Часть 5. Ставка на искушение
24 сентября 2025 г., 19:28
После того разговора с Эрнестом мы не только не разговаривали около трёх дней, но ещё и не видели друг друга. Эрнесту нужно было время, чтобы отойти от столь длительного монолога, честность которого, я уверен, удивила не только меня, но и его самого. Что касается меня, я тоже хотел провести немного времени наедине со своими мыслями, коих у меня была уйма.
С того дня, когда я узнал о нём столько нового, в моём сознании произошёл самый настоящий сдвиг. Я перестал определять его как какой-то объект своей симпатии и стал рассматривать его как субъект, многогранный и яркий.
Моё восприятие Эрнеста усложнилось: от холодной и чарующей загадки к живому противоречивому человеку. Он перестал быть для меня объектом вожделения и восхищения. Он стал для меня целостным человеком: у него была своя история, свои чувства и, я был более чем уверен, собственная боль.
Иначе определить, почему он производил такие болезненные и компульсивные действия, как: трижды зажечь зажигалку, трижды постучать по оконной раме, разложить всё на «правильные», по его мнению, места, было невозможно. Я не мог назвать это никак иначе, чем больными действиями.
Меня до глубины души поразила его история о стремлении к медицине, и особенно его любовь к старшему брату.
Я ещё тогда осознал, что Калеб был единственным человеком, который заботился о маленьком Эрнесте. Иначе я не мог объяснить такой любви к брату. Я был уверен, что Эрнест воспринимал Калеба как родителя: любил его, уважал, слушался и дорожил им, а потому боялся потерять. Тогда, в прошлом, маленький Эрнест до глубины души впечатлился помощью, которую врачи и медсестры оказывали его брату, чтобы спасти его от страшных последствий пневмонии. Отсюда мне стала ясна его маниакальная жажда получить медицинское образование, чтобы в случае чего немедленно оказать Калебу помощь.
К слову, я видел, что впечатлён медициной он был до сих пор, а как иначе объяснить тот пронзающий блеск в глазах, с которым он восхищённо рассказывал о медицинской сфере деятельности и её слугах? Он увидел в медиках спасителей, увидел тех, кто может даже в такой страшный момент спасти человека. Я думаю, это был основной фактор, почему он так загорелся идеей стать врачом.
Особенно меня зацепили его слова о том, что Калеб был человеком, который заботился и помогал ему всю жизнь, а в такой патовой ситуации, когда Калеб не мог помочь себе сам, Эрнест не смог взять на себя ответственность за него. Я понял, что в тот момент он ощутил собственную беспомощность, а беспомощность, как правило, либо принимают и проглатывают, либо отрицают и начинают борьбу.
Эрнест был тем человеком, который её отвергал и с уверенным упорством, ещё будучи дитём, сражался с ней. Я видел, как он не хотел быть беспомощным, это говорило о такой сильной черте его характера, как целеустремлённость и упёртость.
В его истории я подчеркнул то, что за уверенной надменностью Киллермана на самом деле скрывался самоотверженный титанический труд. Он не просто знал своё дело, не просто знал всё о своей специальности, он буквально горел этим изнутри. Его мозг был как вечный двигатель, нуждающийся в постоянной работе. Поэтому он продолжал узнавать всё, что происходит в мире медицинского сообщества. Он до сих пор учится. Это делало его по-настоящему сильным и уверенным в себе.
Тогда я задумывался: зачем он столь яростно предаётся труду? Почему с такой ожесточённой целеустремлённостью он держится за образование, за науку, за постоянную занятость?
Ответ напрашивался простой, почти очевидный: чтобы не чувствовать. Чтобы не жить. Чтобы не позволить себе зазеваться и оказаться наедине с собственной тишиной — с тем, что в ней может прозвучать.
Я замечал, как его тяготит общество. С каким напряжением он выносит даже невинные светские встречи. Как он умело ускользает от разговоров, где требуется хоть тень душевной откровенности. Как будто любое сердечное признание — угроза. Как будто прикосновение, пусть даже словесное, способно причинить вред.
Мне казалось, он страшился быть принятым. А затем, как это нередко случается, отвергнутым.
Порой складывалось впечатление, что он намеренно прячет себя в науке, как в неприступной цитадели. Медицину он, возможно, выбрал не только из интереса или призвания, но и потому, что она не требует взаимности. Ей можно служить без страха быть отвергнутым. Она строга, но справедлива. Она предлагает ясные законы, логичные причинно-следственные связи. В ней нет места той пугающей непредсказуемости, которую несут людские чувства.
Если страх чувств действительно существует — значит, его источник в прошлом. Логика подсказывала мне: всякий сильный страх когда-то был прожит, но не смог быть пережит. Вероятно, он уже знал, что значит привязаться и потерять. Полюбить и быть преданным. Быть открытым и оказаться униженным. Тогда всё стало объяснимо: дистанция, отстранённость, болезненное стремление к самодостаточности и совершенству.
Но всё это, разумеется, лишь мои личные догадки. Я не имел права претендовать на истину. Я видел только поверхность — отточенную, безупречно холодную. И подозревал, что под нею целый материк личной боли, к которому сам он предпочёл бы никогда не приближаться.
После столь откровенного и, не постесняюсь этого слова, честного монолога Эрнеста я испытывал волнение за него, ведь он отстранился от внешнего мира пуще прежнего. Если раньше я мог увидеть его в коридоре, гостиной или он мог зайти ко мне в кабинет, чтобы брызнуть язвительным замечанием, а я к нему в библиотеку, чтобы молчаливо скоротать вечер в его присутствии, то с того дня мы абсолютно не видели друг друга.
Я невероятно хотел увидеть его, но был уверен, что он этого не хочет. Для нас двоих, я знал, будет правильно всё же обсудить произошедшее. Но это было правильно для меня, не для него.
Я хотел понять Эрнеста, хотел знать, всё ли хорошо с ним, ведь он вызывал у меня тревогу не только из-за моей симпатии, он был моим главным инструментом на данном этапе расследования, и ему ни в коем случае нельзя было ломаться или ржаветь.
Всё же я никогда прежде не видел столь отчуждённого, напуганного собственными мыслями и недоверчивого к миру человека. Отчего я не знал, что мне делать с ним. Я не мог знать, какое действие с моей стороны будет верным, пока не проверю. И я решил действовать.
Я понял, что Эрнест сам испугался собственной честности. Он не боялся меня, моего мнения, ему было фиолетово, что я о нём подумаю. Но! Он был человеком, которому важно собственное мнение о себе, это было для него наиважнейшим критерием оценивания самого себя. Он решил для самого себя, что что-то сделал неверно, неправильно… Оттого и скрывался.
За последние несколько дней я заметил, что Эрнест перестал выходить курить на кухонное крыльцо, ведущее к заднему двору. Он исчез оттуда, как будто вдруг решил, что это место стало слишком людным, слишком близким. Я искал его взглядом утром, вечером, сквозь оконные стёкла. Привычка замечать, где он, осталась. Но его всё не было. А потом, однажды, в шесть утра… Конечно, в шесть я только просыпался, а он, наоборот, только собирался лечь. В то утро я увидел, как он курил вдали на берегу реки. Почти не двигаясь, стоял как тень, как призрак.
Река, протекающая у нашего участка, была узкая, не глубока, почти ручей, но с ленивой тёмной водой, на дне её глина да камни. Давным-давно, ещё при моих родителях, она заросла: бурьян, дикая поросль, ветки, которые свисали до самой воды. Когда сюда переехал мой брат с семьёй, они расчистили берег, выкорчевали часть кустарника, сделали к реке спуск — аккуратный, пологий.
Но деревья оставили: они давали приятную тень, чувство приватности и прохлады. Эрнест ходил к самому большому дереву, оно стояло чуть поодаль от остальных, склонившись к воде, словно само хотело уйти в неё. Вокруг уже начали расти молодые кусты, ещё немного — и подступ к реке вновь исчезнет. Я видел: он стоит там, спиной ко всем, у самого дерева, облокотившись о его многовековой, покрытый корой и мхом ствол. Он медленно курил. Дым не поднимался, он полз вбок, в густой утренний туман, растворяясь там навеки. Даже на рассвете там было темно.
