Anonymous from Skyfold— Аноним из Скайфолда.

      Как и обещал Эрнесту, из его дома в Скайфолде я перевёз в Лондон все его вещи, которые он хотел видеть вокруг себя. Ох, еще и Вита. Но, и его, скорее можно было отнести к разряду вещей.              Правда, занял это процесс куда как больше времени, чем я ему пообещал, за что, естественно, в первый же день извинился, предупредив, что из-за крупного объёма доставка его, скажем так, багажа займёт несколько дней. Он в ответ лишь хмыкнул что-то явно не лестное и три дня не выходил из своей спальни, которую я любезно выделил для него.              За эти дни он не удосужился спуститься к ужину, не составил моей семье компанию за чаепитием и не изволил даже познакомиться с моей семьёй. Он словно остановил свою жизнь и собственный организм, будто бы поставил его на паузу до того момента, как окружающая его атмосфера не станет вновь привычной и комфортной.              И вот только когда на третий день его пребывания в Лондоне в мой дом завезли его вещи, Эрнест неожиданно ожил, будто вышел из зимней спячки. Он сбросил долой покрывало хандры, окутывающее его все эти дни, и оказался полон сил.              Он носился по дому, как генерал перед наступлением, раздавая указания с таким видом, будто от правильной расстановки мебели зависела судьба мира. «Сначала кресло! Нет, не так! Под углом, чтобы поймать свет!» — ворчал он, словно дирижировал симфонией из коробок и обёрточной бумаги. При этом с поразительной скоростью критиковал каждый сантиметр моего дома: обои — мрак, полы — скрипят, потолки — давят. Рабочие ненавидели его уже через пять минут, экономка — через три. А я… я просто стоял в стороне и наблюдал, как он с увлечением превращает переезд в театральную постановку. Честно говоря, мне даже стало интересно, доживёт ли до финала хотя бы один табурет, не вызвав у Эрнеста эстетического потрясения. И думал: «Ещё бы чайник не забыл прокомментировать — и картина будет завершённой».              Эту ситуацию я находил забавной.              Наблюдать то, как внимательно и заинтересованно он подходил к расстановке и разбору своих вещей.              Наблюдать за тем, как он медленно и искусно доводил всех и каждого до ручки, веселило меня, поскольку делал он это так невзначай, что в лицо ему предъявить за эту чопорность и дотошность не смог никто.              Он так натурально изображал из себя педанта, помноженного на двинутого на чистоте перфекциониста, что даже когда он попросил подвинуть комод всего лишь на несколько сантиметров влево, а после как-то тихонечко обрадовался удовлетворительному результату, никто ему не сказал и слова.              Ведь он вёл себя чрезвычайно правдоподобно, да так, что все думали: связаться с ним себе дороже, и никакие разговоры с ним яйца выеденного стоить не будут. Но я видел, что он просто притворяется, продолжая игнорировать раздражённые вздохи и злые взгляды носильщиков на себе.              Он устроил целую комедию, которая продолжалась несколько часов, и за всё это время я так и не смог заставить себя отойти от него хоть на минуту. Я не хотел пропустить самые смешные моменты.              После Эрнест более чем на сутки пропал в моей библиотеке, где я со всем своим хозяйским гостеприимством, а сейчас уже, думаю, сдуру выделил ему стеллаж для литературы, которую привезли из его дома. Однако я не учëл, что одного стеллажа ему будет мало, а поэтому он чёртову тысячу часов наводил порядок в моей библиотеке. Даже ночью, от чего спал я как на военном полигоне. Наша с супругой спальня располагалась на втором этаже поместья, и библиотека находилась прямо над нами, поэтому я слышал каждую брошенную на пол книгу, тихий топот и какие-то глухие удары о стены. Вероятнее всего, в стену он бросал не угодившие ему своим содержанием книги.              До меня в этом поместье жила семья моего старшего брата. До него здесь жили наши родители вместе с нами. И после каждого переезда — сначала родителей, потом Эдгара с семьёй — в доме почему-то всегда оставались ненужные книги, которые я заботливо раскладывал по полкам. Вдобавок к ним попадались и ценные произведения, научная литература и просто книги, которыми всегда пользовалась моя семья. Всё это складывалось кое-как, беспорядочно, и, хотя я пытался навести порядок в библиотеке, удерживать его было трудно, потому что она никогда не пустовала.              Неизменным было лишь то, что стеллажи из года в год были расположены прямо посередине библиотеки, а по левой и правой стене были закреплены полки для хранения литературы.              Сама библиотека делилась на два уровня: первый был отдан ещё моими родителями как раз таки под библиотеку и небольшой читальный зал, а второй уровень, на который можно было забраться по громоздкой железной лестнице, был чуть меньше и использовался мной как укромное местечко для уединения с моими мыслями. На этом втором уровне располагался небольшой кожаный диван, письменный стол, весьма широкое окно, из которого можно было увидеть просторные и внимательно облагороженные садовниками земли и разнообразные предметы интерьера.              Раньше это место использовалось моим отцом как скромная домашняя обсерватория, у него была коллекция различных телескопов, подзорных труб, через которые он любил наблюдать за звёздами. Он был человеком очень вовлечённым в тему астрономии, и подобное занятие было для него любимым хобби.              Но после их отъезда из этого дома пропала и коллекция подзорных труб, какие-то плакаты с рисунками космоса и расположениями планет. На память моей первой дочери он оставил весьма массивный телескоп, из которого время от времени можно было рассмотреть звёзды и остроконечный полумесяц, одиноко болтающийся в небе по ночам. Однако моя уже выросшая дочка не увлекалась астрономией, не понимала её как науку. И несмотря на все мои попытки заинтересовать её, она не испытывала абсолютно никакой жажды к изучению материй вселенной, окружающей нас.              Так вот всю литературу, которая занимала полки на втором уровне, Эрнест перетащил на первый, кое-как разместив это всё в удобном алфавитном порядке. Он отталкивался от левой стороны помещения. Сразу при входе в библиотеку, повернув голову налево, можно было отсчитывать все книги на первую букву алфавита, и, медленно передвигаясь по комнате, любой бы смекнул, что прямо вот у той же самое двери, только с противоположной стороны, висела полка с книгами, название которых начиналось с последней буквой алфавита. Отдельный, совсем небольшой угловой стеллаж он выделил для книг, в названии которых были лишь цифры.              Эрнест устроил в моей библиотеке целую революцию, но не буду от вас скрывать, что меня это совсем не задело за живое. Такое его рвение даже радовало меня, ведь было приятно, что мой очень ворчливый и недовольный гость находил успокоение в обустраивании уюта и порядка. Благо все важные документы и вся важная литература, которую я использовал в работе, находилась в моём кабинете. Это оказалось самой большой причиной, почему я не обезумел от такой нахальной перестановки.              Эрнест больше суток разбирался в моей библиотеке и даже собрал для меня целую кипу книг, которые бы, по его мнению, лучше выкинуть, так как они антинаучные и глупые. Среди этих книг была детская Библия.              Я уже хорошо понимал, с кем имею дело, но всё же он по-прежнему был для меня чужим, незнакомцем, загадкой.              Я не останавливал его, что бы он ни делал, потому что мне этот человек был нужен и более того — весьма мне симпатизировал.              Я знал, как сильно Эрнест не хотел уезжать из своего привычного гнездышка в Скайфолде, и раз уж я против воли притащил его в Лондон, то должен был хотя бы смягчить тягостность его пребывания здесь. Он был прямо как мышь полёвка, обустраивающая себе норку перед суровой зимой. Поэтому, когда он перевернул мой дом вверх дном, раскладывая всё таким образом, чтобы ему было комфортно, я молчал. И признаться честно, с ухмылкой выжидал момента, когда он поймёт, что в моём доме четверо детей и уже через пару дней все эти вещи будут лежать на совершенно других местах.              Невзирая на отличное воспитание моих дочерей, они были детьми, которые часто что-то брали и клали не на своё место, потому что могли заиграться, отвлечься, потерять внимательность и оставить вещь не там. Даже когда в совсем раннем возрасте за ними по пятам ходили гувернантки, порядка от этого в доме не прибавлялось. Но с каждым годом они становились всё более сдержанными.              Всё то время, что Эрнест занимался организацией своего индивидуального микроклимата в уже личных частях моего дома, я терпеливо старался с пониманием отнестись к тому, что он даже ни разу не изъявил желания со мной поговорить.              Каждый наш диалог начинал исключительно я, а Эрнест всеми силами пытался показать, что он пока испытывает только бесстрастие ко всему, что касается моей персоны. Он, в общем и целом, говорить не хотел ни о чём: ни о погоде за окном, ни о политике, ни о науке, тем более не о том деле, ради которого я, собственно, и привёз его в Лондон или, как он говорил, бессовестно украл.              Но на пятый день пребывания Эрнеста в моём доме таки настал момент, когда он худо-бедно привык. Это я понял по тому, что он стал отвечать на мои вопросы и попытки заговорить с ним не односложными предложениями, а также стал болен вальяжным в своих ранее скованных движениях. Да, его лицо по-прежнему выражало ярую незаинтересованность, однако его язык понемногу начинал развязываться, намекая на то, что он, в целом, сумел адаптироваться к новой, скажем так, области обитания. Оттого я не мог упустить возможность воспользоваться этим хорошим моментом, чтобы не заговорить с ним о том, ради чего, собственно, мы здесь и собрались.              Я зашёл к нему после полудня, Эрнест находился на втором уровне библиотеки, который он оборудовал для себя под некий кабинет, где в каком-то непонятном мне, но важном и понятном ему порядке расставлял свои оставшиеся вещи из коробок. Каждую из них он протирал спиртовой салфеткой, как и то место, куда ставил эту вещь. Я подошёл к нему со спины и поприветствовал, однако вместо ответа, словно не услышав меня, Эрнест достал из коробки череп и как-то искренне поразился.              — Ох, Борис… Ты весь в пыли, — поглаживая рукой череп, печально сказал он, и мои глаза сами по себе округлились.              Я громче прежнего спросил:              — Вы дали скелетам имена?              — В Вене мне их подарил один русский исследователь. Я назвал их в честь его и его брата, — ответил Эрнест, и я крепко ухватился за этот рассказ, ибо он впервые сказал мне что-то о своей жизни. Но своего удивления я не показал и только вздохнул.              — Бог мой.              — Борис и Сергей, — достав из коробки второй череп, он протянул их ко мне, и я, заглянув в пустые глазницы, с пониманием кивнул.              Он был странным, но я другого и не ожидал от гениального чёрного хирурга, а чёрным он был, поскольку работал явно не официально, ещё и без лицензии. Медицинское сообщество во все времена с укором и явной ненавистью относилось к таким людям. Медиков, которым улыбнулась привилегия получить образование и хорошую должность, не волновало, по каким причинам чёрным медикам этого сделать не удалось и почему их взгляды на медицину в своё время охарактеризовали аморальными и нетрадиционными. Однако я видел в них не оценённый официальным медицинским сообществом потенциал. Часто этот потенциал граничил с безумством, ведь от непринятия того сообщества, к которому они тянулись, их жажда доказать собственные правду и идеи порой доходила до безумства.              Я знал такие истории, они порой всплывали в криминальном мире нашей страны.              Мне было интересно, относится ли Эрнест к сообществу этих самых чёрных медиков или он не причисляет себя к ним.              — Надеюсь, что скелеты хотя бы искусственные.              — Если так, я бы их не хранил, — фыркнул Эрнест и продолжил доставать остатки костей из коробки. А я взглянул на диван, где удобно развалился его огромный серый пёс, и немного поморщился.              — А в честь кого вы пса назвали? Вам и его кто-то подарил?              — Я что, сбрендивший, по-вашему, животному человеческое имя давать? — недовольно нахмурившись, выразил Эрнест своё негодование. — Его зовут Кани, от латинского домашняя собака (canis lupus familiaris).              — Мне кажется, давать собакам человеческие имена — это не плохо. Всё же собака — друг человека, — стараясь быть дружелюбным и любезным, сказал я, невзирая на то, что побаивался его огромную собаку, которая явно ко мне тёплых чувств не испытывала, но по приезду в мой дом не атаковала никого. Этот пёс оказался очень добрым, я бы даже сказал, большим щенком.              Правда, своим детям я пока к ней приближаться не позволял, волновался.              Я отвернулся от Эрнеста, наклонился и взглянул на вещи, лежащие в другой коробке.              — А я не согласен с вами. Меня терзает чувство несправедливости за то, что собака носит имя такого отвратительного и жёсткого создания, как человек… Поэтому пусть она гордо носит своë изначальное имя.              — Это интересная позиция, — достав из коробки длинную и крепкую верёвку, задумчиво сказал я, заинтересованно рассматривая ее, как Эрнест поторопился ее у меня отобрать.              — Так! Отдайте мою верёвку, мне на ней ещё вешаться от скуки в вашем доме!              — Что же вы не сказали? Я ведь могу развеять вашу скуку.              — Уже развеяли! Я прямо-таки пестрю радостью вместо меланхолии, — проворчал Эрнест, сунув мне в лицо верёвку, как будто намекая на своë повешенье от счастья.              — Я не о том. Вчера я позвонил своему знакомому, с которым сегодня вечером встречаюсь. Мы обсудим, наконец, ваше возвращение в медицинский институт. И как вы верно заметили: «Услуга за услугу», поэтому через полчаса я буду ждать вас у парадной, чтобы вы начали исполнять свою часть сделки.              — Через полчаса? Это невозможно! Мне нужно продезинфицировать диван, на котором будет спать Кани, — отмахнулся Эрнест, поглаживая по голове своего пса, который явно разделял его энтузиазм.              Я закатил глаза так, что, казалось, они уже готовы были выкатиться наружу. Как только он заговорил про «дезинфекцию» дивана, я потерял всякую надежду на серьёзный разговор.              — Успокойтесь, никаких непристойностей на нëм не происходило.              — Как вы смеете считать, что я вам поверю? И в какое же злачное место вы меня вытащите?              — Похоронное бюро. Это детище моего брата, и он честно сотрудничает с правоохранительными органами, поэтому оно совмещено с бюро судебно-медицинской экспертизы…       — Как вам не стыдно использовать по отношению к нашим правоохранительным органам такое наречие как «честно».       — Скажите, Эрнест, вы часто работали как судебно-медицинский эксперт?              — Виктор, я патологоанатом. А патанатомия и судмедэкспертиза — есть родные сёстры. Меня интересует любое умерщвлённое тело, особенно когда умерщвление это совершилось каким-то загадочным и невиданным мною ранее способом. Сталкиваться с неожиданными трудностями и неизвестными случаями — в этом есть суть быть учёным.              — Значит, вам придётся по душе то, с чем вам предстоит работать… Два дня назад произошло очередное убийство, — начал я, обращая внимание на расставленные в ровную стопочку книги на столе перед окном.              — Мисс Вайнона Филиган, известная фигура в политике Англии. Убийство произошло в одном из популярных ресторанов Лондона, где она ужинала со своим супругом. Почерк тот же — асфиксия, но никаких следов механической асфиксии. Я не стал принуждать к вас к немедленному расследованию убийства, поскольку вы были не в том состоянии, когда могли выйти со мной на уверенный диалог. А насильно тащить вас в бюро судмедэкспертизы я не стал, пусть от меня и требовали скорейшего расследования… Поэтому сейчас вас ждет уйма работы, — улыбнувшись, сказал я и напомнил Эрнесту, что жду его через полчаса внизу.              Я вышел к парадному входу минут на пять раньше Эрнеста и решил закурить, уловив тень временного спокойствия. Передо мной раскинулся уголок тихого очарования — сад, в котором, казалось, само время замедлило шаг.              Мне открылся прекрасный вид на ухоженную дорожку, ведущую к летней террасе и беседке для чаепитий; на парк, который уже одолела зимняя беспощадная стылость, готовящийся увядать побегами старых трав и цветов; на широкую реку, разделяющую мои владения с землями сэра Вихингтона, что были окружены высокими елями и непроходимыми зарослями, за ними же скрывались его охотничья угодья; на старинный мраморный фонтан со статуей, изображающей женщину в свободном одеянии с широкой чашей на голове, она была словно хранитель этого тихого уголка. Вокруг фонтана были высажены любимые моей супругой цветы, изнеженные белые гортензии, огромные шапки которых уже успели изрядно осыпаться, и на днях садовник собирался срезать их.              Этот умиротворяющий осенний пейзаж мягко оттенял угрюмое серое небо, на котором нельзя было разглядеть и намёка на лёгкие перья белых облаков, быстро бегущих по нему, как прошедшим летом.              Мой загородный дом был уголком уединённого спокойствия, будто сошел с полотен старых английских пейзажистов.              На изумрудной лужайке, под тенью деревьев, стоял изящный кованый стол с тремя ажурными стульями. Их металлические спинки тянулись вверх, как ветви, стремящиеся к небу, а тёмно-серая патина делала их ещё более живописными. В воздухе витал едва уловимый аромат костра, смешанный с запахом свежего воздуха и тёплой земли.              Мой сад всегда выглядел так, словно ждал кого-то из прошлого. Возможно, влюблённых супругов, что когда-то встречались здесь, шепча друг другу сокровенные слова. А может, он ждал только меня — чтобы я мог остаться здесь, раствориться в его тишине, в шелесте листвы, в этом хрупком, но таком настоящем мгновении и ощутить безмятежность бытия.              Он всегда окутывал меня спокойствием, неизменно терпеливо дожидаясь моего возвращения. Я садился в одинокую беседку и подолгу лавировал в собственных размышлениях, словно между снов. Я никогда не мог скрыть ни одной своей мысли от этого сада.              Он знал их все. Он слышал мой внутренний голос в тот момент, когда я осознал: наш брак с супругой навсегда утратил счастье. Он разделял со мной тревогу, когда я понял, что надвигающийся кризис затронет не только пролетариат, но и меня самого, знал, как я волновался, когда мои дочери в первый раз учились танцевать, он знал, как я тяжело переживал, если кто-то из моих дочерей болел.              Он знал, как по утрам я просыпался с тяжестью в груди, глядя в потолок, будто ища на нём ответы на те вопросы, которыми задаюсь всю жизнь. Знал, как я прокручивал в голове разговоры, которые так и не состоялись, письма, которые не решился отправить. Он слышал мои безмолвные признания, мои сожаления, мои надежды, которые я закапывал в глубине, словно луковицы цветов, не уверенный, взойдут ли они весной.              Я часто думал, что, если бы у сада был голос, он говорил бы со мной не словами, а тенью от ветвей, трепетом лепестков, ритмичным постукиванием капель по камню. Он был терпеливее любого собеседника. Он ничего не требовал — только выслушивал.              И может быть, именно здесь, среди этой тишины, я ещё мог быть собой. Не тем, кем ждут, не тем, кем притворяюсь, а тем, кто когда-то верил, что жизнь будет другой.              Этот сад знал обо мне всё: знал мои самые страшные секреты, тайны, знал мои истинные желания и самые тяжёлые пороки моей души.              Он знал, от чего я несчастлив в браке со своей супругой, он знал, почему я почти каждый вечер уходил из дома и возвращался только поздней ночью, он знал, почему я сомневаюсь, знал, почему тревожусь.              И теперь он знал, что ко всем моим прежним переживаниям прибавились ещё и сердечные терзания от новых чувств. А всё из-за…              — Вы в этом небе боженьку собираетесь отыскать или мою трезвость? — прозвучало ехидное выражение рядом с моим ухом, и я, обернувшись, увидел Эрнеста, который внимательно смотрел вверх, как и я секундой ранее.              — Ох, Эрнест. Вы пунктуальны, — взглянув на свои наручные часы, приятно удивился я.              — Мы едем или будем вместе дожидаться, когда на небо взберётся луна?              — Едем, Эрнест, — усмехнулся я и пошёл к машине.              — Или полумесяц? Мне больше круглой луны нравится только полумесяц, — сказал он, последовав за мной, но всё так же заинтересованно поглядывал в небо.              — Да, полумесяц, особенно в окружении звёзд он прекрасен, возможно, сегодня вечером мы сможем понаблюдать за этой волшебной картиной, — предложил я невзначай.              — Я не останусь с вами один на один, только в случае, если нас будет трое.              — И кто же третий?              — Вы, я и оставшаяся бутылка вашего коллекционного пойла, — очевидно сказал Киллерман и поправил своё лёгкое коричневое пальтишко, которое хоть немного согревало его от холодного осеннего ветра.              Я взял на заметку, что неплохо было бы купить для него более тёплое пальто примерно такого же кроя.              — Кощунство называть такой виски пойлом.              — Вы же сами сказали, что я хам. Вот и пожинайте плоды своих оскорбительных слов…              — Ну, тогда вы очаровательны. Надеюсь, и после этих слов я смогу пожинать свои плоды, — сказал я, и Эрнест только недовольно фыркнул на меня, чуть отвернувшись.              Мы отправились в похоронное бюро моего брата, с которым по несчастному стечению обстоятельств Эрнест уже успел познакомиться. А произошло это, когда Эдгар решил навестить меня и мою семью, чтобы поздравить с удачным выполнением такого пункта моего расследования, как встреча с Эрнестом. Пусть он и относился к Киллерману со скептицизмом, всё-таки изъявил желание с ним познакомиться.              Честно говоря, я ожидал, что их знакомство пройдёт куда более приятно, чем то, что случилось в действительности. А произошло следующее: пока я разговаривал с братом, Эрнест снял с вешалки пальто Эдгара и постелил его на диван — для своего пса. Оказалось, тот отказывался забираться на кожаную обивку.              Мы с Эдгаром поняли это, только когда поднялись в библиотеку на второй уровень и увидели следующую картину: пёс — огромный, слюнявый, с блаженной физиономией восседает на дорогом пальто, сшитом из чистейшей йоркширской шерсти. Естественно, Эдгар пришёл в ярость. А Эрнест, как водится, уничижительно прокомментировал ситуацию, свёл всё к пустякам, а под конец и вовсе умудрился выставить Эдгара виноватым и жестоким к животным человеком.              Сами понимаете, что-то хорошее от него услышать — это как в кой-то веки дождаться конца света.              Моë семейное поместье находилось в небольшом городке под названием Вейбридж недалеко от Лондона, поскольку я больше любил дома приближенные к природе, нежели город. Там была прекрасная природа, свежий воздух, отличные и, главное, влиятельные соседи, хорошая частная школа, в которую я планировал отдать своих младших дочерей, когда они подрастут. Однако в центре Лондона у меня также имелась просторная квартира в районе Вестминстер на улице Джон Айлип-стрит, где я жил большую часть своего времени. Скажем так, на неделе я бывал дома за городом около двух или трёх дней, а всё остальное время я проводил в городе за работой.              За исключением последнего времени.              Похоронное бюро располагалось в часе езды из поместья или в двадцати минутах из квартиры, в районе Уондсворд, это был почти самый центр Лондона. Мы добрались быстро.              Я предупредил водителя, что освобожусь где-то через час, и дал ему задание заехать к одному из моих друзей и передать ему кое-что. А Эрнест ни секунды не ждал меня, он осмотрелся по сторонам и сам направился в бюро. Я поторопился за ним, пусть он и был невысоким молодым человеком, однако обладал шустрым, но плавным шагом.              Здание похоронного бюро нависло над улицей, как старая опухоль, приросшая к жилому кварталу. Камень на его фасаде был грязно-серым, облитым дождями и временем, а окна, длинные, узкие, отражали небо мутными зеркалами. Это место имело такую строгую, но чёткую и выверенную годами, буквально церковную стать.              Здесь всё было выверено торжественно строго, как в храме, но вместо веры — инструкции, вместо молитвы — печатные бланки, а вместо алтаря — морг. Даже воздух здесь казался освящённым, но не благодатью — хлоркой и формалином.              Над входом висела аккуратная табличка из латуни с лаконичной надписью: «Бюро ритуальных услуг». Ни излишеств, ни тёмных барочных завитков — только геометрия и порядок.              Я невольно замедлил шаг. В этом месте я всегда видел что-то извращённо-стерильное, как в морге, где уже никто не спасает. Из-за двери казалось, тянуло слабым, но неумолимым запахом сырости, плесени и формалина. Она была чуть приоткрыта, и изнутри сочился холодный свет, не тёплый, не уютный, а такой, каким, наверное, горят глаза у палача перед хладнокровной казнью.              Я поёжился. Ведь в таких местах смерть была не драмой и горем, а выверенной до деталей процедурой.              Я не боялся мёртвых, но тут… тут царило что-то другое. Не смерть — отрешённость. Как будто это место не хранило покойников, а копило их. Подбирало, как коллекционер подбирает мёртвых мотыльков.              Я бросил взгляд на Эрнеста. Тот смотрел на здание так, будто возвращался туда, откуда словно никогда не выходил. Он на удивление чувствовал себя припеваючи в отличие от меня.              Когда мы зашли в огромное и мрачное здание, я быстренько отыскал нужный мне кабинет и, найдя там Эдгара, поприветствовал его. Он, в свою очередь, был занят заполнением каких-то бумаг и на моё приветствие лишь кивнул, а после, когда Эрнест зашёл в кабинет, всё-таки поднял взгляд на нас и удручающе заявил:              — Зачем ты привёл этого невежу ко мне на работу? Ему место в рюмочной, а не в бюро судмедэкспертизы, — съязвил мой брат, а я в который раз убедился, что неприязнь друг к другу у них уже будет по умолчанию постоянной.              — А ваше место в коровнике, свиней кастрировать, а не производить посмертную экспертизу тел.       — Смотрю, вы отменно разбираетесь в свиньях, — парирует Эдгар.       — Отлично, потому и вижу вашу малокультурную душенку насквозь.       — Так, подождите, подождите! — вмешался я, — Эрнест, Эдгар прекрасный специалист, Эдгар, Эрнест совсем не пьяница. А теперь давайте все дружно выдохнем и пойдём работать вместо того, чтобы обмениваться оскорблениями.              Усмирив их пыл язвительности друг к другу, мы дружно, насколько это вообще было возможно, надели медицинские халаты и направились в отделение морга.              И я наконец-то заметил за Эрнестом одну забавную, но раздражающую особенность. То, как он ходил.              У Эрнеста была одна пренеприятнейшая привычка, которая уже несколько раз едва не стоила мне носа, в прямом смысле этого слова. Киллерман постоянно захлопывал за собой дверь, совершенно не заботясь о том, идёт ли за ним кто-то или нет.              Честно признаться, я и не знал, что так вообще можно делать: всю жизнь я рос бок о бок с воспитанными людьми. Банальное правило этикета гласит: если кто-то идёт позади тебя, придержи дверь; если это человек старше или выше по статусу, а уж если дама — так вообще открой дверь и пропусти вперёд.              Я уже потихоньку начал привыкать ко многим странностям, но вот эта его манера закрывать дверь прямо перед носом вынудила меня выработать две стратегии: либо идти впереди самого Эрнеста — что, к слову, он крайне редко позволял, либо двигаться за ним с вытянутой рукой, в полной боевой готовности встретить очередную дверь.              Мы зашли в холодильную камеру с телами. Запаха там обычно не было практически никакого, можно было только мельком уловить нотки формалина, такие лёгкие и тонкие, как призрачное напоминание о смерти.              Больше — ничего. Холод, тишина и ощущение, будто время здесь замерло вместе с теми, кто лежал на стальных полках.              Эдгар подошёл к одному из своеобразных ящиков, где лежало нужное нам тело несколькими днями ранее погибшей женщины-политика, и выкатил её на металлическом столе прямо на середину. В наше время в морозильных камерах они лежали практически рядом друг с другом, не было ещё отдельных камер для каждого тела, многие располагались на выдвижных полках, некоторые прямо на каталках в помещении.              Патологоанатомия и судебная медицина были, пожалуй, самыми слабыми и наименее развитыми направлениями медицины во всей Великобритании. Эти специальности были ещё совсем молодыми, и я не преувеличивал, говоря, что они заметно отставали от аналогичных дисциплин в других европейских странах — особенно от России, где к этим наукам относились с куда большей серьёзностью и ответственностью.              В Англии работа патологоанатома в довоенное время происходила на границе медицины, полиции и юстиции.              Ранее вскрытия проводились в холодных, часто полутёмных помещениях, с минимумом техники. Ручной труд, острое наблюдение и хороший глаз ценились выше всего. Сами врачи часто были одиночками, не всегда признанными коллегами, но ценимыми следователями и судьями.              А во времена, когда Эрнест учился в медицинском институте, патологоанатомия даже не рассматривалась как самостоятельная клиническая дисциплина. По сути, она и сейчас ещё не признана таковой официально, хотя, насколько мне известно, в последнее время её стали преподавать более углублённо. Однако и сегодня она существует в институтах скорее как часть общей подготовки, а не как полноценная, отдельная специальность.              Да, институционализация патологоанатомии началась ещё в XIX веке, но как отдельную медицинскую профессию её всё ещё не признают. Что касается судебной медицины, то только в начале XX века в крупнейших городах — Лондоне, Манчестере — стали появляться первые специалисты, занимающиеся этим направлением. Лишь затем профессор Синди Смит в Эдинбурге начал преподавать судебную медицину системно, дав тем самым мощный импульс к её развитию.              К 1930-м годам судебно-медицинская экспертиза уже воспринималась как признанная область. Полицейские всё чаще стали обращаться к судебным патологоанатомам за профессиональным мнением — тогда это считалось прорывом. И в тот же год судебный патологоанатом стал по-настоящему неотъемлемой частью уголовных расследований. Однако и судебная медицина, и патологоанатомия всё ещё оставались на полупривилегированном положении, не утверждёнными официально как полноценные медицинские специальности.              В судебной практике по-прежнему превалировало мнение коронера. Его слово имело больший вес, чем заключения судмедэкспертов и патологоанатомов. Это объясняется просто: профессия коронера существовала столетиями, она была привычной, надёжной, проверенной временем. Её статус никто не ставил под сомнение.              Коронер совмещал в себе функции криминалиста, патологоанатома, судебного медика и даже следователя. Эти государственные служащие всегда занимали уникальное положение на стыке медицины и права, и именно они долгое время оставались главными фигурами в расследовании внезапных, насильственных или необъяснимых смертей.              Как правило, Коронер был юристом с медицинским образованием или врачом с юридической квалификацией. Коронеров в Великобритании была тьма-тьмущая, а вот специалистов, работающих в узком направлении патологоанатомии или судмедэкспертизы, можно было по пальцам посчитать. Оттого я и мучился, что не мог найти хорошего специалиста.              Ну, не в Россию же мне за ним ехать.              Эдгар, к слову, так же не было работником узкой специальности. В прошлом он был юристом, и только в двадцать шесть лет ему ударило в голову поступить в медицинский институт, и вот после этого он получил специальность коронера. В это же время возвёл собственный бизнес в сфере ритуальных услуг и чуть позже стал сотрудничать с находящимся с ним в одном здании бюро судмедэкспертизы.              Я чувствовал, как Эрнест внимательно рассматривал моего брата, он был заинтересован. А Эдгар всегда привлекал внимание: высокий, статный, с выправкой, будто из старых офицерских портретов. Он был ни чуть не выше меня, ростом около семидесяти пяти дюймов. На фоне других он казался почти внушительным, особенно с этой аккуратной бородой, которую он носил с тридцатилетнего возраста, она придавала ему серьёзности, зрелости. А ещё лёгкая седина на висках, едва заметная, но такая, знаете…правильная. Как будто время касалось его с уважением.              У нас были схожие внешние черты: чёрные волосы, низко посаженные брови, та самая горбинка на носу, доставшаяся нам обоим от отца. Глаза у меня были зелёно-карие, немного бешеные, у Эдгара карие, тёплые, внимательные.              Но в характерах мы поразительно отличались. Порой казалось, что нас разделили, нарочно распределив качества между двумя полюсами. Я был более усидчивым, терпеливым, он — нет. Но и вспыльчивым он тоже не был: в любой ситуации Эдгар сохранял спокойствие, почти пугающее. Ему с лёгкостью давались точные науки, а мне приходилось трудиться до изнеможения, чтобы понять новую математическую теорему. Он был честным до тошноты, я изворотливым и хитрым, он серьёзен, я вечно с шуткой на языке. Я был таким человеком, который и на похоронах не постеснялся бы анекдот рассказать, а он был тем, кто даст мне за это подзатрещину.              И всё же… несмотря на все различия, мы были неразлучны и дружны друг с другом. Мы оба в какой-то мере чувствовали, что являемся родными душами друг для друга.              Эрнест надел маску на лицо, очки и перчатки на руки. Эдгар стянул с трупа защищающую от чужих взоров простыню где-то до района бёдер, и Киллерман стал внимательно рассматривать тело.              Мисс Филиган была дамой весьма импозантной, крупные руки и ноги, высокая, статная, с вечно серьёзным выражением лица. Даже сейчас, когда в ее теле уже не было жизни, выражение её лица казалось недовольным и осудительным.              — Мне нужно осмотреть тело изнутри, — спустя несколько минут внимательного осмотра сказал Эрнест, сделав шаг назад от тела.              — Осматривайте, — повёл плечами Эдгар.       — И без вас знаю регламент работы. Идите, подготовьте мне кабинет, и больше чтоб глаза мои вас не видели, — беззлобно сказал Эрнест.              — Что? — удивлённо вопросил Эдгар. А всё потому, что обычно осмотр тел производился несколькими специалистами, по крайней мере, в бюро моего брата. Это делалось на тот случай, если один ошибется, другой его поправит. Да и тем более в две пары глаз эксперты могли увидеть куда больше, чем один.              Эдгар изначально говорил мне, что жаждет присутствовать при осмотре и вскрытии тела, которые будет производить Эрнест. Однако прямо сейчас он заявил, что лишает моего брата такой привилегии, хотя даже сам о ней и не знал. Я понимал, что Эдгар воспротивится.              К слову, своего брата я не просветил о том, что у Эрнеста не было законченного медицинского образования и лицензии. Эдгар был человеком очень правильным, аж до тошноты, поэтому я не хотел на ровном месте наткнуться на проблемы.              — Неужели вы считаете, что я буду осматривать тело при ком-то?              — Слушайте, не морочьте голову. Вскрывайте и осматривайте, — резко сказал мой брат, но Эрнест настаивал на своём.              — Тогда я проведу только внешний осмотр. Без вскрытия, — спокойно ответил он, совершенно не заинтересованный в надвигающемся споре, а я между делом вмешался в их диалог и осторожно уточнил:              — Вы стесняетесь? Или брезгуете?              — Прекратите канючить. Берите и осматривайте! — не желая уступать Эрнесту, сказал Эдгар.              — Это вопрос морали! Банального уважения к усопшему! Тело должен осматривать один образованный патологоанатом, а не толпа зевак и неучей. Его нельзя терзать, — грубо заметил Киллерман, совершенно не стесняясь ни возраста, ни статуса своего собеседника.              Я понимал: дискуссии не избежать.              — А, ну, конечно. Мораль. Этикет! Простите, что забыли расстелить красную дорожку до морга.              — Было бы неплохо, — хмыкнул Киллерман на саркастичное предложение моего брата.              — Может, ещё музыку включить? Моцарта?              — Шопен больше подойдёт, — съязвил Эрнест в ответ.              — Прекратите паясничать. Мы тут трупы вскрываем, а не чаепитие устраиваем.              — Именно. И раз уж вы заметили, я предпочитаю делать это без зрителей, особенно тех, кто путает селезенку с печенью, — уже менее спокойно и даже раздражительно подстегнул его Эрнест. Я еле сдержал смешок.              — Вы думаете, покойник оценит вашу почтительность? — выразительно вопросил мой брат, махнув рукой на тело.              — Не знаю. Но, в отличие от вас, я хотя бы стараюсь не нарушать его последние минуты покоя своими стервозными комментариями.              — Что?!              — Эдгар, мы уходим, — вмешался я в их увлекательный спор и, положив руку на плечо брата, попытался встать на сторону Киллермана и протянул Эдгара к выходу. — А вы, Эрнест, если призрак покойника начнёт аплодировать, позовите нас.               — Я не оставлю этого прохиндея в моём морге, — отпрянув от меня, воскликнул Эдгар. А Эрнест, более не заинтересованный в разворачивающейся драме, со скучным выражением лица взглянул на меня и сказал:               — Я не буду вскрывать труп. Мне пока будет достаточно внешней картины, и будьте добры предоставить мне предыдущие заключения экспертов, с места преступления в том числе. А вы, Эдгар, — повернувшись в сторону моего брата и смерив его взглядом, видимо, в жажде пристыдить, выдал: — Запомните, что всю эту ситуацию хватило мозгов разрешить человеку вдвое младше вас и второе ниже по статусу.              Эдгар уже было хотел сказать ему что-то язвительное в ответ, но Эрнест успел его опередить.              — А теперь оставьте меня наедине с этой дамой, — поправив очки, попросил Эрнест и, проведя рукой по своим волосам, убрал их тот лица. А мы ушли.              Эрнест вернулся в кабинет моего брата почти через полтора часа в очень задумчивом и молчаливом настроении и попросил меня отвезти его домой. По словам сотрудников, вскрытия он так и не производил, а только провёл внешний осмотр тела.              Я, в свою очередь, был этому удивлён, однако не стал спорить и, попрощавшись с братом, вместе с Эрнестом ушёл из похоронного бюро. К слову, заключение предыдущих патологоанатомов и коронеров, работающих на месте преступления, я ему предоставил уже в машине…              По возвращению домой Эрнест до самой ночи пропадал в гордом одиночестве в библиотеке. Он словно растворился среди пыльных корешков и шелеста страниц, как какой-то книжный червь. И даже не удосужился составить мне компанию, пока я одиноко сидел в беседке и задумчиво рассматривал ночное небо, попивая тёплый чай. Я редко мог позволить себе такие моменты одиночества, но сегодня сделал это, чтобы разделить это одиночество с человеком, который так и не пришёл.              Эрнест мне очень симпатизировал не только благодаря своей привлекательной внешности, но и из-за характера. Меня привлекала его уверенность, его амикошонство, привлекал его темперамент, его язвительность, чопорность, нахальство и вечно недовольное бурчание. В то время как люди пытались постоянно показаться лучшей версией себя, мне казалось, что он придерживался абсолютно противоположной задачи.              Он пытался выставить себя в самом невыносимом и худшем свете, по крайней мере, я так предполагал. Однако я не понимал, ради чего он это делал.              