмерший слой кожи. — Земля — крестьянам, опиум — воробьям… — шептал Мин И, закрыв глаза. Ши Цинсюань боялся, что, когда полотенце-мочалка перейдёт к груди, Мин И вспомнит о более-менее здоровых руках и пустит их в ход, однако тот лишь спокойно принимал свою участь, сомкнув веки и пытаясь заснуть. Возможно, и вправду проваливался в сон, потому что на обращения огрызался безразличным шёпотом, а вскоре и вовсе игнорировал всё вокруг, тихонько прикорнув у края чана. И наконец успокоился, когда Ши Цинсюань позволил набрать уровень воды до половины. Подчистить заживающие раны на груди получилось быстро, хотя Мин И всё равно вздрагивал от прикосновений. Вряд ли от боли, потому что прикосновения полотенца приходились уже не на раненую кожу. Время от времени он словно бы пробуждался ото сна, для порядка изрекая бессвязные злые фразы, и снова утихал. Никогда не было уверенности, спит ли Мин И взаправду, отключаясь на минуту или две, но в какой-то момент Ши Цинсюань отвлёкся, заглянув в его лицо, и замер: как же Мин И красив, когда спокоен. Несомненно, наконец уснул. Ши Цинсюань, покончив с зажившей шеей, даже решился отыскать рядом мыло и мочалку, пустив их в ход уже без прямой необходимости, только чтобы наверняка разделаться с остатками пота и бытовой грязи. Проявлял неосторожность, отвлекаясь на неотразимую безмятежность Мин И — боги, если бы он раньше её увидел, чёрт знает, какие бы чувства испытал. Однако в сложившихся обстоятельствах он позволил себе лишь радоваться долгожданному покою несчастного юноши. Запах немытого тела распространялся на ванную комнату так, словно Ши Цинсюань вскрывал гнойники, причём попутно бросая камни в бурлящие метановые пузыри весеннего болота. Мин И всегда был чист, за исключением волос, потому оставалось только догадываться, как глубоко он пребывал в такой тоске, что теперь выплеснулась в самоувечья и полное запущение. Чёрную Ци следует потом удалить хоть бы травяным отваром пяти элементов, но не внутрь — заражённому такое лекарство только навредит без должной подготовки. Тело в руках не было безвольным, даже во сне Мин И стремился свернуться в защитный клубок, и мышцы местами были напряжены, как у бодрствующего человека. Развернуть его из клубка оказывалось нелегко, но в нём тело быстрей залечивалось, хотя и стремилось вновь уйти под воду. Не желая препятствовать усиленной регенерации, Ши Цинсюань отмывал спину, и боялся глядеть на волосы — вряд ли им можно будет вернуть надлежащий вид. Даже если этот спутанный комок длинных, когда-то казавшихся шелковистыми, волос вымыть лучшими средствами, ничто не изгонит из них застоявшуюся чёрную Ци, и ничто не распутает их без повреждений. — Прости меня, — прошептал Ши Цинсюань, решаясь на тяжкое преступление, выискивая в шкатулке у зеркала ножницы. — Прости меня, пожалуйста. Мин И сможет их восстановить, когда восстановится сам. Мин И слаб, но ему можно помочь, физически и душевно. Мин И не убьёт за такое. В этом убеждал себя Ши Цинсюань, чтобы ножницы в руке не дрогнули, и лишь за несколько траурных скрежетов в волосах они увенчали его преступление прощальным щелчком. Длинная отрезанная пакля волос задымилась застойной чёрной Ци, словно больная отравленная змея в заброшенных кладбищенских землях. Страшно представить, как божество могло превратить своё тело в подобный рассадник заразы. Когда Ши Цинсюань подлечивал и мыл Мин И, он добросовестно закрывал глаза на эту гадость в ранах. Гнушаться чужой болезнью нельзя, тем более, когда она — материальное воплощение душевных мук. Но теперь, когда этот отрезанный зловонный хлыст перестал быть частью Мин И, Ши Цинсюаню дозволено скривиться от омерзения. Только бы не стошнило. Лучше вовсе не глядеть. Регенерация Мин И тем временем уже занималась верхними слоями кожи, и можно было продолжить омовение. Боязно прикасаться сильным нажимом мочалки, будто кости, рябью выпирающие из-под бледной кожи, от этого могут сломаться. Бог, конечно, крепче, чем кажется, однако Ши Цинсюань сдерживался, чтобы