Я понял, что он ищет там покой. Утром, стоя у окна, я узнал: теперь он курит именно там — в уединении, где его никто не найдёт.
Я решил нарушить его одиночество. И пришёл к нему. Я встал рядом, но немного позади, чтобы не смутить его своим настойчивым взглядом. Воздух был свежим и мокрым, ручеёк ласкал слух тихим журчанием, и не видно было ничего, кроме травы, деревьев и туманного неба. Я понял, почему он выбрал это место.
Эрнест мгновенно ощутил моё присутствие, но покорно терпел его, а я, словно безмолвный зритель, наблюдал за практически неподвижным молодым человеком. Мы молчали. Я чувствовал, что эта тишина не равнодушия, а молчаливое согласие: «Ладно, будьте рядом, но не трогайте». Это единственный формат контакта, который Эрнест мог вынести сейчас.
Я не решался заговорить. Не потому что боялся или не хотел, а потому что, увидев его, я забыл, что вообще планировал сказать.
— Вы только такие сигареты курите? — неожиданно для самого себя уверенно, но спокойно уточнил я.
— Да, — спустя недолгое молчание послышалось тихое и скромное согласие с его стороны.
— А сигары не любите? — спросил я, любезно протянув ему одну сигару. А он поднял на меня свои большие небесные глаза и как-то совершенно невинно, но, мне показалось, боязливо отказался.
— Нет, спасибо.
Мы замолкли, казалось, надолго, но в самом же деле за время нашего молчания Киллерман успел выкурить только одну сигарету. И как только я понял, что вот-вот он уйдёт, решил действовать, несмотря на то, как сильно билось моё сердце рядом с ним.
— Эрнест, вы хотите поговорить?
— Мы достаточно поговорили, — немного погодя, но всё так же холодно ответил он мне.
— Вы наверняка сами не понимаете, зачем вы это сделали?
— Признаться, я многого в себе не понимаю.
— Я могу помочь вам найти ответ на этот вопрос, — пытаясь заглянуть в глаза Эрнесту, предложил я без какого-либо напора. Но он и не взглянул на меня.
— Мы оба знаем ответ…
— Да, но он не один и тот же, — ответил я. Сигарета в руке Киллермана уже дотлела практически до фильтра, я знал, он сейчас просто уйдёт, и потому не стал дожидаться хоть каких-то слов взаимности.
— Я думаю, что вы рассказали мне так много, потому что я единственный за последнее время искренне поинтересовался вашей жизнью. Вы решили, что я мог бы скрасить ваше болезненное одиночество, и вы позволили мне это, — сказал я, и Киллерман, казалось, совсем не переменился в лице, но я подметил, как настороженно он сжал челюсти и опустил взгляд. Я поторопился так же мягко объясниться. — Я сделал этот вывод, основываясь на вашем одиночестве.
Но и на это он промолчал. Сигарета, зажатая меж тонких пальцев, дотлела до конца, и, подняв взгляд на небо, он так и не удосужился посмотреть на меня. Эрнест развернулся и пошёл было домой, как вдруг остановился за моей спиной. Я почувствовал это, но знал, что он даже не повернулся в мою сторону.
— Виктор, не обращайтесь ко мне на вы… Вы ведь знаете, что я сильно младше вас… — только и сказал Эрнест, прежде чем уйти.
А я незаметно улыбнулся. Теперь я знал. Он был достаточно честен, чтобы ответить мне правдой на правду. Он негласно согласился с моим предположением.
Но вопрос у меня всё же остался, и не один. Как же он мог знать, что я в курсе его аферы с возрастом? Неужели он вдруг осознал, что ошибся, отдав мне своё подлинное удостоверение личности? Или он видел те документы, которые мне вернули из медицинского института? Но как же он мог увидеть их, если ключ от моего кабинета есть только у меня самого, а я исправно закрываю свой кабинет?
Только это уже было не столь важно. Теперь мне оставалось лишь узнать, почему же тогда, много лет назад, он солгал о возрасте. Но как вы понимаете, мне не суждено было спросить этого…
***
Со дня последнего убийства прошло порядка тридцати дней, и за всё это время никаких новостей от нашего пока ещё неизвестного душегуба не было. После того откровения на берегу реки мы с Эрнестом не стали друзьями, не стали больше разговаривать, видеться и доверять друг другу. Нет, всё вернулось на круги своя. Я не донимал его расспросами, а он по-прежнему сторонился всех в моём доме. Я покорно принял тот факт, что пока он хочет молчать. Я хотел уважать его мнение, пусть оно и другое, и поэтому не лез на рожон. Я, как и он, решил делать вид, что всё в порядке, и не поднимать болезненные для него темы. Не настаивал на близости и просто ждал. Как итог, по истечении нескольких дней нашего обоюдного, но понимающего молчания я был первым, кто таки решился прервать его. Конечно, не на беспочвенной основе. Мне пришло пригласительное письмо на излюбленное мною вечернее мероприятие, о секретности и важности которого я не мог рассказать практически никому. Но ему… Ему я мог довериться в таком деле. И позже я объясню почему. Я поднялся к Эрнесту, как всегда ожидая застать его в библиотеке, и оказался прав. Он, склонившись над какой-то книгой, сидел за столом и крайне обессиленно смотрел на её содержание. Его веки то и дело сонно опускались, очки сползли аж до середины острого носа, а рукой он поддерживал тяжёлую голову, которая без этой импровизированной опоры просто была бы вынуждена рухнуть на стол. Он выглядел уставшим… Нет, крайне вымотанным. Я достаточно долго наблюдал за ним, и он даже ухом не повёл, а обычно Эрнест чувствовал моё присутствие, стоило мне хотя бы шаг сделать в сторону библиотеки. Это ведь была уже исключительно его личная территория. — Думаю, вам стоит отдохнуть, Киллерман, — подал я голос и прошёл внутрь кабинета. Мой дорогой гость тут же встрепенулся, недовольно взглянув на меня. — Скажите прямо, что я похож на уставшего доходягу. — Нет, что вы… Просто вчера я заходил к вам, пока вас не было. И этот учебник открыт у вас на сто семьдесят второй странице со вчерашнего вечера. Я не поверю, что вы так вдумчиво читаете или что-то конспектируете на протяжении целых суток, — подметил я. — Думаю, вы слишком много взяли на себя и не можете продвинуться дальше из-за собственной усталости. Вам нужно отдохнуть. Умственно и физически, Киллерман. — И как же вы прикажете мне отдыхать, когда у меня дел невпроворот? К слову, и у вас тоже, а вы наплевательским образом относитесь к столь ответственному расследованию, — с укором смерив меня взглядом, в претензионном тоне сказал Эрнест. Тогда я подметил, что любое бесцельно проведённое время, нацеленное даже, допустим, на отдых, им воспринимается как безделье. Подобный смысл он транслировал в своих словах уже не раз. — Эрнест, поверьте на слово, инфантильность и безответственность мне чужды. Я лишь терпеливо жду. А вы… Вечным волнением, недосыпом и вот таким самоистязанием ради раскрытия ряда преступлений я делу не помогу. Да и вы тоже. Поэтому мне остаётся только ждать. К тому же вы сами сказали, что мы не поймём, в чём дело, пока не найдём свежую жертву нашего серийника и вы не исследуете её кровь. Это ведь ваши слова, Киллерман. — Вам языки чесать не с кем? — недовольно буркнул он. Язвит — значит, настроен на разговор. Я уже даже стал привыкать, что Эрнест, по сути своей, является одним большим ходячим парадоксом. Вот даже сейчас мы с ним разговаривали, и он не уходил, не отвергал меня, не выгонял, но и сильно близко к себе не подпускал. Он только терпеливо позволял мне быть рядом, не потому что видел, что я этого хочу, а потому что сам желал заполнить собственное одиночество хоть кем-то. Я был не против стать этим кем-то. — Почему же сразу не с кем, — усмехнувшись, вопросил я и, отодвинув стул, присел напротив него. — У меня есть вы. Эрнест нетерпеливо вздохнул. И сняв очки, потёр глаза руками и уставился на меня как баран на новые