Мне было интересно разузнать это.              Следующие двое суток после того дня я практически не видел предмет своей симпатии, которой я пытался не позволить вылиться во что-то более серьёзное. Всё-таки с Эрнестом меня должны были связывать исключительно рабочие узы. Мне были необходимы его знания и образованность, но двое суток подряд он абсолютно никак не обрадовал меня этим. Ведь так и не дал точного ответа на мои вопросы касательно расследования.              В эти дни я и сам был изрядно занят: ранним утром я уезжал в город на работу, встречался со своими коллегами в издательстве, виделся с братом. И самое главное, я помогал отцу разобраться с его бухгалтерией, он неплохо платил мне за это.              Мои родители Алан и Агата Барнетт уже были пожилыми люди, но имели большой успешный бизнес по индивидуальному пошиву дорогостоящих изделий из ткани. В своё время они сотрудничали с самыми известными и впечатляющими модными домами, имели в своей собственности несколько швейных фабрик, и их компания была весьма востребованной в высшем обществе нашей страны. Одним словом, людьми они были уважаемыми, однако даже таких людей, имеющих деньги, власть и влияние, каждый норовился обмануть, а именно поэтому бухгалтерией заведовал я, мне от моих родителей не нужно было ничего, я за всю жизнь не украл у них ни цента. Они знали о моей честности, добропорядочности и уважении к ним, поэтому доверяли мне бухгалтерию собственной компании.              Наша семья была богата целыми поколениями, я бы даже сказал, баснословно богата.              Тяжело даже перечислить, сколько в собственности моих родителей и их ближайших родственников было недвижимости. Скажу только, что лично у меня к тридцати двум годам имелось в собственности: огромное поместье за городом Лондона, две дорогие машины, могло бы быть и больше, но я никогда не отличался страстью к автомобилям, успешная карьера дорогостоящего детектива и влиятельного журналиста и семь квартир в самом центре Лондона, одной из которых я пользовался сам.              Разумеется, честным трудом всего этого я бы не добился. Мир устроен не так идеально, каким он нам кажется, пока мы являемся глупыми детьми, находящимися под опекой хороших и ответственных родителей.              Только став старше, я понял, что те, кто уповают на порядочность и усердие, заканчивают жизнь в скромных домах с потускневшими мечтами. А я не видел свою жизнь такой скромной, честной и благородной. Я всю жизнь действовал так, чтобы она была другой. Мне приходилось убеждать, манипулировать, искажать, внушать. Иногда — подделывать, если правда становилась слишком неудобной.              В нашей семье было принято дать детям образование, воспитать их самостоятельными и готовыми к взрослой жизни. А после оставить на произвол судьбы и посмотреть, хватит ли в них сил и упорства, чтобы эту судьбу вывернуть так, как угодно им самим.              Такая позиция, думаю, была обусловлена тем, что несколько поколений подряд в нашем роду практически не рождались девочки. Но когда это все-таки происходило, то ни с одной дочерью так не поступали, потому что она была девочкой.              Эта жестокая, но справедливая участь касалась только мужчин в нашей семье, чтобы проверить, достойно ли они могут выстроить свою карьеру и создать крепкую семью. Ни я, ни мой брат не шли по жизни как по проложенной дорожке. Мы оба с самого начала понимали: нам не подарят просто так ничего, и поэтому мы брали то, что хотели, самостоятельно. Он старался сделать это честно, чтобы совесть и душа были чисты. А я делал так, как посчитаю нужным, внутренние границы, мораль и этика очень часто не учитывались мной. А поэтому методы достижения цели у меня порой противоречили многому. Как я достигну нужного результата, меня не волновало.              Я не горжусь этим. Но и не раскаиваюсь. Просто играю по тем правилам, которые диктует реальность, а реальность, как мы все знаем, не терпит слабых и наивных.              Неполадки в нашей семье в области профессий начались с моих родителей, когда мой отец Алан Барнетт изъявил желание стать не юристом, а успешным дизайнером. В те года дизайнеры не были так востребованы как сейчас, и за модой следило не такое масштабное количество людей, какое следит за ней на данный момент. Мой отец всегда говорил, что он оказался в нужное время в нужном месте и богатство буквально нашло его само.              Предыдущие предки моих родителей практически все до начала двадцатого века были политиками и так или иначе связывали свою жизнь с государством. У нас была достаточно аристократичная и богатая семья с длинной и тернистой историей. И фамилия Барнетт в Великобритании во все года всегда всплывала в высшем обществе в лучшем свете. Нашей чистейшей репутации могли позавидовать многие, но она давалась нам за очень тяжёлый труд и страшные секреты, которые мы хранили под тысячей замков.              Учитывая такую ответственность за поддержание образа, работы у меня было хоть отбавляй. Несмотря на то, что ни я, ни мой брат, ни мои родители не пошли по стопам предков, мы всё ещё оставались богаты, и всё заработанное нашими предками богатство оставалось с нами по сей день. Никто из нас не растрачивал наследство, напротив, мы прилагали все усилия, чтобы удвоить собственное богатство и продвинуться по социальной лестнице всё выше и выше.              Правда, чем выше мы становились, тем противнее мне было от того нового общества, в которое я вляпался. Однако на каждом уровне своего социального статуса я находил приятные моменты, которыми без угрызений совести пользовался.              Я не был святым человеком, разве что в рамках собственной семьи мои дети и супруга считали меня божьим творением, а я испытывал стыд за это каждый раз, когда смотрел им в глаза. Ведь в реальности же я был грязным и часто бесчестным человеком. По крайней мере, я себя так ощущал, когда потакал собственным желаниям и порокам, а делал я это достаточно часто.              Но не будем об этом.              Вернёмся к тому, что я не видел Эрнеста двое суток и после одной интереснейшей светской встречи с главой семьи Барклиф, чья семья была моими хорошими клиентами в прошлом и отличными союзниками в настоящем, я узнал много нового о политической ситуации в Лондоне и преисполненный уверенности в том, что моё расследование сдвинется с места благодаря Эрнесту, хотел заглянуть к нему в библиотеку. Но дверь оказалась заперта.              Я спросил у экономки, не уходил ли он куда. Она сказала нет, тем более и пёс был в доме, а без него Киллерман вряд ли сделал бы хоть один шаг за порог моего дома. Тогда я отправился в спальню к Виту и уточнил, не посвящал ли его в свои планы на вечер Эрнест. Но Вит только посмотрел на меня как на наивного провинциального мальчишку, почесал щетину и отрицательно кивнул.              К слову, Вита я пригласил в свой дом на правах простого рабочего. Он был садовником, ухаживал за моим садом и занимался мелким ремонтом, всё-таки должна же была у меня быть причина, почему он теперь живёт здесь. Иначе моя супруга недоумевала бы от такого количества новых жильцов в доме.              Естественно, она не знала о моём расследовании, не знала и того, во что я вляпался, согласившись на него из-за непомерно огромного жалования в качестве благодарности за мои услуги детектива. Я старался дать ей чувства беззаботности и безопасности рядом со мной, чтобы она спокойно могла заниматься своим счастливым материнством, поэтому все финансовые, юридические и подобные им вопросы проходили через меня.              И вот всё-таки, когда найти Эрнеста мне так и не удалось, я решил немного выпить и лечь спать. Я уже достаточно пригубил, когда был в гостях у своего друга, поэтому мне хватило пары стаканов виски, и я заснул крепким сном младенца, даже не подозревая, что это продлится совсем не долго.       

***

             Мой сон был вероломно и бесстыдно прерван громким, до ужаса требовательным голосом, хозяина которого я сперва, сквозь тонкую пелену сна, даже не признал. И только когда остервенелое «Виктор, просыпайтесь!» прозвучало в третий раз, да так громко, будто кто-то выкрикнул это прямо мне в ухо, я подорвался с кровати. В тот же миг в мою дверь, словно безумный метеорит, влетел Эрнест, едва не снеся её с петель.              — Ох, боже! — испуганно охнула моя супруга, укрываясь одеялом аж по самую шею.              Внимательно прищурившись и всё-таки поняв, что передо мной стоит какой-то взъерошенный, полупьяный и очень взбудораженный чем-то Киллерман, безумно смотрящий на меня, я понял, что поспать мне точно не удастся.              — А? Эрнест? Что… Что вам надо?              — Поднимайтесь! Нам нужно ехать. Срочно! Срочно нужно ехать, — чуть ли не вприпрыжку активно тараторил Эрнест как заводной болванчик, не в состоянии усидеть на месте.              — Что? Ку… Куда ехать? — потерев руками глаза и запнувшись, спросил я и после глубоко зевнул.              — Отвезите меня в бюро вашего брата! Мне необходимо вскрыть труп. Срочно! Срочно, мне нужно посмотреть на него, — переполненный эмоциями, воскликнул Эрнест, схватив меня за грудки моей спальной рубашки, а после отпрянул и с тем же самым воодушевлением громко заявил: — Я на пороге открытия! Я всё думал о вашем трупе и понял, что мне нужно немедленно проверить свою теорию о нём!              — Вы что, издеваетесь надо мной? — устало вздохнул я, потерев глаза, и не на шутку разозлился из-за чрезмерной наглости Киллермана.              Я во многом старался понять Эрнеста, многие моменты и слова просто упускал. Но посреди ночи ворваться в мою спальню и мучить мою гудящую от выпитого ранее алкоголя голову криками было верхом невежества.              — Какой труп? Какое бюро? Полвторого ночи на дворе!              — О, Боже. Мне дурно, — неприятно нахмурилась моя супруга после того, как учуяла запах алкоголя от Эрнеста. Он явно был навеселе, но каким боком это касалось меня? Вдруг у него белочка, может, он просто перепил и ему чудится какое-нибудь великое научное открытие.              — Поднимайтесь же, нужно срочно выезжать! — схватив меня под руку, сказал Эрнест, пытаясь вытащить меня из постели. Голос его был взволнованный, почти требовательный. В тусклом свете настенных часов стрелки показывали половину первого.              И в такое время я естественно никуда ехать не хотел.              — Никуда я не поеду. Вот ключи от чёрного входа, поезжайте сами, если вам так это нужно! — достав из ящика ключ от служебного входа в похоронное бюро, я шумно положил его на тумбочку и поудобнее закутался в одеяло.              — Ну, и дрыхнете дальше. Лентяй! Вот из-за таких разгильдяев, как вы, за ночь страны завоёвывали, — с долей обиды и злости фыркнул Эрнест, отступая к двери.              — Идите. Идите уже! — отмахнулся я.              — Только потом не удивляйтесь, — бросил он напоследок.              — И не подумаю. Разве вы всё ещё способны меня удивить?              — Увидите, — послышалось уже за дверью, и я, шумно выдохнув, приложил руку ко лбу, а после почувствовал, как моя супруга, лежащая рядом и всё ещё прикрывающаяся одеялом, даже не сдвинулась ни на сантиметр. Я волнительно приподнялся с постели и спросил:              — Дорогая, что такое?              — Мне стало дурно от его рассказа… Или от перегара, — прошептала она, отворачиваясь.              — Думаю, от второго. Не волнуйся, он сейчас уедет.              Она вздохнула тяжело, устало, с горечью, словно Эрнест задел её своим взбалмошным поведением:              — Господь всемилостивый не даст соврать: как только этот сэр появился в нашем доме, всё перевернулось с ног на голову, — призналась она. Я, в отличие от неё, в пребывании Эрнеста в моём доме не видел ничего плохого. Благо дети с ним практически не контактировали, да и вряд ли он бы научил их пить ром и искусно пользоваться бранными словами в речи.              Я коснулся её плеча, пытаясь успокоить:              — Успокойся. Не думай об этом… Просто спи.              Спустя примерно час Катрин всё-таки притихла и уснула, но не я…              Сна во мне больше не было от слова совсем. Минуты тянулись как в тумане. За окном шуршал ветер, поскрипывали ветви деревьев, а я слушал монотонное тиканье ненастных часов.              Я лежал глядя в потолок, мысленно возвращаясь к голосу Эрнеста, к его суматошной, но странно убедительной настойчивости. Его дерзость раздражала… и вызывала тревожную жажду услышать её вновь.              Я заподозрил, он действительно что-то знал. Что-то, о чём ещё не говорил вслух.              Я всё ещё скептично относился к его профессионализму и образованности, всё ещё не верил в то, что он действительно так гениален, как о нём говорили. А поэтому, проворочавшись на постели до пяти утра, я резко сел, осторожно отбросил одеяло и, стараясь не разбудить жену, вышел в коридор, босыми ногами ступая по холодному полу.              Она не пошевелилась, но когда я был у двери, буквально на несколько секунд почувствовал, что моего уходящего силуэта коснулся её взгляд.              Я почувствовал, что она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту с обидой и. чем-то большим. В её взгляде был упрёк, горечь, зависть — к тем мыслям, что будоражили меня, но в которых для неё уже не было места.              