не драить отчаянно слои многомесячной грязи. Как Повелитель Ветров только допустил это. Речь уже не об ответственности за приручённого зверя, такие ассоциации отныне непозволительны. Речь о простом сострадании: прежде Ши Цинсюань наблюдал периодичную неухоженность Мин И, зная о болезни, но полностью её обесценивая! Не нужно быть душевным врачом, чтобы понять терзания искалеченного божества, и не сводить всё к животным проявлениям. Ши Цинсюаню нравилось принижать и без того приниженных, иных объяснений не найти. Конечно, оказаться почитаемым за фальшивое милосердие тоже было приятно. Однако сейчас Ши Цинсюань понял, что, даже не будь он окружён восхвалениями и благодарностями, подвергнись он порицанию, всё одно продолжал бы заниматься подобным животноводством. И стоит внести уточнение: ему нравилось принижать тех приниженных, кто прежде стоял выше него, кто некогда был подобен чужеродному высшему обществу вокруг. Бедный мальчик в его руках — благодетельный небожитель, в прошлом могущественный стихийный бог, взявшийся расследовать темнейшие края троецарственных земель, не страшась даже Бедствия. За столько лет ему пришлось повидать всякое, однако сломался он лишь будучи пойманным в ловушку, подвергнувшись немыслимым истязаниям. И даже после плена он, еле на ногах держась от головокружений и морального истощения, исполнял предписанный небесный долг дальше, отвлекаясь только на надоедливого Повелителя Ветров по ту сторону ограды. Поставить его или другого сломанного бога ниже себя? Прелестница Небес не замечал в том ничего дурного. К Ши Цинсюаню небожители Верхних Небес относились, как к неразумному смертному. Ниже смертного — только звери, с которыми любой «сломанный» имеет множество общих черт. Но настоящих собак на псарне дразнить неинтересно и глупо, а глядеть в полные ненависти глаза Мин И — очень даже занимательно. Всё это Ши Цинсюань понял только в последний момент, когда жертве «ниже некуда» было падать. Только когда он сам столкнулся с опасностью лицом к лицу, а трусливое осознание пришло к нему из трясущихся ног и «запертой» клетки. Кажется, даже если бы Мин И покончил с собой этой ночью, Ши Цинсюань бы не задумался о своих поступках так, как задумался о них в момент опасности. От столкновения с собственной ущербностью хотелось горько расплакаться. Ещё горше было то, что расплакаться хотелось за себя; но проливать слёзы по такой уродливой душе нельзя. Небеса, да имей Ши Цинсюань раньше хоть малейшее понимание своей жестокости, он казался бы выше в собственных глазах! Куда «достойней» видеть своё уродство и вершить злодеяния осознанно, нежели вслепую калечить окружающих собственной пробившей дно самооценкой. Не только слава Ши Цинсюаня идёт впереди него самого, даже его поступки обгоняют мысли. Даже сейчас он прежде ринулся помочь Мин И регенерировать, не обдумав толком ничего. Разумней было бы и вправду отнести его в лазарет, или, на крайний случай, расспросить подробней брата, уломать его помочь. Но отступать нельзя. Да отступить бы и не вышло — Ши Цинсюань задумчиво трёт мочалкой, осторожно отмывая грязь с лица божества. Ши Цинсюаня сейчас никто бы не смог и силой оттащить от несчастного. Как больно смотреть на впалые щёки и тёмные веки, незалеченные серые губы и следы от морщин на лбу. И как странно наблюдать поразительное сочетание измождённых черт с чарующим спокойствием. Это не ледяное спокойствие, оно благословенно. Оно так странно сочетается с мертвенной бледностью, ведь черты живые. Убрать изнурённый мрак с лица — до чего же выйдет прекрасный юноша. Нелегко будет наблюдать потом его привычную тоску, зная, что поистине он выглядит иначе. Если ещё не поздно что-то исправить, нужно хоть раз прежде подумать, и после действовать.