ворота. — Я вряд ли ошибаюсь, но вы, скажем так, пригласили меня сюда для раскрытия череды загадочных убийств. А не для того, чтобы я составлял вам компанию в задушевных разговорах, — смело заявил Киллерман, а я только мельком вскинул брови и подметил: — А вот здесь вы окажетесь не правы, мой дорогой Эрнест. Я пригласил вас не только для помощи в расследовании, но и для личного знакомства. Всё-таки за время поисков я был много наслышан о вас. И вы мне крайне интересны как личность. — Один чёрт я вас не понимаю, — поднявшись с места, Эрнест отправился к стеллажу, чтобы разложить по полкам небольшую стопку книг. — Что во мне интересного, простой гробовщик. — Эрнест, ответьте мне на один вопрос. — Естественно. Вы ко мне только с вопросами и приходите. Как коронер, ей богу, — язвительно подметил Эрнест и как-то грубо бросил одну книгу на стол, а я усмехнулся и, опершись на руку, сказал: — А вы всё тарахтите и тарахтите… Как сломанный таксофон. — Спрашивайте уже. У меня голова болит от вас. — Эрнест, у вас была когда-нибудь женщина? — спросил я, и на удивление между нами не повисла неловкая пауза, ведь Киллерман практически сразу ответил мне. — Вы имеете в виду взаимную платоническую и плотскую привязанность, завершившуюся долгосрочными отношениями? — быстро протараторил он, и я от неожиданности даже слегка опешил, но, немного поразмыслив о столь философском интерпретировании моих слов, ответил: — Можно и так сказать. — Разумеется, у меня были женщины в жизни. Ещё в довоенное время, когда я был совершенно молодым юношей. — А что же было в послевоенное время? — уточнил я, изнемогая от нескончаемого интереса. — Ничего, — пожав плечами, без капли смущения сказал он. И тогда мне показалось, что свои отношения с женщинами Эрнест рассматривал как некую научную теорию. В нём не было ни грамма чувств, когда он говорил об этом, только разум, только расчёт. — На фронте ко мне пришло озарение, что я хочу посвятить свои тело, душу и разум медицине. И с тех пор я не имею возможности испытывать платоническую и плотскую любовь… Я ничего не чувствую к людям. — Неужели вас не тянет познакомиться с кем-нибудь и провести приятное время? — недоумевал я, а Эрнест всё продолжал что-то разбирать на своих книжных полках. Пусть он и старался показаться не заинтересованным, я чувствовал его вовлечённость в наш диалог. — К людям я испытываю исключительно научный интерес, чего-то большего, увы, не чувствую. Я разочарованно замолк, уставившись на него в немом шоке, и пусть он и не смотрел на меня, но уже заподозрил что-то неладное. Я действительно очень поник после его слов. Всё же Эрнест вызывал во мне романтический интерес, я испытывал к нему нечто платоническое и, конечно же, плотское желание. И его признание в отсутствии какой-либо формы любви к людям подпортили мне настроение. Он недоверчиво покосился на меня и спросил: — Что вы уставились на меня, как извозчик на безбилетного пассажира? — Я поражён, как вы столько лет живете без плотской любви. Неужели вы не ощущаете неудовлетворённости? — Осмелюсь предположить, что в моём организме понижен уровень окситоцина — гормона, вырабатываемого нашим чудным мозгом. Он отвечает за состояние привязанности, расслабленности и удовольствия. Он уменьшает тревогу, снимает физиологический и психологический стресс. А отсутствие такого гормона вызывает ослабление социальных и эмоциональных связей. Также по его вине я склонен к испытыванию тревожных чувств, частых душевных переживаний и меланхолии, — будто рассказывая мне о какой-то типичной для любого человека его возраста болячке, ответил он. — Вы серьёзно сейчас? — выпучив глаза, удивленно спросил я. — Абсолютно, — твёрдо заявил Киллерман. — Человек — создание легко приспосабливаемое, и я со временем приспособился к такому укладу жизни. — А вы не замечали, что после переезда в Лондон ваш «уклад» изменился? — попытался я намекнуть на возможные подозрения Эрнеста касательно моих чувств к нему. Но и тут он меня обломал. — Замечал. Я стал раздражительнее. Мысли чаще становятся навязчивыми и суицидальными, — с недовольной физиономией перечислил он свои недуги, смотря на меня как на истинную причину их появления. — Прекратите паясничать, — сказал я, поднявшись с места, и подошёл к Киллерману с ненавязчивым предложением. — Ведь я действительно могу помочь вам. Я знаю, как повысить ваш уровень этого… Окситоцина. — Пока что вы лишь стабильно повышаете мой уровень кортизола. Не путайте гормон счастья с гормоном стресса, — фыркнул он и, отвернувшись от меня, направился к столу. Я сдержанно поджал губы, но не сдался. — Я приглашен на одно светское мероприятие, куда отправлюсь завтра вечером. Приглашение — на двоих. Одному идти нельзя, — объяснил я, присев за стол перед Эрнестом. Он с налётом лёгкого удивления во взгляде уставился на меня, чуть приоткрыв уста. А после, опершись локтями на стол и скрестив кисти рук в замок, с абсолютно понятным мне же скептицизмом спросил: — Почему вы решили, что я соглашусь? — Потому что я знаю, как помочь вам справиться с вашим «недугом». — Да, но вы не учли, что моё желание образования куда выше жажды развлечений. Поэтому на простой светский раут, где не будет и намёка на какую-либо научную сферу деятельности, я идти не захочу, — гипнотизируя меня своими прозрачными очами, сказал Эрнест, заставив меня в один миг ощутить себя кромешным идиотом. Я действительно упустил, что простые мирские потребности человека Эрнесту чужды. Вернее даже будет сказать, я не упустил этот факт, я лишь не придал ему такого большого значения, как должен был. — Почему бы не дать разуму немного отдыха? Поговорить с людьми. Не обязательно о науке, — предложил я, а Киллерман, вновь утратив интерес, уткнулся в свои книги. — Я уже этим занимаюсь. — Эрнест. А вы никогда не думали о том, что после отдыха вы будете мыслить намного лучше, потому что ваш разум хотя бы немного успеет опустеть для новых знаний? — я быстро смекнул, как смогу вынудить его пойти со мной. И он заинтересованно, скорее, даже вопросительно вскинул одну бровь. — К чему это вы клоните? — К тому, что вы уже вторые сутки застряли на этой странице. Вы явно устали. Вам стоит сходить развеяться, повеселиться, посмеяться. — Посмеяться… Может, вы и правы, — вдруг кивнул он с видом неожиданного осознания. — Да, вы правы, может, у меня будет шанс поиздеваться над кем-нибудь. Я уже медленно стал привыкать, что Эрнест был настоящим ходячим парадоксом. Но он в своей непредсказуемости каждый раз умудрялся переплюнуть самого себя. — Я имел в виду немного другой вид развлечений, — заметив его полное энтузиазма выражение лица, попытался я внести свою лепту, но он и слушать не стал. — Нет, вы правы! — подскочив с места, он хитро потер свои ладони. — Я найду себе какую-нибудь жертву и стану всячески умственно унижать её на протяжении всего вечера… Да! Думаю, мне это понравится. А если я не найду никого, то этой жертвой будете вы. Спасибо за предложение, я с удовольствием составлю вам компанию завтрашним вечером, — только и воскликнул он, удалившись из библиотеки. А я остался в полном одиночестве с открытым ртом. — И кто меня за язык тянул…***
