В мелочах

Как же не по себе от ощущения одиночества. Когда оглушает даже тишина. Только из-за этого чувства Союзу крайне некомфортно просыпаться одному. Хотя и не совсем одному — не стоит забывать о сонной тушке, что сейчас самозабвенно приклеилась к его теплому боку. И Союз не хотел отпускать его сегодня, точно не после насыщенной страстью ночи. Рождество и Новый Год празднуются в разные даты, а потому Британия всегда находил время для семьи. С радостью праздновал Рождество вместе с детьми, чтобы затем, меньше чем через неделю посвящать себя празднику вместе с Союзом. Это было удобно и всех устраивало вот уже тридцать лет. И была между этими двумя мирами только одна ниточка, помимо самого Брита, сплочающая разрозненную семью. Союз почувствовал, как под ним беспокойно завозились и протяжно зевнули в ладонь — довольно рано для Британии, обычно он предпочитает дремать до обеда, особенно если день выходной. Союз улыбнулся, когда его вполне невинно чмокнули в ключицу. — Good morning, золотце, — яркие глаза цвета сапфира, сейчас заспанные, но от того не менее прекрасные, тщательно изучали его лицо. Алексей на это ответил чуть более широкой улыбкой и разлепил свои объятия, давая супругу потянуться и встать с кровати. Не без толики гордости он рассматривал чужую бледную шею с россыпью засосов, но затем так же встал с кровати, направляясь на кухню, пока Великобритания ковылял в ванную. Сегодня сырники. Можно исхитриться и сделать их без муки. Полить не сметаной, а йогуртом. Добавить сверху черничного джема на фруктозе, который он тоже готовит сам. Марина, ты бы это видела. Твой бывший, мистер «Руки-из-задницы», верхом кулинарного мастерства которого была яичница с мелко нарезанным плавленым сырком «Дружба» и сосиской, умеет не только готовить, но и подавать, как в хорошем ресторане. Главное не талант, а мотивация. Да, готовить он научился еще раньше, но никогда ему еще это не доставляло такого удовольствия. Артур появляется ровно в восемь. Сегодня не очень бодрый, все же половину ночи они не спали. Но чисто выбритый, причесанный, в свежей рубашке и домашней курточке, похожей на пиджак, только более мягкой и удобной. Алексей тщательно следит, чтобы у него была чистая и красивая одежда, знает, как для него это важно. Выбирает он всегда сам, каждый сезон они обновляют гардероб, хотя это уже прихоть самого Союза. Ему не хватает событий, а поход по магазинам за новыми тряпками какое-никакое, а развлечение. — Сырники? Чудесно! Он радостно потирает руки и усаживается за стол. Нож справа, вилка слева, на колени салфетку. Все как в лучших домах, как он привык. Союз садится напротив и тоже принимается за еду. Взгляд невольно падает на кольцо на тонком пальце, заставляя Алексея довольно усмехнуться. Британия этот взгляд замечает и тоже улыбается. — Тебе так нравится мысль, что я вновь окольцован, или тебе вчера не хватило моих рук? Союз давится смехом и немного завтраком, но быстро приходит в себя. -Оба варианта хороши.