***

      Молоко с мёдом поставить рядом с едой на стол. Только теперь можно выдохнуть и обернуться на Мин И. Тот свернулся под одеялом на постели, чистый и согревшийся, и спокойно спал. Жар наконец его отпустил. Его жар прежде очень беспокоил Ши Цинсюаня — вдруг какая-то зараза всё же проникла так глубоко, что вычищать снаружи было поздно. Три часа Мин И то дрожал в холодном ознобе, то ворочался как в огне, словно во сне спустился в ад. Но теперь всё, кажется, пришло в норму. Если чёрная Ци или простая смертная зараза и желала навредить ему, то он уже с ней справился. — Умничка, — прошептал Ши Цинсюань, садясь у постели на полу. — Всё вынес, такой умничка. Нужно принять то, что ещё не раз Ши Цинсюаню случится видеть слёзы Мин И, а о тоске или злобе и говорить нечего. Принять, но не смириться, с таким Ши Цинсюань ни в коем случае не будет мириться. До чего было бы чудесно, если бы Мин И больше никогда в жизни не хмурился. — Надо ж ему было себя так довести, — вполголоса сказал брат, умывая руки у окна. — Нелегко будет восстанавливать циркуляцию. — Даже я с такими чёрными выплесками ещё не имел дела, — вздохнул Ши Цинсюань. — Но он будет посильней меня. — Нужно подыскать духовного лекаря, займись этим потом. Когда очнётся, скажи ему, что пару недель отдыха ему выделят. — У него так мало слуг. Они же не потянут сами. — Разумеется, не потянут. Как я понял от Линвэнь, Мин И берётся и за прямые обязанности стихийного бога, и за планирование, и за сортировку. И за какие-то молитвы голыми руками цепляется, зачем-то. По снам ходит. — Оно может явиться кому-то во сне?.. — в ужасе прошептал Ши Цинсюань. — Вот это вот? — Не терплю твоего хамства. Да, к детям. Ши Цинсюань, какими бы смешанными чувствами он ни проникся к Мин И, еле сдерживался от того, чтобы не озвучить вслух мысли. Но взгляд брата ясно давал понять, что некоторые мысли нужно придержать себе, даже если Мин И подобной насмешки не услышит. — Нет же, просто… — «с такими божествами в сновидениях Пустословы не нужны». — Если тебе нечего сказать хорошего, не открывай рта. Как бы то ни было, — брат потёр переносицу, — какие-то поручения ещё можно передать слугам. Но на юге междоусобицы, на севере войны, где-то элементарно нужны знамения или покровительство. Его должно подменить стихийное божество, — он многозначительно взглянул. — …Я же сам толком не умею. Даже если очень постараюсь, как бы хуже не стало! Я только бед посею. Я могу попробо… — От тебя ничего и не требуется. Мне бы в мысли не пришло поручать это тебе. — Ши-сюн, я тоже мо… — Не «Ши-сюн», а «Ваше Превосходительство Повелитель Земли». Сидите тут оба, мне нужно за этим посетить Линвэнь, — брат направился к двери. — Хорошо, Ваше Превосходительство Повелитель Земли, — улыбнулся Ши Цинсюань. — Удивлён, что принять чужое имя так легко. — Ничего удивительного. Оставшись с Мин И наедине, Ши Цинсюань расслабился. Пожалуй, впервые в жизни он расслабился в присутствии Мин И. Сколько бы он ни изображал из себя невозмутимо-приветливого Повелителя Ветров за оградой, веер всегда оставался наготове. А сейчас в веере нужды нет — лежит без дела на столе. Скорей бы можно было расслабиться, чтоб при этом Мин И хотя бы находился в сознании. Но для этого нужно добиться спокойствия самого Мин И, и уж только потом рассчитывать на обычное человеческое общение. — Ты мой воробьишка, — Ши Цинсюань пододвинулся ближе на полу, опуская голову на край постели. — Ну и что с тобой делать? …А ведь Ши Цинсюань ничем ему не обязан. Если Мин И отдохнёт пару недель за счёт Дворца Ветров и Вод, а потом вернётся в свою рутину, это будет честно. Повелитель Ветров, какими бы мыслями себя ни развлекал былые годы, всё же не причинил Мин И никакого зла. Потому отдых будет расплатой за мерзкие мысли, и этого хватит с верхом. Он не должен искупать никакой вины — вины просто нет. Ши Цинсюань, в конце концов, не был ответственен за саму привязанность Мин И. Горько, что так вышло, и потерянный бог уцепился за того единственного, кому было на него не наплевать. Но Ши Цинсюань не то что обещаний не давал, в разговорах он ведь только и открещивался ото всяких «наименований» их отношений. Это Мин И любил мрачно взглянуть из-за плеча, и вместо приветствия выдать: «Мой лучший друг явился». У Ши Цинсюаня