На следующий вечер, когда настало время отправляться в поглощённый вечерним холодом и гостеприимный только к избранным центр Лондона на светское мероприятие, я пожалел о своём приглашении ещё до того, как мы переступили порог дома. Эрнест в назначенное время появился в гостиной без опоздания, одетый в безупречно выглаженный костюм тройку черного цвета, сшитый так, что в нём он казался еще более угловатым и даже высоким. Галстук был затянут идеально, на запястьях блеснули скромные запонки. А на руках красовались перчатки, он элегантно поправил правую перчатку, спадающую с его тонких запястий. Он не был похож на человека, собравшегося на светское мероприятие, скорее, Эрнест походил на крайне ухоженного ритуальщика, готового к работе в похоронном бюро. Он смерил меня взглядом, в котором смешались недовольство и уже привычная холодная оценка. — Вы же понимаете, что если это окажется скучно, вы станете моей мишенью, — произнёс он так спокойно, будто сообщал неутешительный прогноз погоды. Я лишь усмехнулся, решив не подкармливать его саркастичную личность. К слову, Эрнест совсем не был взволнован. По крайней мере, я этого по нему не видел, мне он казался абсолютно таким же безразличным, как и всегда. Его руки не дрожали, он не перебирал пальцами, не грыз ногти, нервно не вздыхал, не кусал губы и не задавал лишних вопросов. Иными словами, вёл себя совершенно спокойно. Я привык видеть его таким, но не думал, что в предвкушении светского вечера он будет столь же спокоен. Всё-таки это какое-никакое, а общество, люди вокруг, вопросы, светские беседы, намёки и тому подобное. Киллерман не был человеком, который пришел бы от этого в восторг, но я и не думал, что он так холодно воспримет то, что ему предстоит пережить. Когда мы вышли, на улице было более чем прохладно, сыро, воздух пах мокрым камнем и парами бензина от уже прогревшийся машины. Мы молча доехали до особняка семьи Беннинг на Пэлл-Мэлл, и уже по приезде у парадной двери меня окатил тёплый, почти удушливый поток воздуха, насыщенного духами, вином и чем-то сладким. Возможно, карамелизированными орехами. Я приятно вдохнул этот аромат, а вот Киллерман неприятно повёл краешком губ. Я подозревал, что даже парфюмерные ароматы, поглощающие это мероприятие, придутся ему не по вкусу. Я замечал, он не любил их и любые другие острые запахи. От Киллермана всегда пахло только антисептиком на основе спирта, перекиси и воды и крепким кофе. Даже после того, как Киллерман курил, его пальцы никогда не пахли табаком, он постоянно протирал их антисептиком, лёгкий шлейф табачного дыма мог донестись только от его волос. Эрнест не знал, по какому поводу было организовано это светское мероприятие, а я и не торопился вводить его в курс дела. Да и самую суть данного мероприятия Эрнест бы понять был не в силах, поэтому я продолжал молчать. Будьте уверены, он бы не понял, что люди из высшего общества ищут с кем провести ночь на светском приёме. Не думайте о чем-то грязном, нет, на таких вечерах, проводимых моим другом, всё было в рамках приличия. Многие здесь были знакомы, но только в стенах этого здания, практически никто не знал друг друга там, в обыденной жизни. Этим мы и пользовались, находя себе спутника на ночь и уединяясь с ним на следующем этаже дома. Никаких имён, никаких обязательств, никакого принуждения, только согласие и наслаждение, а главное — ничего, что могло бы скомпрометировать нас в реальной жизни, за пределами этого мероприятия. Я не стал предупреждать Киллермана о правилах этого мероприятия, ибо посчитал его достаточно умным, чтобы он и без меня понял что к чему. Атмосфера, как и принято, была роскошной и минимально дружелюбной. Гостевой зал сиял сотнями свечей и хрустальных люстр. Свет был мягким, чуть приглушённым, но всё же чуть ослеплял после вечерней мглы. Шёлковая обивка стен поглощала шум, однако голоса гостей всё равно складывались в непрерывный гул, как у пчелиного улья. На полу блестел тёмный паркет, а прямо в конце просторного зала, на невысокой сцене, расположился струнный квартет, исполняя что-то лёгкое, что почти тонуло в гомоне. Эрнест, едва переступив порог, остановился. Его взгляд скользил по залу не как у человека, пришедшего развлечься, а как у врача, осматривающего палату. Мне показалось, он сразу задержал взгляд на двоих: молодом лорде с мягкими чертами лица и пустыми глазами, который жевал канапе, глядя на свою пышногрудую собеседницу без грамма интереса, и пожилого джентльмена в старомодном камзоле, чьи пальцы дрожали при каждом движении бокала, при этом он успевал громко и выразительно что-то рассказывать компании молодых людей, собравшихся вокруг него. — Мне остаться с вами или вы предпочтёте быть здесь в одиночном плавании? — Не повышайте мне кортизол, — вздохнув, сказал Киллерман и, взяв с подноса вовремя подошедшего официанта бокал вина, отправился молча бродить по залу в поисках своей жертвы. Я был удивлён, ведь ранее посчитал, что подобное мероприятие вгонит этого затворника, привыкшего к обществу мёртвых, в настоящую агонию. Но он оказался спокоен как танк и как всегда хладнокровен по отношению к людям. Я оставил эту язву в покое и немедленно направился в сторону своих светских знакомых, которые притворно радостно встретили меня. Тогда же я потерял Киллермана из виду, но спустя примерно час мы всё-таки встретились вновь. Я подошёл к нему со спины. — Могу я поинтересоваться успехом ваших поисков? — спросил я вполголоса, отвлеченно поправив манжету. — Нашёл двоих. Мистер Шмидт оказался проницательным и весьма образованным стариком. — так же тихо ответил он, переводя взгляд с одной своей жертвы на другую. — И пока что вы приоритетная мишень. Если бы он только знал, как это прозвучало для меня, то немедленно откусил бы самому себе язык. Но я не успел ответить ему что-то кроме усмешки, как к нам подошла дама лет сорока с ярко-алыми губами, в струящемся платье и веером из пышных перьев. Её я, к слову, видел впервые на этом мероприятии. Она одарила нас идеально выверенной улыбкой и тут же утащила в круг светской беседы к своим друзьям. Эрнест мало говорил, он больше слушал, чуть наклонив голову, но я видел, что он отмечает каждую оговорку, каждые противоречащие словам жесты, каждый взгляд и каждую хотя бы немного подозрительную интонацию. Я клянусь, он выглядел как человек, которого невозможно обмануть, как тот, кто знает всю правду, только взглянув на вас. Оттого он отталкивал и в разговор с ним готов был вступить не каждый. В основном с ним только перекидывались короткими фразами, и ответы его были столь же коротки, иногда настолько лаконичны, что собеседники принимали их за шутку, смеялись и сами же развивали тему. Лёгких интимных намёков или двусмысленных комплиментов он либо не понимал, либо тактично молчал в ответ на них. Я же наблюдал, как его глаза чуть прищуриваются, когда кто-то говорит глупость, как уголок рта едва заметно дёргается, если он находит новую «слабость» в собеседнике. Я осознал: он работал, а не отдыхал. Официанты подали шампанское. Пузырьки весело бежали вверх, но Эрнест лишь слегка пригубил бокал и поставил его на край стола, словно опасался, что напиток отвлечёт его от наблюдений. Да и отхлебнул он его с таким выражением лица, на котором прямо-таки читалась фраза: «Фу, кислятина». Ему больше по душе был один официант, разносящий крепкий и дорогой виски, и вот его Киллерман весь вечер то терял, то вновь ловко перехватывал, дабы украсть с подноса очередной стакан виски. — У вас удивительное выражение лица, — сказал я, когда мы оказались наедине в нише у окна. — Будто вы на конференции, а не на рауте. — Я на своём месте, — спокойно ответил он. — Здесь вон тот дипломат явно страдает от ранней стадии тремора. А тот лорд, — он кивнул в сторону юноши с пустым взглядом, — вероятно, имеет проблемы с памятью. Видите, он уже третий раз пытается положить в рот одно и то же канапе, забыв, что стоит оно на противоположном столе. Я фыркнул, но спорить не стал. Чем дальше шёл вечер, тем больше я осознавал, что для Эрнеста это была не «светская охота за жертвами», как он