***

Из дома выходят даже раньше, чем планировали. Британия ненавидит ждать чего-либо, а особенно кого-либо. Слишком часто ему приходилось в жизни ждать, с тех пор и ненавидит. Зато можно идти неспешным шагом и любоваться зимним городом, с улиц которого наконец-то схлынули отдыхающие, и он стал очень уютным, домашним и тихим. И при этом же Брит нарядился, как на праздник: белая рубашка, синяя куртка, темные джинсы и лакированные туфли. Благо погода позволяет. Красавец. Впрочем, он почти всегда старается одеться нарядно. Союз так и не понял, привычка ли это его как аристократа или еще одна попытка держать себя в тонусе. Не превратится в дедушку, которому все равно что носить, лишь бы было удобно. На вокзале тоже оказываются загодя. Здание вокзала небольшое, но нарядное: усыпано гирляндами и игрушками ничуть не меньше елки в центральном зале. Британия быстро оценивает обстановку: — Так, у нас еще пол часа в запасе. Пошли-ка в сторонку. Вон там за елкой есть укромная лавочка, а вон там кофейный автомат. Он проворно сворачивает за угол и, убедившись, что лавочка не занята с довольным видом на нее плюхается. — Сходишь за кофе? Не хочу в толпу. Лезет во внутренний карман куртки за бумажником, но Союз только фыркает. Будто своих денег у него нет. Возвращается с двумя стаканчиками. Ему кофе, себе горячий шоколад. Детский садик. Ведь знает этот жук прекрасно, что в привокзальных автоматах не кофе, а сущая бурда. И если так хотелось, они могли бы зайти в любую кофейню по дороге. Или дома Союз бы приготовил все, что он попросил, но получилось бы в пять раз лучше. Но у него есть какие-то совсем странные привычки, необъяснимая любовь к определенным вещам, и кофейные автоматы в их числе. Союз бы не удивился, если бы он и чебурек на вокзале попросил. С начинкой из тузика. Другой вопрос, что чебуреки ему совершенно точно нельзя, а кофе пусть с натяжкой, но можно. Союз садится рядом и невольно отмечает, какое удачное место выбрал супруг. Им и информационное табло видно, и выход с перрона. А их никому не видно, если за елку не заглянуть. — Повадки профессионального разведчика. Или шпиона. — Жизнь заставит, не так раскорячишься, — хмыкает он. Алексей отчасти его понимает. И одновременно — нет. Никогда он не поймет эту патологическую потребность других людей оставаться хоть ненадолго самим с собой. Возмножно тут сыграло не самое «хорошее» воспитание РИ, однако Алексей до сих пор боится одиночества. Нестерпимо, до дрожи в коленях. Смотрит на прохожих, смотрит на Британию, довольно потягивающего горячий напиток и невольно прислоняется к нему, как бы ища защиты. И как всегда находит, супруг нежно улыбается и тихонько кладет одну руку поверх его собственной. В толпе мелькает знакомая широкоплечая фигура и британец радостно подрывается, на ходу бросая пустой стаканчик в мусор. Союз за ним едва успевает. И как углядел-то? Уже обнимает, забрал чемодан. Чемодан на колесиках и тем не менее. — Люк, my sunshine! Жизнерадостный, бодрый, даром что только с поезда. Улыбается, целует его в щеку. — Прекрасно выглядишь, papa! Лешка! Да, Канада был единственным из пасынков, кто всецело принял выбор отца. Во многом благодаря тому, что видел ЧЕМ Британия был готов пожертвовать ради Союза. И он по сей день оставался тем мостиком, что связывал две жизни отца. Они хватают первое попавшееся такси, шумно и весело загружаются в машину. Великобритания и Канада сзади, Союзу приходится сесть вперед. — Как же я рад, что к вам выбрался! В Торонто сейчас так холодно, метель жутчайшая! А тут спокойно и умиротворяюще… Неплохо для «туманного альбиона», пап! Люк болтает без умолку, а Алексей блаженно прикрывает глаза — все внимание британца переключено сейчас на сына и Лешке можно расслабиться. Он вполуха слушает рассказ про последние события в жизни пасынка. И поверить не может. Он и Михай… Даже несмотря на весь ужас этого года… Лукаса восхищает абсолютно все: сам Харлоу, его чистые улицы и ухоженные скверы, мастерская Союза и их с супругом дом, по которому отец тут же проводит экскурсию. Советы тем временем накрывает на стол. Накрывает на троих, но на