не было манеры распространяться о подробностях своих бесед со сломанными богами, и то, что было сказано один на один, больше нигде не звучало. Профессиональная этика или безразличие, тут уж неясно. Однако Ши Цинсюань пошутил однажды, на какой-то из своих прогулок с приятелями, про своего «лучшего друга». Мол, один из моих цыпляток счёл, что я ему лучший друг — тот самый, диковатый. Ши Цинсюань не уточнял ни имени, ни чина, лишь нарекал сломанных богов кличками. Про диковатого «зверька» слышали многие приятели, потому по достоинству оценили юмор ситуации. Но как только они рассмеялись, Ши Цинсюань пожалел о своих словах. «Лучший друг» — звучит так по-детски, так глупо. Ладно, «ближайший друг» или «самый дорогой друг», и то неуместно. Разумеется, Мин И вкладывал в свои слова львиную долю сарказма, и нарочно употребил такой нелепый термин. Однако, всерьёз он говорил или издевался, это неважно. И совсем не смешно. Итак, Ши Цинсюань не обязан иметь дело с чужой привязанностью, ко всему прочему основанной на встречах раз в месяц или реже. Не было обещаний. Не было вреда — Мин И, напротив, читал и гулял, отучился есть землю и привык смотреть в глаза дольше десяти секунд. Мин И сам виноват в своих вчерашних увечьях. Хотел привлечь внимание? Привлёк. Печально, что не знал иного способа. Но и в его душевной болезни — вины Ши Цинсюаня также нет. Мин И жалок. Это не пренебрежение, это факт. Раскроить себя вдоль и поперёк, чтобы вымолить внимание малознакомого человека — как же нужно растоптать достоинство. Да, снова печально, и снова Ши Цинсюань тут ни при чём. Он и не давал поводов думать, что ему будет не всё равно, хоть там сломанный бог удавится. Мин И сам домыслил, что Повелитель Ветров… Нет же. Ши Цинсюаню не было всё равно. И он дал об этом знать, предоставив пароль духовной связи. «Жалок»? Стойкости Мин И можно позавидовать. «Виноват в собственных увечьях»? Это слова брата, это не слова Ши Цинсюаня. Мин И пребывал отнюдь не в здравом рассудке, когда резал себя. А если уж искать виноватых, списывать всё надо на тех, кто растоптал достоинство Мин И. Но сейчас не следует бегать и искать, кто ему там какой синяк поставил, а кто изничтожил его душу. Обвинениями и местью Мин И не помочь. А Ши Цинсюань очень хочет ему помочь. Не из долгов за зверинец, не из развлечения, не из великой привязанности. Тот же импульс, который заставил подойти к плачущему Мин И в клетке, вернулся, и напоминает о сострадании. О каких долгах и обвинениях может идти речь, если сердце бьётся чаще при одном взгляде на этот спящий клубок! Как же счастлив был Ши Цинсюань, когда от ран остались лишь бледные следы, когда Мин И оказался добела чист, когда свернулся под одеялом, чуть не пленив руку Повелителя Ветров! Ши Цинсюаню нравилось то чувство, придавшее небывалую уверенность — необходимость укрыть Мин-ди, прижать к себе и больше никому не позволить над ним издеваться. Как вообще можно предпочесть этому божественному чувству какую-то высокомерную жалость? К тому же, очень хочется попробовать любить Мин И. До «лучших друзей» тут далековато будет, и вообще ни к чему, но кто знает! А любить его может быть проще, чем кажется. Ши Цинсюань мало вглядывался в него эти годы, но не был совсем уж слеп! Не умиление, но восхищение вызывает этот нежный бог, со всеми его цветочками и добрыми книжками, с неловким дружелюбием к прислуге и со святой уверенностью, что его «лучший друг» приходит к нему точно не для самоутверждения. Подумать только, Мин И верил, что он нужен малознакомому чиновнику. И никогда не ставил себя ниже Ши Цинсюаня, не обращая внимания на характер подачек и приманок. Думал, что они от чистого сердца? Вообще, некоторые сломанные боги воспринимали любые подачки извне, как должное. Словно это не Ши Цинсюань их одаривал, а искалечивший их мир вдруг возмещал ущерб, восстанавливая какую-то справедливость. Мин И же не путал мир и Ши Цинсюаня. Поначалу казалось, что это Повелитель Ветров ему чем-то обязан, просто смешно. Но казалось так