прогнозировал, а тщательно скрываемое наблюдение. Он ловил мелкие жесты, слушал интонации, задавал такие тонкие вопросы, что собеседники открывали ему свои уязвимые места, сами того не понимая. Я поразился тому, с какой лёгкостью он, человек не знатной крови, обсуждал любую поднятую компанией особ голубых кровей тему. С лёгкостью делился своим мнением и мыслями касательно любых вещей. Образованности ему было не занимать. К концу вечера он выглядел удовлетворённым, даже чуть расслабленным. На улице уже остыл воздух, и ветер тянул в лицо сырость с мокрой от дождя улицы за окнами поместья. В какой-то момент толпа начала медленно смещаться к банкетным столам. Запах свежеиспечённых десертов, запечённой дичи и маринованных фруктов перемешался с ароматами табака и сладких духов. Я потерял Эрнеста из виду, пока останавливался поговорить с парой знакомых адвокатов. Адвокаты спорили о новом судебном деле, и я краем глаза следил за тем, не появится ли где-то в поле зрения худощавая угловатая фигура Киллермана. Знаете, я ни на долю секунды не волновался о нём, но всё же не хотелось мне ехать домой одному, если Киллерман уйдёт с мероприятия раньше меня или вообще пропадёт с кем-то на верхних этажах. Второй вариант, естественно, был менее реалистичен. Но вместо этого моё внимание привлёк высокий молодой мужчина в тёмно-синем фраке с мягким, почти бархатным голосом. Он присоединился к нашей беседе и легко, почти невзначай коснулся моего локтя, привлекая внимание, и я уловил в его взгляде ту наглую уверенность, которая всегда подталкивала меня к игре. Когда адвокаты оставили нас наедине, мы обменялись парой ничего не значащих фраз: о вине, о музыке, о бессмысленности светских собраний, и я заметил, что он, чуть наклонившись, внимательно слушает, как будто я говорю что-то куда более личное. Мне всегда нравился этот момент тонкого притяжения в разговорах, когда между словами остаётся больше, чем в них самих, когда взгляд, дыхание и жесты говорят больше, чем уста. Я, возможно, позволил себе слишком много флирта: лёгкая улыбка, чуть замедленный ответ, взгляд, который задерживается на секунду дольше, чем следует. Думаю, со стороны моя симпатия к этому молодому банкиру была более чем заметна. В этот момент я почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, я заметил Эрнеста у дальней колонны. Он стоял вполоборота, в руках бокал вина, который он уже успел осушить, а его прозрачные глаза внимательно, почти насмешливо наблюдали за нами. Он не подходил, не отворачивался, просто фиксировал. Я вдруг ощутил небывалый азарт от одного только взгляда в его бесстрастные глаза и не смог устоять перед искушением. Дело было в том, что я считал, якобы Эрнест вполне себе понимал и догадывался о моей симпатии к нему самому. Я думал, что все мои двусмысленные слова, томные взгляды и любой невесомый флирт он намеренно игнорирует, чтобы я охладел и перестал. И я хотел, чтобы он видел, что он не единственный, к кому я испытываю влечение, я считал, что укол ревности даст ему толчок. — Хотите прогуляться? — тихо спросил я у своего обворожительного собеседника, словно подстраиваясь под паузы в его дыхании. Он кивнул. Мы медленно, словно приятели, двинулись вдоль стены мимо оживлённых групп и свернули за массивную мраморную лестницу, где свет уже гас, уступая место полутени. Там, за колонной, звуки музыки и смеха приглушались, а шаги отдавались глухим эхом. На мгновение я обернулся и увидел, как в зале, между двух гостей, всё ещё стоял Эрнест. Но он уже не смотрел на меня, а вглядывался куда-то в толпу. Ранее глядя на него, я видел, как его лицо оставалось непокорным эмоциям, но в его взгляде было что-то, что я не смог прочесть до конца. Это что-то походило на смесь лёгкой насмешки интереса и оценки. Я удивился тому, что он отвернулся, будто от отвращения… А потом я скрылся в полумраке лестничного пролёта, и зал, вместе с Киллерманом, остался позади…***
— Дорогой? У тебя найдётся минутка, чтобы выслушать меня? — послышался высокий и как всегда мягкий голосок моей супруги. Я поднял взгляд от печатной машинки и увидел у двери в мой кабинет Катрин. Она была одета в парадно-выходную одежду, в этот раз на Катрин идеально по фигуре сидел совершенно нежный голубой костюм. Юбка его доходила чуть ниже колена и безупречно подчеркивала её талию, а плотный укороченный пиджак усиливал эффект. На руках красовались светлые перчатки, а в обуви она сегодня отдала почтение остроносым светлым туфлям в тон перчаток и берета. Губы моей супруги, как и обычно, были накрашены очень естественным, тёплым оттенком помады, а выразительные глаза были слегка подведены, только тушь и невесомые тени. Её длинные тёмные волосы были безупречно уложены лёгкой волной, волосок к волоску. Что-что, а вкус у моей супруги был прекрасный. Сегодня была суббота, и каждую вторую субботу месяца она вместе с девочками ездила на чаепитие в усадьбу своих родителей. А каждая первая суббота месяца была отдана на поездку к моим родителям. Я редко когда присоединялся к этим путешествиям, поскольку чрезвычайно часто был занят по выходным. — Конечно, душа моя. Я как раз закончил писать статью о деле Ледвуда. Удивительно, правда? Такой хитроумный план, и рухнул на такой мелочи, как бритвенный станок. Пф-ф… — поделился я, вытаскивая лист из машинки, а Катрин уже стояла прямо перед моим столом и улыбалась. — Да, твои преступники всегда умеют поразить воображение. Но, милый, прямо сейчас есть кое-что гораздо важнее этого. — И что же это? — спокойно поинтересовался я. — Пьяница, который живёт с тобой, со мной и, страшнее всего, с нашими детьми под одной крышей. — Ох, Катрин, я не думаю, что… — Нет! — её голос дрогнул, но в нём прозвучала твёрдость. — Это огромная проблема. Он шатается ночами по дому, скрипит половицами, словно нарочно, пугает прислугу своим холодным недружелюбным взглядом. Он ни с кем не говорит, но я уверена: всё слышит, просто игнорирует. В конце концов, ворует с кухни еду, а вино из погреба пропадает одно за другим. Милый, сам подумай: в погребе была коллекция — несколько сотен бутылок редкого бургундского вина. А теперь осталось меньше десятка! И этот зверинец, который он притянул за собой… Господи, я слышала ночью лай и писк, будто кто-то возится в подвале. Клянусь, со дня на день в доме ко всему прочему заведутся ещё и крысы! И если ты ничего с этим не, не… — Катрин, Катрин, стоп, — я резко перебил её недовольную тираду и поднял ладонь, словно отгораживаясь. — Стоп. Я услышал тебя. Я поговорю с ним. — Спасибо, дорогой… — она опустила глаза. — Прости, что я так много наговорила. Просто девочки сегодня спросили меня, кто этот человек, что поселился у нас в библиотеке. Они называют его призраком. Представляешь? Сказали, что видели его у окна. Он стоял неподвижно и смотрел в сад. И будто бы там, за стеклом, отражалась не его тень, а чья-то другая. — Всё хорошо. Я разберусь, не волнуйся об этом. К завтрашнему дню этой проблемы больше не будет. — Меня всегда восхищала твоя точность в обещаниях, — сказала она тихо, и пламя её влюблённых глаз еле заметно сверкнуло, будто подчёркивая её слова. Я ещё какое-то время сидел за столом, но к машинке так и не вернулся. Слова Катрин продолжали звучать у меня в голове. Она редко позволяла себе такие вспышки резкости, обычно моя супруга была олицетворением покладистости, и если уж решилась на этот всплеск эмоций, значит, её терпение и вправду на исходе. Я встал, прошёлся по кабинету и открыл верхний ящик стола. Там лежала связка ключей: от подвала, кладовой, винного погреба. Я машинально перебрал их в ладони, обдумывая её слова. «Пропадает