кухне Канада появляется в одиночестве. Вид у него немного растерянный. — Папа сказал, что хочет прилечь, я думал мы вместе посидим. Союз кидает взгляд на настенные часы и кивает. Четыре. Он в это время обычно отдыхает. Вырисовывает легкие пассы в воздухе, но медленней, чем привык. Канаде пришлось выучить язык жестов для коммуникации с новоиспеченным отчимом, однако ему все еще дается это достаточно тяжко. — Все нормально, все по расписанию. Он еще и нагулялся сегодня. Подремлет часик, а потом опять фестивалить начнет, не заскучаешь. — Раньше он днем не ложился, — замечает Канада. — Все плохо, Леш? — Все по-разному. Моложе он не становится. Мы тоже. Развивать эту тему Союзу не хочется. Он разливает чай, вытаскивает из холодильника творожную запеканку и банку сметаны. — Голодный? Есть куриный суп и котлеты из тыквы с мускатом. — Ого, какое меню! Потом, Леш, я чаю хочу. И подробный рассказ о Туре. Он снова «Тура», но только за глаза, конечно. И Алексей, посматривая на дымок из кружки, начинает рассказывать обо всем, что Лукас пропустил за год, который они не виделись, и о чем не хотелось писать короткими сообщениями в мессенджерах. Потому что неудобно набирать много текста и неудобно влезать со своими до абсурдности спокойными новостями в чью-то абсолютно другую жизнь. В чьи-то политические баталии, кризисы, локдауны… войны. Союз не спрашивал о другой стороне семьи. Понимал, что с его линии от понятия «семья», давно ничего нет. А после этого года, скорее всего, больше не будет. Он не спросит как там Казахстан и его уже давно угасшие отношения с Каном, не спросит о Кыргызстане — сыне, некогда давно бывшем ему дочерью. И лишь посильнее стиснет зубы, когда даже вскользь пробегут имена Александра и Михая… в этом году слышать о них стало невыносимо. Это боль отца, наблюдающего за тем, как его родные дети убивают друг друга. Лукас все видел на чужом лице, а потому старался сглаживать углы. — Жалко его, — вздыхает Лукас. А вот Алексею не жалко. Ему было жалко когда-то давно, еще в 90-х. Сейчас это чувство давно исчезло, потому что и прежний Россия исчез. Осталась тварь. Тварь которая обманывала, подставляла, стравливала, которая унижала просто так, потому что может. И тварь, что точно не раскаивается. — Кого вам тут опять жалко? Надеюсь, не меня? Великобритания появляется на пороге кухни. В свежей рубашке, поверх которой накинут домашний халат, в домашних брюках, причесанный, словно не с постели. Союз быстро поднимается со своего места, чтобы в очередной раз поставить чайник и обновить посуду на столе. Люк провожает его внимательным взглядом. — Не тебя, конечно. Тебя чего жалеть, ты вон какой жених! — улыбается Люк. — Мы про… — замолкает на мгновение, а затем продолжает, но явно стараясь не провоцировать новый виток разговора, — про Росса. Британия понимающе кивает. Тогда Канада рассказывает про очередной казус на собрании в собственном парламенте, пока Алексей тем временем разогревает ему суп и котлеты, ставит перед ним тарелки, кружку с чаем, кладет приборы, подает салфетку, чтобы постелил на колени. Он все делает машинально, а британец следит за его реакцией. Не разнервничается из-за разговоров о сыне? Вроде бы нет, спокойно слушает, только головой качает. Развлекательные беседы, тем не менее не помешали британцу втихую хапнуть плюшку, чтобы затем получить полуукоризненный взгляд заботливой мамочки от супруга, указавшего на недоеденное основное блюдо. — Потом не останется, знаю я вас! Союз со вздохом достает еще одно блюдце, откладывает ему кусок запеканки, ставит рядом с суповой тарелкой. — Пожалуйста, сначала суп. — Так и живем, — Артур нехотя придвигает тарелку с супом. — А помнишь, Люк, как раньше было? Банкеты, афтепати, икра с лобстерами. — Ага, и пудинг из ближайшей портовой таверны, — подхватывает Кан. — Ты его всегда любил и меня за ним посылал, когда наши корабли стояли на ремонте. Лешка, не слушай! Мы же тогда не знали, что у папы разовьется диабет. И не отравились же ни разу, что удивительно. Что ты сразу морщишься? Когда Британия доедает плюшку и допивает чай, они все перемещаются в гостиную. Союз