***

             Добрался до центра Лондона я весьма быстро за счёт того, что в пять утра на дорогах не было такого количества машин, как обычно. Без десяти минут шесть я переступил порог похоронного бюро и удивился.              Нет, я удивился не тому, что стены коридора пропахли формалином и хлоркой, от этого запаха меня странно мутило уже на подступах. И даже не тому, что дверь в отделении одного из моргов стояла открыта настежь и доносящийся оттуда холодный свет ламп резал взгляд.              Я удивился тому, что в этом бюро в шесть утра повсеместно творился какой-то хаос, в то время как обычно работники только приходили на смену. Повсюду был какой-то переполох, сотрудники бюро второпях с весьма взволнованными лицами и нервными движениями бегали по всему коридору, заглядывая в разные кабинеты и шустро испаряясь в других отделениях.              Я не успел даже спросить у кого-то что-либо, потому что все, как метеориты, пронеслись мимо, даже не взглянув в мою сторону. Но краем уха я услышал обрывистые фразы персонала: «Там его нет. И там я тоже не нашёл. Посмотри ещё раз у бальзамировщиков».              Интерес к тому, что же здесь творится, стал сильнее, и я поспешил в кабинет моего брата, однако его мне удалось встретить ещё до того, как я дошёл. Он стоял в коридоре рядом с одним из моргов и с кем-то разговаривал. Вид его был возмущённый, нервный и волнительный, явно что-то случилось, и он из-за этого переживал. Я сразу подумал, что случай вопиющий, ведь довести моего брата до такого открытого и яркого волнения было задачей непростой.              — Ты хоть понимаешь, что с нами будет, если мы не найдём её?! — голос Эдгара звенел от злости. Он стоял в проёме, заслоняя собой проход, руки дрожали от напряжения.              — Эдгар, что у тебя здесь происходит? — спросил я, и брат отвлёкся от разговора. Он, повернувшись в мою сторону, как-то недобро смерил глазами мою тень и за долю секунды переменился в лице, наиграно, радостно воскликнув:              — Ох, мой дорогой братец пришёл! Как я соскучился. Как спал? Как ночь прошла?       — Всё хорошо. Но, подожди! Что здесь происходит? — встрепенулся я.       — Это я у тебя хотел поинтересоваться, что здесь, черт возьми, происходит!              — Потрудись объясниться, тогда я, может, и отвечу, — странно покосившись на него, сказал я брату, который закинул мне на плечо руку и повёл меня куда глаза глядят.              — Какого лешего твой рыжий протеже ночью пробрался в морг и украл трупы?!              — Что сделал? — с нескрываемым удивлением и любопытством уточнил я, Эдгар завёл меня подальше от всех, схватил за грудки и, сжав зубы, зло высказал мне в лицо:              — Где трупы, Виктор?!              — Я… Я всю ночь был дома, откуда мне знать, где твои трупы? — удивлённо вопросил я, а после, задумавшись на несколько секунд, осознал, что этой ночью я сам дал Эрнесту ключи от бюро. И именно по этой причине не спал все оставшиеся часы. Эдгар отпустил меня зло вздыхая.              — Я в недоумении, — с непониманием в тоне вздохнул я, и Эдгар с не присущей ему эмоциональностью развёл руками.              — Ох, ты в недоумении. А ты хоть на минутку представь, в каком я недоумении, — резко отчеканил Эдгар и, отстранившись от меня, побрёл куда-то по коридорам. — У меня из морга средь ночи пропадают тела, которые я к вечеру должен передать для перевозки в институт судебно-медицинской экспертизы в Манчестере. У меня меньше десяти часов, и если я не передам их, то ты хоть представляешь, какой выговор мне устроят?              — Ты сказал: тела? Он взял не одно тело? — уточнил я, поторапливаясь за быстро идущим куда-то братом.              — Этот бессовестный паскуда, этот провинциальный аферист стащил не только твоë тело! Он надругался над дорогостоящий казённой техникой! Сломал морозильный ящик и забрал ещё одно, нечестивец чертов!              Вдруг за нами практически бегом подоспел невысокий и чуть полноватый мужчина, который обрадовал моего брата.              — Мистер Барнетт! Мы нашли его!              Эдгар резко остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду. Я, естественно, всё понял и, конечно, не упустил шанса поддеть его с привычной издёвкой:              — Ну вот, а ты так переживал.              — Тело? — строгим голосом спросил он, и полноватый мужчина на мгновение замешкался, будто не ожидал такой реакции.              — Нет… Мистера Киллермана.              — А как же тела мисс Филиган и той девочки? — быстро уточнил Эдгар краснота с лица, которого в миг спала.              — Наверняка они в морге, напротив лаборатории где мы нашли Мистера Киллермана, — с облегчением кивнул мужчина.              Мы не стали терять времени и все вместе, почти бегом направились вверх по лестнице. Я догнал брата и, понизив голос, спросил его:              — Скажи, а почему ты был так уверен, что это именно он? А не кто-нибудь другой?              Эдгар, не сбавляя шаг, скосил на меня взгляд и заговорил сдержанным, но всё ещё раздражительным тоном:              — Я нашёл твой ключ от чёрного входа, он всё ещё торчал в замочной скважине служебной двери. А прямо у порога — грязные кроличьи следы. Размер ноги — явно не твой сорок пятый раздвижной. Я сразу вспомнил самого хитро сделанного жильца твоего дома, того, кто мог умыкнуть ключ. Ни Катрин, ни твои дети не стали бы неожиданно интересоваться трупами. Так что вывод был очевиден — чёртов Киллерман!              Я хмыкнул, признавая его правоту:              — Убедил.              Мы быстро подоспели к моргу на втором этаже, около дверей которого уже собрались несколько сотрудников бюро и дружно пытались открыть дверь.              И подойдя чуть ближе, в небольшой узкой стеклянной вставке двери я увидел, как Эрнест спокойно себе спит за столом лаборатории, развалившись на огромной груде бумаг и различных учебников.              Эдгар взглянул на своих работников и решительно направился к двери, поэтому все немедленно отпрянули, словно уступая ему место. Мой брат тяжело вздохнул, упёрся плечом в дверь и горестно заявил:              — Всё равно собирался двери на этом этаже менять.              А после несколько раз крайне сильно толкнул дверь плечом и снёс её с петель, пустив нас внутрь. Все зашли и взглянули на рыжеволосую причину неожиданного ремонта и одновременно переполоха этого бюро. Кто-то смотрел, наверное, с осуждением, кто-то со злостью и раздражением, мой брат так вообще, я думаю, в этот момент хотел свернуть ему шею, но всё же воздержался.              А я смотрел на него, наверное, с лёгким успокоением и радостью, что он никуда не сбежал, что он не покинул меня. И сдержал своё обещание помочь. Правда, пока я не знал, насколько сильно он мне помог в расследовании.              — Ну что? Я оказался прав! Вот, пожалуйста, — брызнул Эдгар, артистично указав мне на Эрнеста с таким видом, мол: «Посмотри, какой наглец, я так и знал!»              — Почти, — повёл я плечами, и он ещё громче вопросил:              — В смысле почти? Это же пьяное тельце вроде как твоё, а не моё.              — Вообще я пару раз видел его трезвым, — немного погодя как можно убедительнее ответил я, взглянув на брата, который очень эмоционально уточнил у меня правдивость моих слов.              — Да?              — Да, — утвердительно кивнул я и подошёл к Эрнесту, чтобы разбудить его.              Сначала я совсем тихонько потрепал его за плечо, я аккуратничал так, словно гладил сторожевую собаку, которая вот-вот может кинуться на меня. Только Эрнест даже ухом не повёл, и тогда я растормошил его чуть сильнее, а он только совсем легонько повернул голову набок, будто бы пытался поудобнее уложиться спать. И тут мне в нос ударил неприятный запах перегара вперемешку с запахом кофе. Я даже не знаю, какой из этих ароматов был ярче.              — Эрнест? Эрнест, проснитесь! — позвал я его, всё ещё продолжая чуть сильнее потряхивать его за плечо. — Ну, хватит дрыхнуть! Что вы здесь натворили?!              Ответа не последовало, Эрнест спал как убитый, мне на миг показалось, что даже если бы в это здание въехал танк, он, один чёрт, не проснулся. Но вот если бы я только-только открыл бутылочку виски рядом с его носом, он бы мгновенно покинул царство Морфея. Правда, алкоголя у меня с собой не было, поэтому проверить эту теорию я не мог.              — Ай! Дай-ка я, — махнув рукой, нетерпеливо сказал Эдгар.              Я отошёл от Эрнеста. Брат вполне спокойно подошёл к нему, поправил свой халат, а после, резко вцепившись руками в одежду Киллермана, затряс его словно денежный мешок:              — ВСТАВАЙ, ПЬЯНЬ!!! ГДЕ МОИ ТРУПЫ, ЧЁРТОВ ТЫ БРАЖНИК?! — с поразительным рычанием в голосе кричал на него Эдгар. Немудрено, что Эрнест весьма быстро проснулся от такого интенсивного и, я бы даже сказал, хамского способа пробуждения.              Но я понимал Эдгара, терпение у него было ни к чёрту из-за всей этой утренней эпопеи, которая произошла по вине Эрнеста. Спасибо ещё, что по мордасам Киллерману он не надавал.              И вот когда мой брат заметил, что Эрнест всё же разлепил свои заспанные очи после, я так понимаю, совсем небольшого и неглубокого сна, он отпрянул, пихнув Киллермана в плечо.              — Очень тактично, братец, — осуждающе покосился я на него, и он с выражением лица, мол, «А нечего с ним сюсюкаться!» подошёл ко мне.              Эрнест с большим усилием выгнулся прямо, насколько это вообще было возможно в его полупьяном состоянии, и, немного пошатываясь, бросил взгляд на меня, тихо, но задорно хихикая. Он скорчился от боли и одной рукой схватился за голову, она у него явно болела то ли от знаний, то ли от алкоголя.              Где-то в глубине души я злился на него, поскольку его выходка была из ряда вон выходящей.              Только вдумайтесь: он без ведома хозяина бюро экспертизы, без ведома главного врача, без чьего-либо разрешения пробрался в бюро и, вероятнее всего, произвёл вскрытие и осмотр. Я понял это по окровавленному халату, который валялся на полу в противоположном углу лаборатории. Сам же Эрнест был чистеньким: ещё бы, такая брюзга, даже если ужасно устанет, не уснёт в грязных рабочих вещах.              Всё вышеперечисленное попахивало уголовной ответственностью, уж особенно, если учитывать, что у него не было законченного медицинского образования и лицензии на работу.              Конечно, я и сам был виноват в том, что сдуру дал ему ключ. Ведь если бы я этого не сделал, то, скорее всего, спокойно выспался бы ночью и на утро не выслушивал причитание и жалобы моего истеричного из-за Эрнеста брата. Но что сделано — то сделано, ничего уже не исправишь, поэтому мне оставалось лишь терпеть его в некоторых моментах абсолютно невыносимый нрав и несносный характер.              — А вы ещё говорили, что я вас не удивлю… А-ха, видели бы вы сейчас свою физиономию. А-ха-ха, — тихо смеялся надо мной Эрнест, и я строго спросил:              — Что вы здесь устроили?              — Где мои тела, проходимец?! — рявкнул мой брат и схватил его за грудки, но я подоспел на помощь Киллерману и оторвал от него разъярённого Эдгара.              — Ох. Нет, нет. Эдгар, успокойся, давай без рук. Не нужно этого, — выставив руки вперёд, пытался я успокоить его, но Эдгар не унимался.              — Пусть скажет, где тела!              — А что вы верещите, как невротичка? — угрюмо вопросил Эрнест, почесывая голову. Он, как всегда, выглядел и вел себя абсолютно наплевательски, я уже даже стал привыкать к тому, что ему всё по барабану.               — Эрнест, прошу вас, будьте серьёзнее. Мы здесь не в игры играем, — сделал я ему замечание, и Киллерман на моё удивление стал чуть менее язвительным.              — Да тут они. Тут. Сейчас… Ой, — недовольно сказал он и, опершись на стол с измученным кряхтением, будто старик, поднялся на ноги, и стал складывать листы на столе в нужном ему порядке. — Пусть все покинут лабораторию, кроме вас, братцев кроликов. У меня есть для вас кое-что интересное.              Сказал он это как-то зловеще улыбнувшись, и мы с братом, переглянувшись, кивнули друг другу. Эдгар махнул рукой в сторону своих подчинённых, и те все поголовно, словно цыплята, вышли из лаборатории.              — Ну. Показывай, — с нетерпением сказал Эдгар, пока Эрнест надевал новый белый халат, не в силах попасть рукой в рукав.              — Какие вы нетерпеливые. Показывай да показывай. Хоть бы попить дали. Я же сейчас сдохну, неужели не видно, как мне нехорошо, — пожаловался Киллерман, всё же сумев одеться.              Эдгар развернулся, взял на комоде, стоящем прямо у входа, вазу с цветами, которые подарили одному из здешних специалистов за некую помощь, достал цветы, бросил их на пол и протянул вазу Киллерману, который уже надел очки.              