вино, прислуга жалуется, дети задают вопросы…» Я осознал, что всё это было не просто «капризом Катрин». В доме действительно завёлся совсем другой порядок, который все воспринимали как самый настоящий беспорядок. И этот беспорядок носил вполне осязаемое имя. Сегодня, сейчас же я должен поговорить с ним. Без отговорок, без мягких слов — прямо. В коридоре послышались шаги, и я вышел следом. Из окна на лестничной площадке видно было, как Катрин садится в машину: голубой костюм мягко светился в лучах солнца. Она подняла глаза, заметила меня и коротко кивнула. Я ответил тем же. И уже тогда твёрдо знал: когда она вернётся из усадьбы родителей, всё должно быть иначе. После я немедленно направился к Эрнесту, чтобы поговорить, и быстро нашёл его в библиотеке. На софе первого уровня читального зала он сидел с видом человека, которому всё надоело. Нога закинута на ногу, на лице пренебрежение, в руках медицинский журнал, а на столе пустая бутылка вина и стакан. — С добрым утром, Эрнест, — сказал я, но Киллерман даже не обратил на меня внимания, а лишь принялся причитать. — Нет, вы… Вы только послушайте. Этот идиот пишет, что печень редкой ядовитой вьетнамской лягушки регенерируется со скоростью света и восстановиться может за считанные дни. Нет, и кто должен поверить вот в эту туфту, вы мне скажите! Это как та брехня, что электротерапия может излечить психологические недуги, которую высказывал один невысокий плюгавенький старикан с премерзкими усами столетней давности, — язвительно и эмоционально высказался Эрнест, пьяный тон которого прозвенел на весь зал. А я в душе усмехнулся. — А мне казалось, он выдвигал эту теорию ещё до своей законной старости, — вспоминая не столь давние новости науки, поморщился я. — Не льстите. Он всегда выглядел на возраст между 50 и 300 лет, — отрезал Эрнест. Как всегда, лесть была ему чужда. Он отложил журнал в сторону и показался мне на удивление бодрым для столь раннего времени. На часах было полдесятого утра, я ни за какие деньги не поверил бы, что он совсем недавно проснулся. Более реальным было предположение, что Эрнест не спал и вовсе, на это меня натолкнула и его чересчур бодрая мина, и лёгкий, свойственный ему беспорядок. Он всегда пил в окружении книг, они были для него любимыми собутыльниками. Более того, на голове Киллермана был привычный для него балаган, верхние пряди волос чуть торчали, а остальная копна была закинута на левую сторону. — Я рад, что медицинская литература нашей скромной библиотеки вызывает в вас столь смешанные чувства, — кивнул я Эрнесту, осматривая окружающий меня то ли беспорядок, то ли безумно особенный порядок. — Не то слово… Столь же смешанные чувства у меня вызывал один хирург, с которым я работал. Клянусь, этот увалень мог умереть, только если бы сам прооперировал себя. И это-то на войне, — вскинув указательный палец вверх, насмешливо произнёс он. — Полагаю, он считал вас идиотом, не понимающим его таланта, — со знанием дела утвердительно подметил я. — Вы знакомы с капитаном Холестером? — удивлённо вскинул Эрнест брови, сонно взглянув на меня. — Нет, просто у меня во взводе был такой же кадр. — Не удивительно. Они бы и бобра приняли в ряды армии, если бы он умел держать автомат и по команде стрелять… — без грамма смеха саркастично высказался Киллерман и покачал головой. А я коротко усмехнулся, но тут же сделался серьёзным, ведь вспомнил зачем пришёл. — Точно… Но я решил проведать вас не ради этого. — Если у вас пропало столовое серебро, то это не я, — бегло протараторил ни капельки не обеспокоенный Киллерман, с безэмоциональным лицом наливая остатки вина в бокал. — Что? — Ничего, а вы что-то сказали? — подняв взгляд, исключительно натурально спросил он, словно забыл, что вылетело из его рта пятью секундами ранее. — Ладно, с этим позже разберусь, — вздохнул я и, сняв пиджак, положил его на спинку одного из стульев. — Эрнест, я хотел поговорить о недавнем нашем разговоре. И напомнить вам о том, что вы не должны пить в моём доме. — Не волнуйтесь за меня, я очень чётко выполняю вашу просьбу, — с невозмутимым видом праведника сказал Киллерман и залпом допил последние капли алкоголя из стакана. Как театрально, верно подумал я. — Я вижу, — обескураженно ответил я и, не дав гримасе удивления засиять на моём лице, сдержанно сжал губы и решил съязвить. — Страшно представить, как вы выполняли приказы полковника вашего госпиталя. Он, наверное, от радости салют запускал. — Он перестал приказывать мне на десятый день службы. А ещё через неделю после того, как я удачно зашил разорванную снарядом кишку его сына, мы уже пили вместе в моей палатке. После этого полковник даже доверил мне зашить его парадно-выходные штаны, — без капельки хвастовства, почти обыденным голосом рассказал Эрнест, снова взяв в руки журнал. Я остро ощутил, что разговаривать глубже обыденной глупости он не хочет. Не желает он и разглагольствовать со мной на тему его греховной зависимости от спиртного. Предыдущая наша беседа об этом длилась всего пару минут и закончилась на том, что Киллерман с равнодушным выражением лица, даже не глядя мне в глаза, кивнул и пообещал что-то с этим сделать. Я не знал, могу ли верить ему, но почему-то доверился, однако никаких изменений после того разговора не последовало. Это вызвало во мне лёгкое оскорбление и азарт. А как вы знаете, азарт в тандеме с моими пылкими романтическими чувствами по отношению к Эрнесту были смесью гремучей. Мне захотелось угостить его этим. Поэтому просить его я больше не стал бы. Пришло время для беспардонных приказов со сладостной ноткой манипуляций. — Оставьте свои кровавые кишечные истории для кого-нибудь другого… — сдержанно улыбнувшись, я заинтересованно взглянул на ничего не подозревающего Киллермана и присел напротив него. — А я просто снова попрошу вас более не колдырить в этом доме! — А… — И на дворовой территории тоже! Я видел, как вы пили на заднем дворе возле реки, — не позволив Эрнесту сказать и слова в своё оправдание, строго перебил его я. Эрнест изменился в лице. Он прежде не видел с моей стороны такой резкости. С самого первого дня нашего знакомства я был с ним очень мягок, учтив и вежлив, собственно, как меня и воспитывали. Эрнест был одним из немногих людей, которых я действительно хотел уважать. Но сейчас, после того, как он не выполнил данное мне обещание, я ощутил, что мой авторитет в его глазах отсутствует напрочь. А об уважении и речи не шло. Киллерман жил в моём доме, и я должен был иметь перед ним авторитет и вызывать хоть какое-то уважение в свою сторону. Но мне казалось, что заполучить это уважение я мог либо перепив его, либо схитрив. Пить со мной он вряд ли бы согласился, а на выполнение второго варианта спрашивать его согласия не нужно было и вовсе. — Вы что, последователь Волстеда? Вводите мне сухой закон? — усмехнулся Киллерман, и моё возмущение вспыхнуло по новой, но я не подал и виду. — Нет, я лишь прошу не пить и не показываться пьяным в моём доме! — Я переезжаю? — саркастично уточнил он, всё так же просматривая журнал. — Что вы дурака из меня делаете? — Это сделал кто-то еще до меня, — фыркнул Эрнест, и я уже повысил голос, став куда как строже. — Я велел вам не пьянствовать в моём доме ещё неделю назад! Вам что, от алкоголя уши заложило? — Ох, ну, будет вам, распивать алкогольные напитки — это не самое страшное, что я могу делать в вашем доме. Поэтому радуйтесь тому, что я учитываю ваше мнение в этом прискорбном и принудительном сожительстве. — Эрнест, прекратите издеваться надо мной, — устало выдохнул я. — Не отнимайте у меня единственную радость! — жалостливо нахмурившись, наигранно сказал