приносит глюкометр, у него есть подозрение, что по хлебным единицам сегодня все-таки был явный перебор. Артур, не глядя, подает ему руку, а сам включает телевизор, там какой-то важный футбольный матч планируется, который никак нельзя пропустить, даже если приехали гости. Но Алексей подозревает, что дело не в этом. У них кабельное телевидение, полный пакет спортивных каналов подключен. Все более-менее значимые матчи повторяют три-четыре раза. И если он что-то пропускает днем, то потом с не меньшим и даже большим удовольствием смотрит ночью, в кровати. Советы уже привык под бубнеж комментаторов спать. Судя по тому, с каким вниманием Великобритания уставился в экран и не отвлекся, даже когда Союз потянулся к его дозатору прибавить болюсы, он просто не хочет общаться. Алексей слишком хорошо его изучил. А он прекрасно умеет отгораживаться от окружающих невидимой стеной. Проблема в том, что Лукас — не случайно забредший к ним гость или встреченный на улице почитатель. Он тоже его изучил в свое время и отлично считывает его настроение. Но вот в чем их с отчимом принципиальная разница: Канада не обижается, не начинает копаться в себе и искать причины в себе же. Слишком легкий характер. Просто принимает происходящее как данность, как погоду за окном. — У папы сегодня настроение «не подходи — убьет», — замечает он, когда они с Алексеем выходят во двор покурить. Канада покурить, Союз — подышать свежим воздухом. С наступлением темноты становится довольно прохладно, Советы старается лишний раз окна не открывать. А Люка на природу тянет после своих каменных джунглей. Пожимает плечами. — С утра нормальный был, тебя ждал. — Да бывает. Мы раньше шутили, что надо табличку заказать предупреждающую, как на трансформаторных будках, и вешать ему на дверь кабинета, — хмыкает Люк. — Обычно его вот так переклинивало, когда в личной жизни что-то не ладилось. Очередная красавица особенно настойчиво клеилась, например. Ты ничего с утра не требовал? Последняя фраза произносится тем же легким, шутливым тоном, но Советы давится внезапно мешающим дымом и резко оборачивается к пасынку. Был бы на его месте США, дело кончилось бы плохо. Но Канада не способен на злую иронию, и Алексей это прекрасно знает. Алексей ковыряет землю ногой, забыв, что на нём домашние тапки, вообще-то. Мохнатые, с пандами. Артур купил, разумеется. Сам он долгое время ходил в больничной сменке, белых растоптанных сабо. Супруг в конце концов возмутился, его крайне раздражали любые признаки больницы, и купил ему это мохнатое недоразумение. — Если хочешь знать, я очень рад, что все так случилось. —? — Да. Ему всегда было нужно, чтобы его любили, но эту любовь он сам себе придумывал. Долгое время ему это давала мама. А затем еще более долгое время он чах, словно дерево. С тобой ничего придумывать не надо. В тебе этой любви — ложкой черпай. Папочка подарок получил под старость лет. И я даже не уверен, что заслуженный. Он хоть не обижает тебя? —?! — Понятно, — усмехается Кан. — Я очень рад за вас двоих. Нет, Лешка, даже не думай. Все сложилось так, как должно было. Союз уже хотел возразить, но внезапно дыхание стало прерывистым, сиплым. Твою мать. Слишком свежий воздух или пресловутый сигаретный дым? Канада быстро замечает неладное. — Па-а-ап! Кан уже все понял по паузам между вдохами. Недокуренная сигарета летит в кусты, а Люк под ручку с Союзом летит в дом. Ничего особо страшного пока, он вовремя позвал. Непонятно только, почему вдруг? Понервничал? Британия моментально становится собранным и проницательным, усаживая супруга в кресло, хотя тот порывался идти на второй этаж, видимо, чтобы не смущать пасынка. Закатывает рукав. — Не маленький, не испугается. Люк, поставь чайник, пожалуйста. Там в холодильнике банка с перетертой клюквой есть. Две ложки на чашку. Спасибо! А сам уже набирает шприц. Обычный вечер, ничего особенного. Лукас шуршит на кухне, Британия медленно вводит лекарство, а потом, сидя на корточках перед его креслом, держит за руку и ждет, когда дыхание станет нормальным. У них обоих. Потому что страшно каждый раз. И еще неизвестно, кому больше.

