В мелочах

Они неспешно идут по прибрежной улице. Улица исключительно пешеходная, предназначенная для прогулок от городской администрации до морского порта. С одной стороны — парковая зона, другой — галлерея из магазинчиков и кофеен. Людей много: молодежь катается на скейтах, моноколесах и еще бог знает чем, собачники выгуливают всякую мелочь, от шпицев до чихуахуа, семейные пары выгуливают детей. Старики выгуливаются сами по себе, чаще — в одиночистве. И Алексей чувствует, что они с Артуром привлекают внимание. Их провожают любопытными взглядами сидящие на лавочках джентльмены. На них оборачиваются проходящие мимо, когда Британия устает шагать, и они сами устраиваются на лавочке под огромным каштаном. С которого вечно что-то сыплется: то листья, то скорлупки, то лепестки. Но ему нравится именно эта лавочка. — Слишком громко. Много постоянного шума. Большой город — место крайне некомфортное. Когда мы вернемся в Харлоу? — А ты уже заскучал здесь? — хмыкает британец. — Еще даже декабрь не наступил, Рождество не скоро, ты же знаешь мое расписание. Ты чего сегодня такой ворчливый? — Тебе эта какафония не мешает? Не раздражает? Великобритания пожимает плечами. Ну, да он привык, наверное. К громким звукам, к фоновому шуму, яркому свету, толпам галдящих на заседаниях и съездах. Специально он шум не создает. Например, не включает одновременно телевизор и радио только ради того, чтобы наполнить дом звуками, как это часто делает сам Союз. Но и не раздражается, если у соседей весь день гудит газонокосилка, может уснуть под телевизор, даже под какой-нибудь концерт. Союз то, как раз, из тех, кто не приемлет постоянной тишины или одиночества, а с его мутизом* это обострилось еще сильнее. Только вот сегодня было какое-то особенно поганое утро, словно он предчувствовал приближающуюся задницу. И чтобы развеяться и приободриться Британия его на улицу и вытащил. — А мне мешает. Я хочу слышать шум прибоя и речь своего собеседника, а не вот этого вот всё. — Не злись. На улице в любом случае лучше, чем дома… Он не успевает закончить фразу, потому что навстречу радостно летит миловидная девушка с криком: «Archie!». Алексей ошарашенно смотрит, как девица широко улыбается, лезет обниматься. — Адель? Какими судьбами тут? Союз присматривается и в глаза сразу бросается рубиновый оттенок чужих зрачков. Длинные волосы, цвета вороньего крыла заплетены в «испанский узел» с ярким красным цветком а ободок для ушей, вместо полноценной шапки общую композицию нисколько не портит. «Арчи»… Нет, Лешка в курсе, конечно, что имя Артур сокращается и таким образом. Но британца никто на памяти Союза, так не называл. Для близких он всегда был «Арти», «Тура»… Сокровище… Союз нахмурился в ответ на лучезарную улыбку испанки. К матери США он имел еще меньше симпатии, чем к матери остальных детей Британии. Как минимум, потому что Испанию в этом вопросе хвалить было совершенно не за что. — Ах, мы с Тиаго решили взять небольшой отпуск и покататься по старой Европе. Алексей переводит взгляд на Португалию и тот в долгу тоже не остается, смиряя Союза оценивающим взглядом. Смотреть то, в общем, не на что — укутанный в три куртки кучерявый парнишка явно уступает всем присутствующим в морозостойкости, а потому инстинктивно вжал голову в плечи, чтоб выглядывали только отливающие переливчатым цветом опала глаза. Его спутница же температурой отнюдь не стеснена — алого цвета костюм из курточки и юбки чуть выше колена был достаточно открытым, чтобы можно было без проблем разглядеть осиную талию и объемные бедра. На Тиаго Британия смотрит достаточно ровно и с привычной нейтральной вежливостью пожимает ему руку. — Алексей, думаю, в представлении не нуждается? Действительно, зачем? Про чудесное воскрешение, никто, конечно, знать не знает, кроме там присутствовавших Роса, Канады и Казахстана, однако про неестественную для «ушедшего в отставку» живучесть Союза и их брак с Британией знают все. — Безусловно, — улыбается Аделаида, будь она не ладна. Хотелось бы, поскорее этот разговор завершить. Приглашать