Ох, мне очень нравилось, когда Эрнест надевал очки, они были прямоугольной формы с острыми краями, а оправа имела серебристый цвет. Эти очки ему очень подходили, он выглядел в них как хитрый лис, и поверьте мне, для него, я думаю, это был бы комплимент.              — На, — серьёзно глядя на Эрнеста, сказал Эдгар, и рыжеволосый с явным недовольством взглянул сначала на него, а после перевёл глаза на меня, словно в немой просьбе: «Убери его от меня, а то я ж не буду держать язык за зубами».              — Простите, Эрнест. Он на взводе, — осудительно цокнул я и забрал из рук брата вазу. Подошёл к столу и, налив из графина в стакан воды, протянул Эрнесту.              — Какие нежные нынче чувства у коронеров, — только и сказал он, прежде чем осушить до дна весь стакан. А после собрал все нужные ему бумажки в стопку, поправил очки и сказал идти за ним.              Мы отправились в морг, который находился прямо напротив лаборатории. Зайдя внутрь, я удивился тому, насколько тот был чист, ведь чаще всего после вскрытия тела нужно было делать целую генеральную уборку. А Эрнест, видимо, всё прибрал и вымыл сам, он, скорее всего, работает очень чисто, несмотря на специфику его профессии.              Киллерман достал из морозильных камер два тела и подкатил их на столах к нам, а сам встал в центре помещения.              — Прежде чем я покажу причину, по которой вчера ночью мне пришлось посетить ваше бюро, я расскажу, как я пришёл к умозаключению, которое сподвигло меня провести в этом злополучном месте всю ночь. Секундочку, — попросил Эрнест и, перебрав бумаги в своих руках, обратился ко мне. — Виктор, скажите: в том поместье, где вы сейчас живёте, ранее проживала семья вашего брата, верно?              — Да, — утвердительно кивнул я, заведомо уточнив, — Как вы узнали?              — Вечерком после второй бутылочки рома, — на этих словах мы с Эдгаром усмехнулись, однако это ни капельки не отвлекло Эрнеста от его рассказа, — я решил порыться в вашей бывшей медицинской библиотеке, знаете, именно она смогла убедить меня в том, что ваш диплом купленный. А всё потому, что у медика, который по умолчанию обязан быть педантом, книги не могут стоять в таком страшном беспорядке. Но не будем о вашем отсутствии добропорядочности и профессионализма, а перейдем к делу, — громко хлопнув по столу небольшой стопкой бумаг, выразительно сказал Эрнест, ставь чуть громче прежнего, и свёл руки за спиной в замок, что, вероятнее всего, означало: нам с Эдгаром предстоит выслушать целое выступление Эрнеста о его находках и умозаключениях. И шоу это будет сопровождаться яркой жестикуляцией и прекрасным ораторским мастерством Киллермана.              Я был в предвкушении.              — После осмотра тела я решил почитать судебно-медицинскую литературу, в частности литературу, которая касается состояния крови после смерти. Решил обновить свою память я по той причине, что во время осмотра заметил у тела уплотнение и явное просветление в яремных венах, что, как мы все знаем, не является характерным признаком мёртвого человека… Так вот сижу я на лестнице, читаю невероятно интересную медицинскую статью из справочника на тему фибринолиза крови. И немного прошерстив собственную литературу, я нашёл кое-что интересное. Я прочёл в научных трудах одного из наших российских коллег умозаключение, благодаря которому я зациклился на одном важном факторе… — резко остановившись, он повернулся к нам с Эдгаром и взглянул на нас так, словно сейчас поделится с нами всемирной тайной.              К слову, несмотря на опьянение, он был очень артистичен, достаточно, чтобы быть убедительным.              — И этим фактором оказалась кровь… Умозаключение звучало так:              «Фибринолизированная кровь, то бишь трупная кровь — кровь, которая подверглась естественному фибринолизу внутри организма, поэтому утратила способность к свёртыванию. После смерти кровь густеет и сворачивается, а через 30-90 минут «разжижается», и её возможно использовать для переливания. В течение шести или восьми часов после смерти она пригодна для переливания, поскольку не содержит трупного яда».              — Что за бред! Переливание трупной крови уже который год оценивается учёными Англии минимум как не этичная форма заготовления крови. Её не используют в Великобритании, — громко перебил его Эдгар, отчего Эрнест недовольно покосился в его сторону.              Я знал, он не промолчит.              Эрнест вообще был таким человеком, которому тяжело промолчать. Знаете, в жизни я сталкивался с такими людьми, которым я, наоборот, хотел сказать: «Говори! Говори громче. Скажи честно, что ты думаешь!» А вот Эрнест был тем человеком, которого я готов был умолять не быть честным настолько, насколько он умел.              — Вот поэтому мы в хвосте, в отличие от наших коллег за бугром! Да, советские учёные порой ведут себя гораздо смелее буржуазных коллег в лице нас! Но на ошибках учатся, вы что, не в курсе? Они пытались оживить рыбьи головы, головы собак и даже людей, игнорируя возможные этические проблемы, которыми кишит наше европейское общество, — сказал как отрезал Киллерман, и мой брат даже как-то неуверенно промолчал. А я, к моему собственному удивлению, был приятно поражён тем, как хорошо Эрнест знает обстановку в медицинском сообществе в наши дни, да и историю в целом.              — Изнеженная этика и гуманность появились в медицинской области только после окончания Второй мировой. И всё из-за зверских опытов нацистов, которые не принесли ни грамма пользы самой медицине, а лишь удовлетворили их больные фантазии о чистоте расы и садистские наклонности. Общественность просто была поражена и напугана их зверствами, отчего стала предосудительно относиться к любым экспериментам в отношении человека.              А вот ранее о переливании трупной крови уже не раз писали известные в России деятели медицины, которых, к слову, очень яро поддерживали наши английские коллеги.              В 1928 году киевский хирург Владимир Шамов задокументировал первый экспериментальный, но удачный опыт. Он выкачал у собаки две трети объёма крови и влил вместо неё кровь пса, который был уже одиннадцать часов как мёртв. Собака операцию перенесла стойко, сначала от потери крови потеряла сознание, после очнулась. Он вынес из эксперимента доказательства того, что труп в первые часы после смерти не должен более рассматриваться исключительно мертвым. Он не только продолжает жить в отдельных своих частях, но и может предоставить ещё живущим дары необычайной ценности — вполне жизнеспособные ткани и органы.              Чуть позже, уже в марте 1930-го, Сергей Юдин, знаменитый советский хирург, провёл успешное переливание фибринолизированной крови человеку, когда служил заведующим хирургического отделения института скорой помощи имени Склифосовского. В отличие от Шамова, он имел достаточный вес и репутацию, чтобы позволить себе поставить опыт на человеке.              После открытия и успешного применения метода Юдин был обласкан международным медицинским сообществом, в особенности его полюбили англичане. Хотя они сейчас больше всех дискриминируют метод переливания трупной крови, который, по сути, официально так никогда и не применялся в самой Англии, да и других странах.              Я готов был слушать его с открытым ртом.              Мне очень нравился яркий стиль Эрнеста, который тот применял при подаче информации.              На мой взгляд, он был харизматичен, умён, уверен, комично пьян и раздражающе проницателен. А касательно той информации, которую он трактовал, я заметил медицинскую точность, он как истинный оратор использовал множество терминов и объяснений, это вызывало во мне доверие и интерес.              Эрнест с явным вызовом во взгляде подошёл к Эдгару и в уничижительном тоне, медленно и чётко проговорив каждое слово, сказал:              — То, что вы этого не знаете и верите только последним слухам медицинской верхушки Англии, стыд и срам.              — Я не практикующий патологоанатом, — фыркнул в его сторону Эдгар, но Киллерман от этого только больше раздухарился.              — Это не оправдывает вашу необразованность! Медик обязан быть скептиком и вечным учеником! А вы и мёртвому ботинки застегнуть недостойны, — немного вспылил Киллерман, неоднократно намекающий на необразованность и халатность моего брата. Но он быстро взял себя в руки и продолжил.              — Так вот. По наблюдениям российских научных деятелей после многих экспериментов было установлено, что даже после смерти кровь в течение шести часов остается пригодной и не содержит «трупного яда». Именно в России учёные уделяли особое внимание поведению крови после смерти, поэтому я углубился в научные работы, принадлежащие русским учёным.              — Вы не врач, а энциклопедия с запахом спиртяги. Что вы так тянете? — уже взъелся мой брат на Эрнеста, и тогда я впервые услышал, как громко и угрожающе может звучать Киллерман…               — Я хочу, чтобы вы успевали за ходом моей мысли! — крикнул Эрнест, и его голос, сухой и яростный, с металлическим звоном ударился о кафельные стены морга. Я почти вздрогнул.              Эрнест явно был недоволен тем, что его перебивают и торопят, видимо, он расценил это как неуважение.              — Я бы попросил вас умерить тон, но подозреваю, что для этого в вашем лексиконе не найдётся соответствующего глагола, — ответил ему Эдгар, и, прежде чем Киллерман вновь брызнул ядом, я успел перебить его.               — Эрнест. Прошу вас, проявите терпимость, — вежливо попросил я. И он взглянул на меня своими холодными, почти прозрачными голубыми глазами и смягчил свой тон.              — Эти размышления, затянувшиеся примерно на пол-литра рома — на временной эквивалент это около часа, — подвели меня к умозаключению, что первоначально я должен изучить кровь. Ибо именно она, душенька этакая, способна рассказать мне многое о смерти своего хозяина, — Киллерман натянул на руки белые одноразовые перчатки и стянул до груди простынь, прикрывающую тело мисс Филиган.              Я услышал, как почти шёпотом он сказал телу женщины: «Прошу прощения».              — Я начал с изучения крови этой дамы. Естественно, уже начался гемолиз. Кровь разлагается, сегодня четвёртый день, как тело умерщвлено. И если учитывать, что оно хранилось при низких температурах и нашли её достаточно быстро, в течение двадцати-тридцати минут от времени смерти, кровь должна выглядеть как водянистая буро-красная жидкость, особенно внутри брюшной полости и сердца… Тело нашли быстро и сразу же поместили в морозильную камеру, это значит, что в силу низкой температуры её кровь будет сворачиваться куда медленнее, чем если бы она несколько дней пролежала в весьма тёплой обстановке, быстрее появились бы тромбы или целые свёртки крови… Но мы ещё должны учитывать, что дама погибла от механической асфиксии. А при механической асфиксии после смерти кровь всегда является более тёмной и более жидкой, чем при других видах смерти. Происходит это по четырем причинам: гипоксия, нарастание углекислого газа, застой крови, замедленная коагуляция и гемолиз, — объяснял Эрнест.              Мы, склонившись над телом, молча и внимательно слушали его, словно строгого и истеричного преподавателя. В один момент он поднял взгляд на меня и спросил:              — Виктор? Я надеюсь, вы знаете, что это такое?              — Да, я понимаю, о чём вы, у нас уже были подобные случаи, — утвердительно кивнул я, и он кивнул в ответ.              — Прекрасно. Так вот, уже при внешнем осмотре я заметил неожиданный феномен. Кровь, которой обладает эта леди, является свернувшейся и светлой. Это ненормальные свойства крови для умершего от механической асфиксии субъекта, тело которого хранилось при таких низких температурах… Я всю ночь проводил экспертизу, перечитал кучу литературы и пытался предположить, от какой именно асфиксии она погибла. Но ничего… — приложив ладонь ко лбу, удивлённо произнес Эрнест, словно поражаясь своей немощности в этой ситуации.              После он прикрыл тело мисс Филиган простыней, снял перчатки, обработал руки спиртом и вернулся к своим бумагам.              — Я попытаюсь изложить свою мысль настолько ясно, насколько могу, чтобы вам, Виктор, как человеку без медицинского образования, было понятно, о чём идёт речь.              — Я буду вам очень благодарен, — спокойно ответил я, продолжая сохранять нейтралитет между этими двумя бурчащими и заумными критиками.              — Начнём с основ, — отложив бумаги в сторону, Эрнест начал ходить из стороны в сторону, как истинный философ.              — Механическая асфиксия, — начал он, не отрывая взгляда от тел, — в цивилизованном мире уже классифицируется на несколько основных типов.              