***

Британия сидит на подоконнике в гостиной и смотрит в открытую форточку. Четыре часа утра. Официально двадцать седьмое декабря наступило четыре часа назад. Ну и какая, к черту, зима? Весь сад вечнозелеными засажен, что снега и не видно почти. Надо думать, двадцать седьмое декабря тысяча восьмисот девяносто мохнатого года в Москве выглядело совершенно иначе. И ощущалось тоже иначе. Артур потягивает из кружки растворимый кофе и прикусывает губу. Редкостная дрянь этот растворимый «эспрессо». Но варить себе одному настоящий кофе, да посреди ночи — уже наглость. Нечасто его посещает бессонница, обычно у них Союз по ночам мается. Он уже привык, не пытается уснуть через силу, наливает себе кофе и включает телевизор. Но сейчас он спокойно досматривает десятый сон, а Британия кукует на окне. Подозрительно теплым веет с улицы. И пахнет воздух как-то по-особенному. Как перед грозой. Артур тянется к телефону. — Сири, расскажи про погоду на сегодня. — Сегодня в Харлоу минус восемь, обильный снегопад. — Когда будет снег, Сири? — Снегопад начнется через два часа и не закончится до конца дня. Потрясающе! Британия надеялся, что они хотя бы погуляют. Он понятия не имеет, как праздновать его День рождения. Он категорически отказался от любых застолий, праздничных пирогов и подарков. Нет, против пирога он ничего не имеет, но только не праздничного. И свою позицию он обозначил таким тоном, что Артур сразу понял — сюрпризы устраивать не стоит. Он действительно не хочет праздновать. — Сири, как сделать его счастливым? — Это слишком сложно, я не могу ответить. — Ну и дура, — без всякой эмоции говорит Брит. — Обидеть бота может каждый, — обижается Сири. — Ты считаешь, он несчастлив? Британец оборачивается. — А тебе чего не спится? Канада живет в гостевой, через стенку от их с супругом спальни. Вряд ли ему мог помешать свет в гостиной. Да Артур и зажег только торшер. — Не знаю, муторно как-то. Люк влезает на подоконник с другой стороны, как и отец подтягивая коленки к груди. Одергивает длинную ночнушку из серии «первый бал Наташи Ростовой». Несмотря на вполне внушительные габариты подкачанного мужчины в расцвете сил, тот предпочитал спать во вполне себе старинных сорочках, словно он все еще в восемнадцатом веке. — А помнишь, как ты раньше праздновал? — говорит Кан. — Обязательно праздновал, даже когда все вокруг не догадывались о какой-то особой дате. Без него праздновал его день рождения. Покупал бутылку самого дорогого шампанского, из ресторанов фуршет заказывал. И ему открытку присылал. Казахстан же, вроде именно от такой открытки все свои догадки построил, да? Артур поежился. Он все еще помнил тот ощутимый удар в челюсть, когда казах только прознал об отношениях собственного отца с британцем. И не пожелал смириться, что тот «водит шашни с капиталистом». — Ага. Особенно для него счастье, я помню. С утра злой как собака. Потому что нужно было все организовать, отрепетировать, а он уже месяц не досыпал. Да и в сам день Икс надо прогнать всю программу от и до на сцене. И потом еще раз прогнать ее вечером, уже перед зрителями. То есть часов двенадцать на ногах. И с дикой нервотрепкой. Голодным и трезвым. Соц строй он такой, — если у главного символа страны день рождения, то нужно выжать из этого максимум. Да так, что он сам признавался — единственное, что хотелось сделать после — сдохнуть. — Значит сейчас лучше? — невзначай уточняет Кан. — Зато он хоть чего-то хотел, — вздыхает Артур. — А теперь — только чтобы его не трогали. — Ты не прав. Он за тебя цепляется, как дите за мамку. Он хочет, чтобы ты был рядом. — Ага. С лекарствами, вкусной едой и шприцами с небулайзером по расписанию. Ему