именно поначалу. И из материальных вещей Мин И не требовал ничего, кроме книжек — собственных, вместо библиотечных. А вот до внимания Ши Цинсюаня он тянулся совсем иначе, без требований, словно робко дёргал за рукав. Причём, «дёрнув», сразу отворачивался и делал вид, что ничего не было. Это происходило, конечно, в переносном смысле, пусть отворачивался он и в прямом, а редкие дружелюбные фразы тонули в язвительности. Он знал о Повелительнице Ветров гораздо больше, чем знал любой другой небожитель, и пользовался этим, подыскивая новые способы задеть. Забавно, что с прислугой, у которой не было бы иного выхода, кроме как терпеть замашки высшего чиновника, Мин И обращался мягко. Разговаривал, конечно, на расстоянии десяти шагов, что-то шепча себе под нос, но держался бесстрастно, переживая свои срывы только в комнате. И вот слуги, повязанные с ним долгом, удостаивались его сдержанности, а Ши Цинсюань, который в любой момент мог уйти, получал лишь ненависть. Как же отчаянно Мин И избегал мысли, что он может быть кому-то нужен, и как искренне в это верил. Пытался отвадить от себя всеми силами. Теперь, после того наивного вопроса, почему же «Цинсюань» так добр, всё стало понятней. Этот недоумённый, удивительно нежный голос никак не выветривается из головы. Если говорят, что злой человек первым делом выискивает в другом зло, значит, добрый так же ненароком судит всех по себе? Может ли оказаться, что эта робкая чистая вера Мин И в чужое добросердечие — отражение его собственной души? Ох, мало вылечить его телесно. Чтобы добраться до этой предполагаемой чистой души, нужно прежде вернуть ему любовь к жизни. Желание добраться до неё всё растёт. Ши Цинсюань отвлёкся от мыслей, прервав созерцание спящего божества, вспомнив о еде на столе. Мин И может очнуться в любой момент, потому нужно разогревать миску каждые полчаса. Ведь будет грустно, если он проснётся, а еда окажется холодной. Грея в руках миску, Ши Цинсюань улыбался собственным мыслям. Как же хочется, чтобы это прекрасное чувство никогда не уходило. Оно уйдёт, рано или поздно. Однажды оно надоест. Ши Цинсюаню всё всегда надоедает. Из каждого десятилетия своего жизненного пути он пытается вычерпать всё новые развлечения, скребёт по пустым стенкам исчерпанных интересов, а затем подыскивает другие. Ему бы и зверинец вскоре надоел. Как же хорошо, что Ши Цинсюань покончил с этим вот так, осознав свою жестокость, а не просто выкинув наскучившие игрушки. Что с человеком делает скука. Мин И ошибался, когда сказал, что падать ниже некуда — он бы упал ниже, только если бы направил ненависть на мир вокруг. А вот Ши Цинсюань своими развлечениями дно всё-таки пробил. Исправляться никогда не поздно. Пусть это прекрасное чувство дарить любовь уйдёт, пусть однажды Ши Цинсюаню до тошноты наскучит скрестись в душу Мин И (которая добра и чиста лишь в предположении!), пусть он потратит на это не один год, но он не прекратит стараться и не отступит. Не слишком ли поспешные решения он принимает?.. Нет, Ши Цинсюань должен принести что-то в мир. Может, истинное благословение Повелитель Ветров сотворит, подарив кому-то любовь к жизни — а, значит, и саму жизнь. Так поступали древние божества, так поступают великие люди, так посту… Куда это он намылился. Вот стоило же на миг отвернуться к столу, как краешек глаза уловил движение. И движением, конечно, оказался Мин И, влекомый твёрдым намерением сбежать. Замер, одной ногой на подоконнике, одной рукой на раскрытой ставне. Смотрит почему-то удивлённо, словно Ши Цинсюань — последний, кого можно встретить во Дворце Ветров и Вод. Чего-то ждёт. Ши Цинсюань тоже чего-то ждёт, не менее ошарашенно, словно Мин И — последний, кто захочет сбегать из Дворца Ветров и Вод. Беглец выглядит странно. Кожа здоровей оттенком, лицо не такое осунувшееся. Обрезанные волосы до плеч. Ему идёт бирюзовый цвет. Его… Поддержать? Сказать, что всё хорошо?.. Признаться, как хочется его залюбить изо всех сил ни с того ни с сего? Спросить, правда ли он считал Ши