бывшую своего супруга в гости Союз точно не горел желанием. И не только из ревности. Нужно срочно придумать, чем их угощать. Лешка мысленно перебирает содержимое холодильника. У Великобритании с начала недели очень нестабильный фондовый рынок и инфляция, собственно, это их первая прогулка за три дня. Один день вообще лежал в лежку. Ну, и меню дома было соответствующим. Вроде бы оставались овощные котлеты и гречка на ужин. Для гостей явно нужно что-то более существенное. Но у британца оказываются другие планы. — Пойдемте в кафе! Посидим, пообщаемся. Чего на улице-то стоять? И тут же тянет южан к ближайшей двери под цветастым навесом. Алексей с сомнением косится на вывеску. Слишком людное, туристическое место, ну не может быть там хорошо. Но когда Артур чем-то вдохновлен, перечить ему бесполезно. Выбирают столик в уголке, с диванчиками, устраиваются. Союз садится рядом с Британией, и он тут же собственнически кладет свою руку поверх ладони русского. Лешка цепенеет. Нет, ему никогда не в тягость проявления любви и привязанности со стороны британца, но тот обычно предпочитает не делать такого на людях или при посторонних. — Что тебе заказать? — интересуется он, раскрывая меню. Алексей задерживает вздох. Тоесть сегодня ревность демонстрирует не он. Артур тоже решил поиграть на публику. Шоу для давней однодневной любовницы, которой посчастливилось родить британцу самого взбалмошного и невыносимого из отпрысков. Союз указывает на пару совершенно случайных блюд и чай. Внимательно оглядывает парочку напротив. Сегодня не хотелось как-то перечить супругу — появился особенно сильный прилив нежности. С того момента, как он, пошатываясь и держась особенно усердно за трость, предложил ему прогуляться. Сейчас, конечно, про все немощи забыл, хорохорится. — А может на всех пару пицц возьмем? — предлагает Испания, — И по кружечке пива. Я бы еще от чего-нибудь сладенького не отказалась, а ты милый? «Милый» молча кивает. Британия же как-то резко сникает. Весь его радостный запал мигом улетучивается. Союз может даже не смотреть на него, он чувствует. Он его лучше, чем себя, понимает. — У меня диабет, Адель. А пицца и пиво — это бешенное количество хлебных единиц. Девушка! — делает знак официантке, — Примите заказ. Испания все-таки берет себе и своему спутнику пиццу. Самую жирную: с ломтями бекона, салями, текущим, тянущимся сыром. Острый, пряный запах витает над столом — пиццу, как назло, приносят первой, пока Союз и Британия еще ждут свои относительно безопасные морепродукты. Алексей видит, с какой тоской смотрит Артур на злосчастную пиццу. И на холодное пиво в запотевшем бокале. Союз всегда старается сделать все, чтобы он не чувствовал себя ограниченным. В подобных ситуациях наоборот, сам уговаривает его поесть со всеми, а потом, рассчитав момент, подкалывает инсулин. Но не сейчас же, когда он толком не оклемался. Вчера двадцать единиц, сегодня семнадцать. Ему бы и гребешок не стоило бы, тут впору листы салата жевать. Обычные люди уже бы в больнице под капельницей лежали, а он еще топает. — Ну как тебе Лондон? Давно отдыхаете? — преувеличенно бодро интересуется британец, отпивая из бокала воду. Обычную, минеральную без газа. — Неделю. И еще две впереди. Отдыхать всегда хорошо, да, милый? Тиаго вообще изначально предлагал съездить в Хельсинки, мол: «что тут в тумане на острове делать?». Но я настояла, хотелось посмотреть не развалился ли тут еще Букингем. У Британии глаза округляются. Союз хмурит брови, а Португалия лишь вздыхает, пока его спутница источает весь позитив планеты. — Шутка! — смеется она. Что примечательно, Тиаго молчит, в разговор почти не вступает. Как и Союз. Только с Союзом-то все понятно, он тут в роли мальчика, которому не положено при старших рот открывать, да и он сильно сомневался, что Испания понимает язык жестов. — Вообще у тебя тут уютно, погода хорошо на рождественский лад настраивает. Рекордные 30 градусов! Нет, я не жалуюсь. Отель хороший, номер приличный. Кормежка только отвратительная: постное все какое-то, пресное. То ли