Первый — странгуляционная асфиксия. Возникает при сдавлении шеи: петля, руки, верёвка, шнур, галстук, провод, неважно. Результат один — перекрытие притока воздуха и чаще всего сдавление сосудов. Второй — обтурационная асфиксия. Это когда дыхательные пути перекрываются инородным телом. Еда, слизь, земля, вода — всё, что мешает воздуху попасть в лёгкие. Третий — компрессионная асфиксия. Сдавливание грудной клетки и живота, например, под завалами. Четвёртый — аспирационная асфиксия. Человек вдыхает рвотные массы, кровь, иногда даже мелкие предметы. Это характерно при бессознательном состоянии, например, после отравления алкоголем. И последний, пятый — асфиксия от удушающей среды. Например, вдыхание угарного газа, нехватка кислорода в замкнутом пространстве, воздействие ядовитых испарений.              Все эти типы механической асфиксии абсолютно разные, но у них есть общие асфиксические признаки. Первое: жидкая и тёмная кровь, состояние которой обусловлено гемолизом. Второе: на внутренних органах наблюдается венозное полнокровие, правая половина сердца переполнена кровью, что связано с затруднительным оттоком крови из малого круга кровообращения, а также продолжающейся работой сердца при первичной остановке дыхания. Третье: под висцеральной плеврой (наружной оболочкой лёгких) и под эпикардом (наружной оболочкой сердца) присутствуют так называемые пятна Тардьё.              Посмотрев на Эдгара, Эрнест кивнул в его сторону, и, уверенно задержав взгляд на лице моего брата, уточнил:              — Для вас, Эдгар, пятна Тардьё должны быть более чем известны, — на что Эдгар лишь повёл бровями. — А для вас, Виктор, объясню. Пятна Тардьё — это мелкие кровоизлияния, диаметром достигающие всего 2-3 мм, они имеют чёткую границу и насыщенный тёмно-красный цвет. Появление этих пятен обусловлено увеличением проницаемости стенок капилляров, а также повышением давления в них. Что и происходит во время асфиксии.              Так вот. У вашего трупа, Виктор, есть все признаки механической асфиксии, но нет никаких выделяющихся признаков, которые могли бы отнести причину удушения к какой-либо механической асфиксии. Я впервые вижу человека, у которого в один момент просто перестали работать лёгкие, такого на моей памяти я не видел.              Это первый неожиданный факт, а второй факт — это то, что кровь вашего трупа пребывает в абсолютно ненормальном состоянии для тела, которому уже больше четырёх дней. Я порылся в учётном справочнике вашего бюро и нашёл недавно скончавшегося от асфиксии человека. Им оказалась девочка четырнадцати лет, она в ваше бюро попала так же четыре дня назад. Я вскрыл дверь холодильника и забрал её, поэтому в шестом холодильнике вам нужно поменять замок, старый сломан.              — Я уже в курсе, — раздражительно подметил Эдгар, а Эрнест как ни в чём ни бывало продолжил свой монолог. Он будто не испытывал никаких угрызений совести за то, что испортил чужое имущество. Эрнест, не сказав ни слова, отправился в лабораторию и буквально через минуту вернулся оттуда с двумя пробирками крови.              — Сначала я сравнил их кровь. Прошу, взгляните, — поднося к нам ближе пробирки, сказал Киллерман, и мы с братом взглянули на кровь.              В одной пробирке, которую Эрнест держал в левой руке, была практически чёрная, весьма жидкая кровь, а другая пробирка с правой стороны была заполнена какой-то непонятной бледно-красной, почти розовой массой с желтоватым оттенком. Я удивлённо вскинул брови.              — Кровь этой девочки, скончавшейся от асфиксии, именно такая, какой она должна быть по всем физиологическим и химическим правилам. Спустя четыре дня после смерти она очень водянистая и имеет карминово-красный цвет, ближе к черному и бурому, — немного тряхнув колбочку с кровью, сказал он, а после тряхнул другую колбу. — А вот состояние крови вашей дамы, Виктор, абсолютно не вписывается в правила. Она посветлела, стала какого-то странного полукрасного, полубелого цвета. И взгляните: она прямо как желе. Что абсолютно не свойственно умершим от асфиксии субъектам, — заключил он, и мы с Эдгаром согласились с ним, после чего он вновь ушёл в лабораторию, вернул пробирки с кровью на своё место и принёс ещё какую-то тоненькую папку чёрного цвета.              И я знал, что это за папка. В папке, подобной этой, хранились документы о заключении смерти коронера или патологоанатома.              — Тогда я решил произвести сравнительную экспертизу этих тел, чтобы выявить ещё какие-либо возможные отклонения от нормы… Девочка-подросток и женщина обе умерли от асфиксии. Внутренние признаки целиком и полностью говорят об этом. По их внутренней оболочке это легко понять… — подходя всё ближе и ближе к телам и что-то внимательно выискивая в папке, говорил Киллерман.              Он на минуту замолк, вчитываясь в содержание листов, а затем, почти шёпотом, задумчиво произнёс:              — Виктор, я на минутку отвлекусь от вашего трупа… Сейчас у меня груда вопросов к вашему брату-акробату.              — Прошу, — без капли сомнения согласился я, даже не подозревая, о чём пойдёт речь дальше.              — Эдгар, меня очень рассмешило ваше заключение. В причине её смерти вы написали: самоповешение. Простите, асфиксия в ходе самоповешения… — перелистывая страницы с издевательской ухмылкой, заявил Эрнест, и терпение моего брата лопнуло окончательно.              Эдгар резко выпрямился, голос его дрожал от возмущения, но он не кричал — слова вырывались сдержанно, с нажимом, как у человека, привыкшего держать себя в руках, но в этот раз изрядно уставшего от чужого равнодушия и напыщенной самоуверенности.              — Что же вас рассмешило, чертов вы остолоп? То, что бедная девочка свела счёты с жизнью? Может, вы и сильны в медицине, но уважение к вскрываемым вами телам у вас только показушное, иначе вы не смеялись бы как чертов безбожник!              Вот на этих словах моего брата я с окончательной ясностью понял: между двумя этими упёртыми ослами я абсолютно бессилен. Единственное, что мне оставалось, это пустить их исключительно унизительный, язвительный, едкий диалог на самотёк.              Я был поражён и поведением Эрнеста, и поведением Эдгара. Конечно, я знал, что брат может быть серьёзным, грубым, резким и строгим, но видеть его в таком состоянии доводилось мне крайне редко. Поэтому его вспышка удивила меня.              А что касается Киллермана, я и вовсе никогда не воспринимал его как человека, способного кричать. Он казался мне тихим, даже умиротворённым, почти отрешённым. Но, как выяснилось, это было заблуждением, и весьма опасным.              Киллерман молча оторвался от папки, медленно выпрямился, опершись обеими руками о край металлического стола, на котором лежало тело. Его пальцы крепко вжались в холодную поверхность, костяшки побелели. Он поднял глаза, медленно, и впился в Эдгара тяжёлым ледяным взглядом, полным презрения и сдерживаемой ярости. Казалось, ещё мгновение — и он бросится в ответ, не словами, а чем-то куда более весомым. Фактами.              — Вы можете с потрохами сожрать свой диплом вместе с этим заключением о смерти. Потому что эта девочка не могла умереть от странгуляционной асфиксии. Она погибла в ходе изнасилования.              В морге повисла тяжёлая тишина.              Эрнест словно вцепился взглядом в моего брата не моргая, точно анатом препарировал его одним лишь взором. Я машинально последовал за ним, поднял глаза — и с неприкрытым удивлением уставился на брата. Что-то в лице Эдгара, в этой мгновенной, почти невидимой перемене, не укладывалось в привычную картину. Он был в смятении, он был неуверен.              Я вдруг почувствовал, что злость Эрнеста совсем не беспочвенна. Поскольку если он злился из-за ошибки моего брата, которая провела к несправедливому заключению судмедэксперта и сокрытию преступления, то он имел на это полное право.              — Что, простите? — уточнил я.              — Эта девочка не могла умереть от повешения. На её теле отсутствуют признаки странгуляции, но есть явные следы компрессионного удушения, — вновь надев на руки уже другие чистые перчатки, сказал Киллерман и направился к телу девочки. — Виктор. Компрессионная асфиксия происходит от сдавливания грудной клетки и живота. Большинство случаев такого рода асфиксии возникают в результате несчастных случаев, катастроф. Компрессионной асфиксией называют случаи, когда грудная клетка и живот сдавливаются в результате обрушения зданий, схода лавин, оползней, повреждения транспортных средств в ходе аварии и так далее. Однако в ряде случаев смерть от компрессионной асфиксии может быть результатом непреднамеренного или умышленного убийства.              Я нашёл в архивах одного из бюро судебной медицины в Манчестере случаи, когда чрезмерное давление на грудную клетку и живот с последующей смертью жертвы компрессионного удушения оказываются в ходе групповых изнасилований. А также разузнал, что подобный вид асфиксии используется как способ убийства новорождённых. Это тело имеет всеобщие асфиксические признаки, но также признаки, которые отличают асфиксию как компрессионную. Первое: экхимотическая маска, цианоз лица. Посмотрите внимательно.              Эрнест стянул с лица девочки простынь и прошептал ей: «Прости, милая, но мне нужно тебя потревожить». Затем он взялся руками за её лицо и стал точечно указывать на признаки цианоза: раскрывал глаза, оттягивал кожу, показывал слизистую оболочку рта. И делал он это, я вам скажу, очень аккуратно, словно ювелир, который боится испортить дорогостоящий материал при работе.              — Экхимотическая маска сопровождается одутловатостью, множеством кровоизлияний в слизистую оболочку рта, глаз, а также кожу лица. Внутри тела имеется карминовый отёк лёгких, он характеризуется полнокровием. Вздутые отёчные лёгкие, на срезе которых видна ярко-красная карминовая окраска, вызванная насыщением крови кислородом из-за практического отсутствия оттока крови из лёгких при небольшом поступлении кислорода в сами лёгкие. Полость её сердца переполнена тёмной кровью, во внутренних органах выраженный венозный застой, под наружными оболочками сердца и лёгких присутствуют множественные кровоизлияния.              Также на теле субъекта умершего в ходе компрессионной асфиксии должно быть наличие следов давления, гематомы, отпечатки на грудной клетке, животе, спине или боках — в зависимости от положения тела при травме. Она погибла в таких условиях, где невозможно предположить, что её сдавил какой-либо предмет. Она не попала в автомобильную аварию, её не придавило обломками зданий или другими предметами. Её нашли повешенной.              Киллерман прикрыл её лицо простыней и поднял кусочек ткани снизу, вновь извинившись перед уже не живым телом.              Я не понимал, зачем он это делает, но чувствовал, что для него это очень важный, скажем так, ритуал — быть учтивым и вежливым с телами, которые он провожает в последний путь. И мое предположение о том, что этот молодой мужчина когда-то сотрудничал с фашистами, стало слабее прежнего.              Киллерман приподнял край белой ткани и показал мне следы от сдавливания.              — В её случае это расплывчатые гематомы, издалека повторяющие форму следов от рук, — обводя описываемые места пальцами, объяснил мне Эрнест, и я действительно заметил какую-то схожесть.              Моему удивлению не было предела, я с непониманием посмотрел на брата. А Эрнест прикрыл тело тканью и, разогнувшись, поправил очки, с вызовом взглянул на Эдгара.              — Как же вы их не заметили, Эдгар? Неужели это следы от грязных ручонок какого-то знакомого вам человека, раз вы в упор их не увидели?              — Разуйте глаза и взгляните на имеющиеся у вас документы, осмотр тела проводился не мной!              — Это не оправдание халатности! — ледяным тоном ответил Киллерман на пестрящее возмущением заявление Эдгара.              — Вы сейчас рассказываете какие-то глупости.              — И какую же глупость я сказал? — как-то наиграно вопросил Киллерман, который, как я понимаю, совсем не нуждался в чужом мнении касательно своей персоны.              — Сказали-то вы всё верно. Только попрошу вас впредь на личности не переходить. Также вы совершенно проигнорировали след от удушения, — быстро преодолев расстояние от меня до стола, на котором лежала убитая, Эдгар без доли колебания распустил, простынь показывая, бледную полосу на её шее. — А как же след? Гений вы наш. Смотрите: на шее имеется странгуляционная борозда, — ещё более пытливо сказал мой брат, не в силах принять своё поражение перед каким-то, как он выражался, бражником.              — Вот именно! Она просто имеется. Это лёгкая еле заметная борозда, но не ярко выраженная странгуляционная борозда, — подойдя к Эдгару, Эрнест вырвал простыню из его рук и прикрыл лицо девочки. — Вы, видимо, не помните, что странгуляционная борозда, возникшая прижизненно, имеет более выраженные признаки, — медленно произнёс Эрнест, будто проглатывая каждое слово. — Овальная форма. Направление вверх. Гиперемия тканей. Всё это здесь отсутствует. Эта борозда очевидно посмертная.              