он, явно намекая, что единственное развлечение в этом доме для него — издевательство надо мной и алкоголь. — Эрнест, я говорю с вами серьёзно. — Что вы пристали ко мне с этой нотацией о вреде алкоголя, — недовольно сказал он и, убрав ноги с софы, бросил журнал на стол. — Я же не заставляю вас бросить ваши сигары, мне всё равно на то, что вы дымите как паровоз. — Эрнест, в доме всё-таки есть дети, — мягко сказал я на его эмоционально насыщенное высказывание. Я начал выводить его на эмоции. Это было сделать достаточно легко, и когда он был пьян, а вот от трезвого Эрнеста невозможно было дождаться и самой скудной и мещанской эмоции. — Будет вам, не стану же я предлагать им джин… — махнул он рукой и, чуть подумав, щелкнул себя пальцем по шее, имитируя жест пьянства, и с подозрением сказал: — Или они уже? — Киллерман, в вас ни грамма святого нет! — вспылил я, поднявшись на ноги, а Эрнест вновь вернулся в полулежачее состояние. — Как это нет?! — возмущенно оскорбился он и, на секунду нырнув под массивный стол, достал из-под него пустую бутылку, с грохотом поставив её на стол. — Вот! Эрнест встал прямо и, держа бутылку за горлышко другой рукой, резко указал на неё. — Пол-литра кагора. Я так свят, что младенцев крестить могу! — каждое его движение было неожиданным и артистичным, выразительным и резким. Он впечатлял меня всё больше. Я поразительно округлил глаза, переводя взгляд то на Эрнеста, то на пустую бутылку кагора, и из исключительного интереса спросил: — Где вы его взяли? — В библиотеке. Между Библией и «Капиталом», — брызнул он ядом и сел обратно на софу. Она была не такой низкой, как было принято изготавливать подобную мебель, поэтому я был уверен, что Киллерман не ушибся. А мне хотелось бы. Хотя бы ножкой прищемить ему язык за хамство. — А я даже в кураж не вошёл. Так. Продегустировал, — повел он плечами. — Эрнест, если вы не прекратите своë пьянство, я буду вынужден избавиться от всего алкоголя в доме. В том числе и от того, что находится в вашей крови, если там еще кровь осталась, — поставил я его перед фактом, и он вновь взбрыкнул, всё ещё не желая согласиться, а уж тем более принять моё мнение как единственное. — Да прекратите уже свою проповедь! Виктор, вы должны меня понять, я душевно очень больной человек, — резко сказал он, но на последних словах его голос обмяк, глаза из задорных стали блеклыми, а на лице показалась тень сомнения. Он хотел признаться, быть честным, но сам не знал как. А я тогда и не понял этого. — Моя душа, она… болит, болит каждый день и… — в несвойственной для него манере неуверенности пытался объяснить он, но я раздражённо перебил его. — Хотите сказать, это лекарство от вашей душевной боли? — Вовсе нет. Нет, это не лекарство. Скорее, обезболивающее… Знаете, когда выпью чуть побольше, меня сразу клонит в сон, я засыпаю от переизбытка алкоголя, и на время моя боль утихает, — спокойно, но слегка боязливо объяснил мне Киллерман, и я без спросу ринулся на помощь. — Всё ясно. Завтра заеду в аптеку и попрошу выписать для вас сильнодействующее снотворное, — серьёзно предложил я. — Будет вам, оно стоит целое состояние, а это всего лишь спирт, дёшево и сердито, — усмехнулся Эрнест, только отшутившись. — Это дёшево и сердито в отношение нормального человека, а вы потребляете алкоголь в объёмах небольшой республики. Это разорение, а не экономия, — в ответ на мои слова он только фыркнул и отвёл глаза в сторону. — Эрнест, если вы будете так пить, до заветных тридцати лет не доживете. — Откуда вы знаете про мой план? — искренне поинтересовался Киллерман, замечая, что моё терпение заканчивается. Он прекрасно тянул время до этого момента, но я резко осознал, что не способен переспорить его. У него на всё был ответ. А у меня уже не на всё было терпение, но я продолжал гнуть своё из-за личного интереса и азарта. — Я всё сказал. Вы больше здесь не пьёте, — твёрдо заявил я и направился прочь из библиотеки. Эрнест не растерялся и, вновь взяв журнал в руки и решив, что последнее слово будет за ним, выдал: — Замечательно, и позовите Жозе. А то у меня болеутоляющее закончилось. Моё терпение дало течь. Я больше не мог вытерпеть ещё хоть одного язвительного слова в свой адрес и, развернувшись, вернулся, прямо-таки вспылил. — Киллерман, что вы ведёте себя как муфлон?! — выхватив из его рук журнал, громко сказал я, перейдя на лёгкие оскорбления. — Ей богу, с кем я сейчас разговаривал? Поверьте, мне очень нравился Эрнест, но его поведение порой было невыносимым, как и его характер. Даже сейчас он не хотел слушать никого кроме себя, и единственная истина в последней инстанции для Эрнеста был он сам. Я хотел компромисса, а он хотел выиграть. Но мы не соревновались и не воевали. Однако он защищался и отстаивал своё. — Слушайте, ну что вы развели всю вот эту вот антимонию? — подорвавшись с места, воскликнул Киллерман мне в лицо, попытавшись отобрать уже истерзанный в клочья журнал. А я отшвырнул его в сторону, что окончательно разозлило Эрнеста. — Прекратите лезть в мои грехи, лучше разберитесь со своими! Причем они у вас похлеще, чем мои, будут. Тоже мне святой, богоугодный, благочестивый боголюб! Прямо-таки агнец! — закричал он на меня. И я замер на месте. Эрнест на несколько секунд потерял способность самообладания, он отшвырнул журнал в сторону и, пихнув рукой стол, чуть отошёл от меня, и вздохнул. Но не успокоился. — Женатый взрослый мужчина! У вас четверо детей, а вы ошиваетесь на стороне от собственной жены. Иначе говоря, блядуете. И ладно бы биологически верными были ваши похождения! Так нет же, с кем попало! — возмутительно громко оскорблял он меня, нервно ходя из стороны в сторону и размахивая руками. Но вдруг остановился. Киллерман вновь вцепился в меня взглядом, и я почувствовал, как его душа беснуется, как злость рвётся из него наружу. Он стал медленно приближаться ко мне. — Вы что, себя Дон Жуаном ощутили или уверовали, что такой бессовестный плутократ, как вы, может купить место не только в праведной частной школе для своих отпрысков, но и в раю для себя любимого? На индульгенции разоритесь! Эти слова были последними, что он сказал мне прямо в лицо. Потом схватил со стола книгу и, усевшись обратно на софу, продолжил заниматься своими делами, словно ничего и не произошло. Я обомлел от его поведения. Он оставил меня стоять одного с чётким ощущением, будто меня только что окатили ледяной водой. В его словах было слишком много правды — скользкой, обидной, но правды. Вдруг я поймал себя на мысли, что понял, почему я для него не авторитет. Он ведь и вправду не хотел меня слушать. Не видел во мне ни авторитета, ни человека, заслуживающего уважения. Он презирал меня за то, кто я есть на самом деле. От этого стало особенно тяжело. Человек, к которому я испытывал чувства, пусть и болезненные, запутанные, но романтичные, не просто отталкивал меня, а смотрел сверху вниз, как на ничтожество. Я и сам понимал, что моя жизнь никогда не была лёгкой или праведной, и всё же где-то глубоко внутри теплилась странная надежда, будто с Эрнестом, при всей его язвительности и холодности, мне станет хоть немного проще, немного лучше. Глупо было на это рассчитывать. — Откуда вам известно всё это? — после недолгого молчания спросил я, повернувшись к нему. А Эрнест даже не отвлёкся от чтения, прикрыв своё лицо книгой. — От верблюда. — Вы всё видели? — уточнил я. — Безусловно, я видел слишком много за свою короткую жизнь. — Но вы стояли спиной. — После войны у меня на затылке выросли глаза. Врачи сказали, что ампутации они не подлежат, — несерьёзно отмахнулся Киллерман. А я усмехнулся. Он понимал даже то, чего не