дело, вот, пицца, пиво. Эх, жить, как говорится, хорошо! Союз, пользуясь тем, что Британия невольно прижимается к нему, а за ними стенка и сзади их никто не видит, проводит рукой ему по спине. Мол, держись, я с тобой. — Ах, не хочется вдаваться в ностальгию, но как сейчас помню этот дивный новый мир, когда ты впервые устроил прием как официальное воплощение! Смех, суета, вино. Могли ли мы тогда подумать, что после стольких побед и завоеваний останемся так низко? Что будем вынуждены просить помощи у нашего мальчика? Ты вот мог себе представить, что будешь жить так долго, что вновь вступишь в брак, да еще и за парня на 200 лет моложе тебя? Спина под Алексеевой рукой ощутимо каменеет. — Ты преувеличиваешь, Адель. 198 лет. — А-а-а, ну это меняет дело! — смеется испанка. — А что я найду счастье с мужчиной я тогда не мог и помыслить, — продолжает британец. — Но в том, что рано или поздно, я сойду с пъедистала, я не сомневался. Он не слово не сказал ей, про «нашего мальчика», хотя мог бы. Поддеть ее за живое, напомнив, что она избавилась от их общего сына без промедления, едва тому исполнился месяц. Удивительно, как в общественном сознании закрепился образ бабника за Союзом и как это многими осуждалось, хотя Испания не сказать, чтобы сильно от него в этом плане отставала, заселив своими многочисленными отпрысками целый континент! Союз сжал губы в тонкую линию и вновь пересекся взглядом с Португалией. Тот выглядел таким же задавленным как и Британия — сразу видно, кто в этой паре главный. — Как у тебя дела? — интересуется Артур, — кризис по всем нам хорошо прошелся… — Прошелся, куда уж без этого. Недавно ЕС вновь помощь выделил, Германия поспособствовал. Там, сям, потихоньку копим подушку безопасности на зиму. Но при этом валюта только укрепляется и в-принципе чувствуется общность, такое единение. Чувствуешь себя нужной, да еще и штаб Евросоюза в Мадрид собираются перенести — такие возможности! Ох, а США активно занялся культивированием культур своих братьев и сестер — это ведь так здорово, Арчи! Новый свет — новые порядки, испанский язык все более востребован. Дефолтов нет, всё стабильно. Зря ты, конечно, от нас ушел, тебе бы тоже помогли, авось сейчас было бы лучше для британцев, а если вспомнить твою последнюю премьершу… Алексей уже готов проклясть тот миг, когда решил пойти с ним на пешеходку. Больше негде было гулять, конечно! По другой набережной бы прошлись, к Темзе спустились. Какой черт их сюда понес? Вот нужна ему такая встреча? Он сейчас расстроиться, понервничает, и давление с сахаром опять в пляс пустятся. Теперь Аделаида у него точно ничего, кроме неприязни не вызывает. Культурная ориентированность США в сторону своих сиблингов по матери сама по себе не плоха — должна быть и их минута славы. Но то, КАК она это преподносит, явно намекая, что Британия все больше уходит в тень. И Артур молчит, рассеянно гоняет вилкой кусочек осьминога, глядя куда-то в стол. И гадать не надо, о чем он сейчас думает. О том, что рано ушел из большой игры, если его бывшая, ровесница еще его матери, сейчас вновь собралась сиять в глобальной политике. О том, что судьба несправедлива и кому-то достается целый букет заболеваний от политики своего премьера, а кто-то сосет деньги из ЕС, жрет пиццу, запивая пивом, так что за ушами трещит. Стоп. Это Союзовы мысли. Великобритания, скорее всего, остановился еще на своем месте в мире. Пора вмешаться, молча смотреть на это моральное избиение он уже не может. Он начал неуверенно описывать руками нужные слова, но Испания лишь непонимающе моргнула. Тут уже в дело вступил Тиаго, переводя супруге, все, что хотел сказать Союз. — Встретились первый раз с Британией на его возвышении? Испания смотрит на него с улыбкой, ну чисто бабушка на внука, который решил спросить про ее молодость. Еще немного — и конфету предложит. — Не совсем. Его мать тщательно оберегала свою маленькую тайну, но вообще мы познакомились на одном из приемов еще при Англии. Тогда особенно выразительным или амбициозным он не выглядел. Великобритания хмыкает, но никак