Эрнест сказал это спокойно, почти с равнодушием, будто читая лекцию в пустой аудитории. Он стоял не глядя на собеседников, склонившись над заключением, и водил по бумаге указательным пальцем. Его голос звучал глухо, без эмоций, но в интонации сквозило тонкое раздражение не на присутствующих, а на чью-то вопиющую некомпетентность. Он говорил как человек, уставший повторять очевидное.              — Также по причине смерти, которая указана в заключении о смерти убитой, мне стало ясно, что не брался банальный мазок из влагалища. А это стоит делать практически всегда, когда нашими клиентами становятся женщины, особенно молодые. Но вы этого не сделали. Судя по всему, вот этот след целиком и полностью убедил вас и вашу лень в том, что эта молодая здоровая девушка покончила жизнь самоубийством. Это лишь первичный признак, и он сподвиг вашу халатность не разбираться в истинной причине смерти... Внутри её влагалища обнаружены следы биологического семени, иными словами спермы… При той температуре, в которой она хранилась, следы семени всё ещё остались внутри.              Я чувствовал в голосе Эрнеста, насколько он раздосадован и зол из-за произошедшего.              Изначально я даже понятия не имел, что это за второе тело, которое он стащил из морга. И уж тем более абсолютно ничего по отношению к этой девочке и её истории смерти я не чувствовал, всё-таки с годами я рассматривал людские смерти только как работу. Я действительно замечал, что стал слишком материален в сфере своей работы, ну, к этому склонны мы все. Но когда Эрнест рассказывал про эту девочку, я понял, что стал не только материален, но и холоден, и безразличен. Таковой была специфика моей работы, поскольку горевать по каждому убитому человеку, с которым я сталкиваюсь, — никаких слёз и чувств не хватит. Поэтому я стал очень толстокожим.              Однако мою толстую, сформированную годами броню безразличия смогла пробить речь Эрнеста. Он смог донести до меня свои горестные чувства, не прибегая к слезам, истерикам или ярким эмоциям. Он был холоден, сдержан, но его глаза и его голос выдавали всю правду: ему было больно от случившегося с этой девочкой. Детские смерти всегда были для меня самыми тяжёлыми и уж тем более, когда они являлись насильственными.              Возможно, я расчувствовался ещё и потому, что у меня у самого было четыре дочери. Слова Эрнеста о настоящей причине смерти этой девочки действительно задели меня за живое. Я даже представить страшился, чтобы кто-то когда-то хотя бы пальцем тронул моих дочерей.              Эрнест снял с меня маску безразличия, и я впервые за последние годы почувствовал исключительно сочувствие к этой маленькой леди, чья жизнь так мучительно и страшно прервалась.              — Эту девочку изнасиловали, — голос его не дрожал, но за ним слышался гнев. — И умерла она не от петли на шее. А от давления на грудную клетку и живот, которое оказывалось на неё во время надругательства. А верёвку… верёвку ей накинули на шею уже после смерти. Чтобы создать видимость самоубийства. Чтобы избежать ответственности.              Эрнест звонко ударил стопкой бумаг о стол, словно произнося заключительные слова своей речи.              — Вы коронер, а не можете сказать, убили её или она сама повесилась. Мне всё равно, проводили экспертизу вы или ваши малообразованные подчинённые, которые, судя вот по этому заключению, в патологоанатомии понимают столько же, сколько дворник в математических науках. Вы мыслите слишком плоско, слишком прямолинейно. Для медика — это уже плохо, а для коронера — просто преступление… Оповестите семью. Не о смерти, а о жестоком убийстве с сокрытием улик, именно вы можете дать ход делу… Помогите её душе обрести покой. Вы сами отец, Эдгар. У вас есть дочери. Скажите честно: неужели вы бы стерпели, если бы недобросовестный эксперт солгал вам так же о смерти одной из них?              Он произнёс это так тихо, что слова будто повисли в воздухе. Не укор, не обвинение, он выражал только искреннее напоминание о справедливости ума. Призыв к совести, завуалированный под профессиональное суждение. Он не давил, он просто оставил фразу висеть, и в ней была такая сдержанная, вымученная ярость, что любой родитель почувствовал бы это сердцем.              И я знал: это почувствовали мы все.              — Виктор, а теперь к вашему трупу, — резко переменившись в своём настроении, брызнул Эрнест яркой аффектацией. — Так вот, у вашей дамы, Виктор, нет ни одного внешнего следа механической асфиксии. Она не задохнулась чем-то, она не захлебнулась, её не удушили. Её лёгкие выглядят так, словно они просто вмиг прекратили функционировать. Это похоже на эффект от каких-то расслабляющих мышц препаратов.              Я не знаю, с чем сравнить этот эффект. Понимаете, если бы это был единичный случай, я бы ещё мог предположить внезапную остановку лёгких на фоне неустановленного заболевания. Но здесь — цепочка смертей. И все они подозрительно схожи. Такое ощущение, что у каждого из погибших дыхание прервалось мгновенно, будто по чьей-то воле. Лëгкие словно выключились… без внешнего вмешательства. Единственная зацепка — кровь.              Задумавшись на несколько секунд, Эрнест поднял очки на голову и, потупив взгляд в пол, замолк.              Однако я не успел и рта открыть, как он вновь заговорил. Я подметил за ним такую особенность: он начинал говорить буквально за секунду до того, как это сделает кто-то другой, чтобы заполучить больше внимания и сбить с мысли своих собеседников.              — Мне нужно больше сведений. Больше тел. Больше образцов. Без этого я не могу ничего утверждать. Но на данный момент моё основное предположение — это всё-таки отравление. Не обычное. Какое-то новое, необычайно хитрое воздействие на дыхательную функцию… И если это действительно отравление, то мне нужна свежая кровь следующего трупа, желательно спустя считаные часы после смерти.              Эрнест принялся заканчивать работу, и пока он рассказывал нам с Эдгаром свои мысли, успел медленно закатить тела обратно в холодильную камеру, снял перчатки, выбросил в мусорку и отправился намывать руки, что заняло у него, как я предполагал, большое количество времени. И ни на секунду он не прекращал говорить.              — Кровь, знаете ли, очень капризна. При отравлении она может вести себя совершенно непредсказуемо: менять вязкость, нарушать газообмен, провоцировать спазмы, даже при внешне здоровых лёгких. Сейчас в её крови нет ничего, что могло бы дать нам хотя бы какую-то долю надежд на то, что её отравили препаратом, который уже успел раствориться в её крови. Если её отравили, то в первые часы после смерти необходимо взять кровь на анализы и приступить к скорейшей экспертизе. Возможно, именно так мы узнаем, что это за яд…              — Вы прелесть, — поддавшись эмоциям, выдал я, восторженно глядя на вытирающего руки Киллермана. Я был в восторге, готов был аплодировать, даже расцеловать Киллермана за такой прорыв в расследовании.              А ещё хочется честно признаться в том, как мне нравилась реакция Эрнеста на мои комплименты. Он никогда не отнекивался от них, а принимал достойно, с гордо поднятой головой, мне нравилось то, что в нём не было смущения от моих слов. Это давало мне лёгкую надежду на что-то больше.              — Я знаю, — кивнул он, и тут же Эдгар влез со своим мнением.              — Сомнительный вывод.              — Ох, а у вас есть вывод получше? — издевательски уточнил Эрнест у моего брата, бросив чуть мокрое полотенце на стол.              — Раз она погибла в ходе отравления, значит, и все предыдущие такие же смерти тоже являлись отравлением. Но вот незадача, вам нужно это проверить, а для этого нам придётся дождаться следующего убийства, — рассуждал вслух Эдгар, и впервые я заметил, как Эрнест стал по отношению к нему чуть мягче. Он утвердительно кивнул головой и согласился с моим братом.              — Согласен. Мне нужно проверить мои догадки и либо утвердить их как верные, либо опровергнуть. Сколько таких людей у вас?              — Немного… — не желая объявлять Эрнесту страшную цифру смертей, скрытно произнес я, а он только более заинтересованно приподнял одну бровь. Но тогда Эдгар решил вскрыть все карты без моего согласия или участия.              — Если честно, уже пять случаев.              — Значит, у вас под носом орудует серийник, а вы не можете связать все эти убийства. Какой восторг! — притворно радостно.              — Их невозможно связать между собой. Жертвы имеют только одну общую характеристику. Они чиновники.              — Ох, то, что не можете сделать вы, не значит, что это невозможно! — язвительно заметил Эрнест на уверенное заявление моего брата, и, прежде чем Эдгар вновь вступит с ним в спор о чести и морали, я заговорил.              — Эрнест, вы можете осмотреть все тела политиков, которые были убиты?              — Они все погибли от механической асфиксии? — заинтересованно вопросил Киллерман, но после, немного подумав, отрицательно кивнул. — Я не поддерживаю эксгумацию тел. Это исключительно грязная работа, на которую я не соглашусь ни за что. Я с радостью помогу вам, но в чём-то другом. И лишь после того, как высплюсь и выпью чего-нибудь крепкого, — устало потягиваясь, сказал Эрнест, направившись к выходу, и я последовал за ним, даже не обращая внимания на недовольную физиономию моего брата.              — Я сделаю для вас всё, что пожелаете, — с лёгкой улыбкой на устах ответил я, уже по привычке выставляя правую руку вперёд. Я даже усмехнулся, когда моя ладонь встретилась с дверью, которую он захлопнул перед моим лицом. Его невежество меня не раздражало, наоборот, оно забавляло и даже казалось заманчивой особенностью этого необычайного человека.              После всего сказанного сегодня я осознал, что месяцами искать Эрнеста было самым правильным решением в моём расследовании. Он полностью убедил меня в том, что отсутствие диплома об образовании ничто по сравнению с постоянным самосовершенствованием.              Более того: Эрнест не окончил медицинский институт не потому, что ему было лень, не потому, что он расхотел быть медиком, а возможно, по той причине, что ему пришлось уйти в армию. Я не знал точно, по какой причине, но очень хотел это выяснить. Поэтому решил, прежде чем дать ему выспаться, выпить чего-нибудь горячительного. Стаканчик, другой — и я выведу Эрнеста на душевные разговоры. Получится у меня это или нет, я не мог предугадать, потому что Киллерман был исключительно непредсказуемым человеком, одна его сегодняшняя выходка чего стоила.              Мы вышли на улицу, и он, забравшись на массивный бетонный балюстрад, устало сгорбившись, закурил, смотря куда-то в пустоту оживлённой улицы города.              Я облокотился с другой стороны парадной лестницы и с интересом рассматривал его, мысленно нарекая этого человека моей волшебной пулей в этом расследовании. Сегодня я убедился в том, что он может быть настоящим джокером в моём рукаве.              Однако это не радовало меня так же сильно, как тот факт, что Эрнест ещё долгое время будет проживать в моём доме. Хотя бы по той причине, что ему отныне будет необходимо посещать занятия в медицинском институте. Я смотрел на него и думал о будущем, о будущем, которое могло бы быть для меня самым идеальным… Но таким недосягаемым.              — Что уставились на меня, как на Ленина в Мавзолее? — послышалось недовольное бурчание со стороны Эрнеста.              — Я приятно поражён вашей образованностью Эрнест.              — Я не так образован, как вы думаете. Просто из стыда, что мы, в отличие от всей остальной Европы и России, в хвосте, я прихожу к весомым открытиям скорее от жажды не быть на третьем месте.              — Значит, вами двигает не патриотизм?              — Ненавижу эту страну, ненавижу эту монархию, этих людей. Но чувствую желание помочь… Не знаю, откуда это чувство.              — Эрнест. Мы давеча с вами собирались распить бутылочку коллекционного виски вечерком, — между прочим напомнил я, не желая вдаваться в подробности его жизни сейчас, в шумном центре города.              — Вечерком? — немного досадно вопросил Эрнест, взглянув на меня с такой смешной мольбой в глазах, что я еле сдержал улыбку. И сразу же сдался.              — Ну, будет вам, сейчас приедем, и я открою её для вас.              Киллерман самодовольно хмыкнул и как-то оценивающе смерил меня глазами, а затем, затянувшись сигареткой, выдыхая дым, практически бархатным голосом прошелестел:              — А вы знаете, толк в гостеприимстве, Виктор…              Виктор… Тогда я впервые поймал себя на мысли, что млею, когда слышу своё имя из его уст…