в силах принять. Это дало мне надежду. Я вновь присел напротив него. — И что вы скажете? — А почему я должен что-то говорить вам? — бегло ответил мне Эрнест, так же отстранённо воздерживаясь от прямого разговора. И это с его-то прямолинейностью. — Мне интересно ваше мнение. — А у меня его нет… — Не верю, что у столь дотошного до знаний человека нет своего мнения о гомосексуальности. Эта болезнь ведь имеет отношение и к медицинскому сообществу, — продолжил я давить на него с самой беспроигрышной стороны. Медицина — нет, он не мог смолчать об этом. — Я так не считаю. — Что именно? — уточнил я. — Что ориентация — это болезнь, недуг или грех, — так же коротко ответил он, прикрывая лицо книгой, даже не пытаясь создать правдоподобного впечатления, будто он читает. — Значит, вы не думаете, что я болен? — наконец-то он опустил книгу и посмотрел на меня. — Я придерживаюсь мнения, что ориентация — вещь врождённая, как группа крови, но её же вы насильно менять не станете из-за того, что она не такая, как у других, или из-за того, что она редкая… Нацисты пытались, и что из этого вышло? — Очень нейтральная позиция, учитывая, что вы только что заявили о своем отвращении ко мне. — Моё отвращение к вам плод не вашей ориентации, а вашего отношения к собственной супруге. Это свинство с вашей стороны, не иметь смелости быть честным с ней, — искренне не понимая моего бесчестного поступка, спокойно взывал Эрнест к моей совести. — То есть мой грех — не в желаниях, а в обмане? — У нас у всех есть грехи. Они и есть слабости… Вот ваши исключительно частые побеги налево ничто иное как слабость. А моя слабость — алкоголь. И я от своей слабости не откажусь точно так же, как и вы от своей. Потому не нам осуждать друг друга и не нам уважать или унижать, — ответил мне Эрнест и вновь скрылся за книгой. Вдруг в моей голове родился хитроумный план, и, ухмыльнувшись, я немедленно принялся к его исполнению. — А если я откажусь от своего греха, вы откажетесь от своего? — спокойно спросил я, и Киллерман тут же вновь показался из-за книги, нагло усмехнувшись. — Вы? От своих бордельных профурсеток откажетесь ради моей трезвости? Пф-ф-ф. Не смешите меня, — саркастично посмеялся он и вновь отвлёкся на книгу. А я немного посидел рядом и, вздохнув, поднялся с места. — Что ж… Действительно, что за глупость я предложил. Вижу же, вы не в состоянии справиться со своей болезнью, пусть вы и медик, — надевая пиджак обратно, я заметил, как пальцы Эрнеста сильно сжали книгу. Сам я направился на выход. — Видимо, вы правда не лучш… — Что?! — воскликнул он, захлопнув книгу. — Что вы не договорили? Виктор! — возмущённо вопрошал Киллерман, явно оскорблённый моими словами. Я не обернулся, но остановился и улыбнулся, всё сложилось, как я и хотел. — А ну идите сюда, — позвал меня Эрнест, и я сделал к нему пару шагов. Он схватил меня за правую руку, естественно, на его руках были перчатки, и раздражённо сказал: — Заключим трёхнедельное пари. Если вы не сможете все три недели продержаться без секса, то я собираю свои манатки, уезжаю обратно в Шотландию и вы разбираетесь со своими проблемами сами. Без меня! Я больше не намерен терпеть этот балаган! — Хорошо, а если вы не сможете продержаться без алкоголя, то обязаны будете выполнить одно моё желание, — еле скрывая улыбку, согласился я. — По рукам, — крепко сжав мою ладонь, уверенно ответил он и буквально через пару секунд отдернул себя. — Погодите, а какое у вас желание? — Раз я так долго буду воздерживаться от моей греховной слабости, то мне необходимо вознаграждение… В вашем лице. — Что? — в голосе Киллермана прозвучало удивление, и он насторожился. — Вы будете моей наградой… В прямом смысле… От моих слов Эрнест вспыхнул и в порыве чувств попытался оттолкнуться от меня и вырвать руку. Но я не позволил, обхватив его запястье крепче, чем было нужно. — Значит, мне не показалось, что вы нагло домогались до меня всё это время?! — возмутился он. А я мысленно со сладостью вспомнил каждый мой даже невесомый намёк в его сторону… Я помню, как впервые позволил себе задержать руку на его плече чуть дольше, чем требовал пустяк. На секунду лишнюю, и эта секунда тянулась вечностью. Он сразу отстранился, будто я обжёг его, но именно в этом резком движении я уловил подтверждение: он заметил моё желание. Иногда я говорил пошлую шутку в его адрес, притворяясь, что всё это лёгкость, маска, игра слов. А на деле наблюдал за его глазами. Он хмурился, отмахивался, но взгляд его предательски скользил в сторону, как у человека, который понял смысл и боится, что понял слишком точно. Даже когда я молчал, я выдавал себя. Слишком внимательные глаза, слишком пристальное слушание, слишком явное желание быть рядом. Это был мой способ касаться его, когда касаться категорически нельзя. — Я очень рад, что вы наконец-то это поняли, — улыбнулся я, и Эрнест снова попытался вырваться, но я не отпустил. — Я передумал! Нет!!! Нет, нет, нет, нет, — изгибаясь, как уж на сковороде, Киллерман отчаянно пытался спастись, но я уже проникся духом соревнования и ни на секунду не отпускал его. — Отпустите мою руку, я дам вам в морду. — Уже поздно, мистер Киллерман. — Желайте всё кроме этого! — всё ещё выкручивая руку, восклицал Эрнест, даже не подозревавший, как же комично выглядят его дергания. — Простите, — ответил я, не теряя вида невозмутимости, — но вы не можете вмешиваться в мои желания. Вы свои условия продиктовали — теперь я диктую свои. Я ведь вам никаких ремарок не вносил. — Ну и ладно. Черт я вам проиграю! — пробормотал он, но было слышно, что ему не по себе. — Вот и хорошо, — я сжал его ладонь ещё раз, будто закрепляя пари. — Вы не пейте. — А вы не блядствуйте, — жестко отозвался он в ответ, с пренебрежением взглянув на меня. — А вы не пейте. — А вы не блядствуйте. — Кто-то должен разбить, — прекратив это перебрасывание ядом, сказал я, и дверь в библиотеку тут же отворилась. К нам торопливо зашёл мой дворецкий. — Ох, Жозе, как ты вовремя, — саркастично протянул я, а Эрнест, смутившись, снова попытался выдернуть руку из моей ладони. — Мистер Барнетт! Простите, что помешал, — взбудораженно сказал Жозе, поднимая брови, и поторопился приблизиться к нам. — Звонил сэр Уилсон. Он просит вас немедленно прибыть в Лондон. Произошло чрезвычайное происшествие, требующее вашего присутствия. — Жозе. Будь добр, разбей, — спокойно и терпеливо выслушав Жозе, сказал я. Он в замешательстве взглянул сначала на меня, а потом на Эрнеста и, так не поняв сути происходящего, просто сделал то, о чём я его попросил. — Ай, — зашипел Эрнест, явно недовольный тем, как сильно Жозе ударил нас по рукам. — Собирайтесь скорее, Эрнест, — удовлетворённо сказал я и пошёл на выход. — Мы едем в Лондон. — А зачем я вам там нужен? — проворчал всё ещё недовольный Эрнест. — Как же зачем? Вам не помешает свежий воздух, да и животрепещущие подробности убийства не сможет раскрыть нам никто кроме вас, — ответил я, хитро улыбнувшись. — Надо бы спиртом обработать… — пробормотал он, потирая свою руку. — Это будет самая лёгкая победа в моей жизни, — добавил я, засмотревшись на его возмущённое лицо с чуть покрасневшими щеками. — Как вы смеете! — встрепенулся он с видом человека, который всё ещё не готов сдаться, пусть и на словах. — Торопитесь. — Вы должны мне 305 выпуск медицинского журнала! — крикнул он мне вслед, и я чуть вернулся назад. — Я куплю вам все 305 выпусков, если вы поторопитесь, — пообещал я, и в его лице мелькнуло нечто вроде вынужденного согласия, смешанного между раздражением и презрением. Эрнест глубоко вздохнул, поправил воротничок и, наконец, сказал: — Где же я так согрешил…