Цинсюаня своим другом? Предложить покушать из раскалённой миски (руки жжёт, руки жжёт)? Поговорить о политике? Молчание затянулось. — Хворобей, — произносит Мин И, не шелохнувшись. — А? — Я — хворобьишка, — сглатывает, как в волнении. Но он, вроде, не взволнован. Только удивлён. — Чирик. — Чирик. Примечания которые не влезают в Примечания: — дяденька, а у вас ангст видно — это у нас, мальчик, такие херткомфорты 1) Я такой классный я такой крутой, сделал из самого хладнокровного персонажа плаксу и тряпку, а из самого мило-весёло-наивного — грёбаного садиста. Ну и из скандального самодура — эээ ну чттото непонятное сидит выебывается. Короче ничего нового. В метках всё ещё «частичный ООС». К канонным событиям они будут каноннее, а в ирт событиях (где они там щас на чердаке) они тоже другие. ЛюДи мЕняЮтЬся......... 2) Если без рофлов, ХС не тряпка, а Ветер не садист. Просто, очевидно, ХС рил «сломан», а ШЦ — бессмертный-смертный с низкой самооценкой и с жестокостью человека, страдающего от бесконечной скуки. Ши Уду всё ещё хз что такое. 3) Когда Ветер довёл ХС в главе с «я бы тебя через ад протащил за улыбку», он там дофига извинялся за всё подряд, загружая выпавшего в осадок ХС рандом инфой. ШЦ там намекает на «приручение», но пока просто прощупывает почву (повелителя почвы…), насколько вообще ХС готов к таким признаниям сорокалетней давности. ХС не знает, что ШЦ его так воспринимал. ШЦ хочет извиниться, но пока держит в себе. 4) Если у вас есть вопросы к Ши Уду, то, ну, не только у вас. 5) Насчет всего этого раскаянья у ШЦ — я бы не сказал, что он слишком строг к себе, но с чем-то всё же перегибает. Вообще всё, о чём он рассуждает — домыслено у него на эмоциях. В том числе внезапная активная симпатия к ХС. Он кншн и до этого испытывал симпатию, но щас она от случившегося обострилась и потекла в другое русло. Он пока не хочет признавать, что в том числе этим своим «Я ЕГО СПАСУ» он в первую очередь комфортит себя и извиняется за дрессировочное отношение. С другой стороны, будь на месте ХС кто-то другой, ШЦ бы не так сильно торкнуло, потому что ШЦ всё же привлекла скрытая теплота ХС. Наверное очевидно, но все равно уточню, что ШЦ задумал «любить» ХС не романтически, прости господи. Вообще ШЦ такое творил не со зла (продолжаю оправдывать), и обращался с ХС хорошо. Кроме шантажа за поглаживание (которое не произошло, но могло произойти). Он по фану хотел погладить, не чтобы поняшить ХС. И, да, динамика в этой главе кншн отличается от динамики в основном времени повествования. У них давно другой этап отношений, и у симпатии ШЦ всё же другой характер (я не про влечение, это второстепенно). А пока у ШЦ вайб чела который лениво отписывался раз в месяц рандомному интернет-знакомому с депрессией «все будет хорошо», а потом нашел на его странице запись с датой и адресом похорон, и вдруг вспомнил обо всём и даже о том, чего не было. 6) Насчет ядра, его нельзя увидеть в поверхностной медитации, потому и Ши Уду (который точно осмотрел поверхностной) не видел подозрительно слабого ядра. ШЦ его увидел только потому, что оно его родное, как и ХС не составляет труда увидеть собственное. ХС был в своем подлинном облике, пусть и бросил миллиард сил на сокрытие истинного количества чёрной Ци (поэтому его сильно накрывало с переменой веса и температуры тела). У него не было ни энергии, ни концентрации на свой обычный облик Земли, но даже в полубессознательном состоянии он сохранил маскировку сущности, пусть и подтекал чёрной водой и пах трясиной. Палился он только внешне, худенький бледненький нецелованный и все такое. 7) Да, ХС селфхармился, чтобы привлечь внимание врагов и чтобы его пожалели. Да, ему было настолько хуево. Нет, он не сразу к этому пришёл, а только когда сдался и обратился к Ветру по связи. И напоминаю, он это не только из-за прижизненных травм, но и посмертных. А с выломанной дверью он намеренно преувеличивает, притворяясь, что у него смутные воспоминания. ШЦ выломал дверь в сердечко. Они стараются, короче.