не комментирует. Ага, прославиться он мечтал всегда. Просто по разным причинам. Сначала доказать маме, что может, а затем, чтобы обезопасить себя и семью от посягательств. Союзу это прекрасно известно. — Вы ведь и сами были достаточно амбициозной. — Что есть, то есть. Печально, но под конец Империи я была так слаба, что некоторые дети оставались со мной, только чтобы я не умерла. И Тиаго всегда был рядом. Верно, милый? Супруг вновь кивнул. Ловко она свернула на личное. Но интересно узнать подробности. Только Союза больше профессиональное волнует. То есть падение Империи. Этому Великобритания, который контролировал пол планеты, у которого наследие столь крепко, что некоторые колонии досих пор его «папой» зовут, завидует? — Но история циклична, и если уж я стою неудел, то мое наследие живет и процветает, захватывая умы. Как же я горжусь своими детками, ты бы знал, Арчи. Я вот только не пойму, почему ты ушел? Многие из твоих колоний никогда на условия нахождения под твоей опекой не жаловались, а сейчас без тебя и вовсе черти что творят. Стареешь, mi amigo, причем избирательно. Ну подумаешь, инфляция! Сколько мы с тобой их пережили? На молодого парня тебя, значит, хватает, а на управление уже нет? Британия выныривает из собственных мыслей. Наконец отстает от давно остывшей закуски. Глаза его, кажутся почти черными, всегда, когда он расстроен или нездоров. — Этот паренек, Адель, не спит каждую вторую ночь. Не по той причине, о которой ты подумала. Ты не представляешь, сколько раз он меня с того света вытаскивал. Союза передергивает. Ему на секунду, на мгновение, показалось, что Британия сказал правду. Глаза беспокойно начали оглядывать чужое скорбное выражение лица. — Ах, вон он что! А я-то думала… — Каждый думает в меру своей испорченности, — фыркает британец. — Алексей, давай закажем тебе десерт? «И поиздеваться над тобой еще немножко?» — думает Союз, но соглашается. Если он предлагает, значит он хочет, чтобы Алексей согласился.

***

Прощаются с ними у входа в ненавистное кафе. Алексей теперь точно знает, какое заведение его самое нелюбимое. Домой идут медленно. Союз чувствует, что Британия не просто устал. Он еще и морально вымотан. Алексей показывает на приложение такси. Артур молча кивает. Хорошо, если вообще его понял. — Я пиццу тебе дома сделаю. Еще лучше. У меня есть один рецепт — тебе понравится. Правда есть. Без муки, на гречневых хлопьях. А если в качестве начинки взять куриное филе, помидорки… но он не реагирует, если не считать реакцией те же машинальные кивки. Дело не в еде. Дело в наследии, будь оно неладно. Он может простить этой шлюхе все: пиво, тянущийся с ломтя пиццы чеддер, сексапильную и подтянутую фигуру, общую жизнерадостность. Но не то, что та по прежнему центр притяжения. Плевать, что не напрямую, а косвенно, плевать на общий упадок и явное отставание в уровне жизни. Плевать, что ее дети предпочитают и не знать свою мать, а его до сих пор уважают. Все это меркнет на фоне того, что ей простили все ее грехи и начали популяризировать ее наследие, возрождая его. Через детей. Это все еще не ОНА. Но Британия все равно будет считать, что проиграл. Просто потому что не сдох на работе. Как и положено в их очаровательной профессии. Уговаривать его сейчас бесполезно. Можно только быть рядом: прижаться к нему в такси, уложить дома в кровать, стараясь не нервировать лишними замерами сахара и возней с лекарствами, принести ему что-нибудь вкусное, пусть даже чай со смородиной и нарезанное яблоко. Еще раз пообещать самую невероятную пиццу и поскорее пойти ее готовить, предварительно включить ему телевизор, всучив ему планшет и стопку свежих журналов, чтобы не скучал. И ничуть не удивиться, когда через пятнадцать минут он явится на кухню и устроится на своем любимом месте у окна. Не потому что голодный и не может дождаться пиццы. А потому что не хочет быть один. И тогда можно обнаглеть окончательно, подойти и прижать его к себе, крепко целуя в макушку и вдыхая чужой запах чего-то родного и домашнего. Тогда он, может быть, и улыбнется.