без меня тупо страшно, Люк. — Ну и пусть. Вот такое оно сейчас, его счастье: чтобы кормили, лечили и любили. Откровенно говоря, все это ему было нужно всегда. А не девки голожопые. Что ты ржешь? Его старшие единогласно это утверждают. И я рад, что он наконец успокоился. В его семье все были уверены, что он на какой-нибудь дуре помрет. Потом найдут в гостиничном номере — без штанов и с пачкой виагры рядом. Представь газетные заголовки. Разом перечеркнул бы все полученное и достигнутое. — И что? Зато ушел бы счастливым. И хрен с ней, памятью народной. Где сейчас этот народ? Теперь СССР никому не нужен, даже не позвонит лишний раз никто. — Господи, отец, да что с тобой сегодня?! — Не знаю, накатило… Прижимается лбом к оконному стеклу. — Ты от него устаешь, — утвердительно произносит Лукас. — Морально устаешь. Поэтому и накатывает. — Глупостей не говори. Там, в соседней комнате, спит главный человек моей жизни. Воплощенная мечта. — Одно другого не исключает. Быть двадцать четыре на семь тяжко даже с мечтой. Пап, я могу побыть у вас недели две, чтобы на православное Рождество домой вернуться. Хочешь, я тебя подменю? На неделю хотя бы? Побуду с ним. А ты съезди куда-нибудь. Что я, не смогу ему обед приготовить, что ли? Артур смотрит на сына, как будто видит впервые в жизни. И совсем не понимает, о чем тот говорит. — Я, конечно, не знаю, как вы денежные решаете. Но хоть куда-нибудь, пап. Лучше в Европу, там сейчас настоящая рождественская сказка. Я ездил в Венгрию. Знаешь, как хорошо? Рождественские ярмарки, запах пряников, горячий глинтвейн, елки, огоньки, везде все украшено. Люди ходят, улыбаются. — Сына, сына, остановись. Какая, в задницу, рождественская сказка? Моя сказка то задыхается, то в обмороки падает. А еще периодически депрессует. — Уколы я тоже делать умею. Покажешь, что и сколько и в каких случаях. На бумажке напишешь. — Ну да, укол засандалить может каждый. — Я не это имел в виду! Папа, да что с тобой?! — Ничего, — Брит спрыгивает с подоконника. — Спасибо, Люк, но не нужны мне такие рождественские каникулы. Без него — не нужны. С ним — да, я бы погулял по площади перед какой-нибудь ратушей, попил глинтвейна и погладил оленя с колокольчиком. А оставить его здесь и поехать развлекаться, потому что у меня плохое настроение, — это в стиле Испании. Он возвращается в спальню. Уже почти шесть, ложиться глупо. Алексей спит в позе эмбриона, лицом к нему. В белой футболке с какой-то модной надписью на рукаве. Он не любит укрываться выше, чем по грудь, никогда не натягивает одеяло на плечи. Еще одна вариация страха задохнуться. Поэтому зимой спит в футболке. В футболке и в трусах. И таких нюансов — миллион. Оставить его с кем-то, пусть даже с верным сыном, больше, чем на пару часов, невозможно. Да и не нужно. Каникулы, глупость какая. От мечты не отдыхают. Даже если мечта замучила вконец.

***

Сири ошиблась — метель так и не пошла. Небо хмурилось, с моря шли угрожающе темные тучи, но тротуарная плитка, которой щедро выложили все улицы прошлым летом, новым снегом так и не припорошилась. И они с супругом отправились гулять. В парк, он сам так захотел. Утром Артур его все-таки поздравляет. Сразу, как глаза открыл, пока еще сонный и не особо сопротивляющийся. Чмокает в щеку и в категорической форме требует, чтобы был здоровым и счастливым. — Подарка у меня нет, — честно признается британец. — Я не знаю, что тебе можно подарить. — Свое присутствие. И как-то так смотрит на него, что у Британии закрадываются подозрения, не слышал ли он их с сыном разговор? Да ну, откуда? Через две стены? И разговаривали они тихо. Что он опять почувствовал и как он это делает? Артур не знает.