Часть 6. Сигары
26 сентября 2025 г., 12:54
Наш автомобиль остановился у массивного чёрного здания, скрытого за строительными лесами. Мы с Эрнестом прибыли в государственный музей машиностроения, задний фасад которого проходил реконструкцию. Инспектор Флетчер, занимающийся тем же расследованием, что и я, по телефону передал мне данные о новом месте убийства. И, к моему удивлению, впервые наш анонимный душегуб настиг свою жертву, подобравшись к ней настолько близко — прямо у неё на работе.
Предыдущие убийства он совершал в абсолютно разных местах, но всегда это были места, не близкие жертвам. Например: ресторан, а не дом; театр, а не работа; переулок рядом с магазином, куда жертва отправилась за покупками. То, что преступник из раза в раз не мог приблизиться к жертве настолько близко, говорило о том, что он не входил в близкий и доверительный круг общения убитых.
Но в этот раз убийца, набравшись недюжей наглости, заявился прямо на работу к своей жертве. Ранее я уже предполагал, что с каждым убийством он будет всё увереннее и наглее в своих действиях. А всё потому, что динамика убийств говорила о его возрастающей уверенности и эйфории от безнаказанности.
Первое убийство он совершил очень скромно: чиновник был убит во время охоты с друзьями в лесу. Вторая жертва — на улице рядом с домом, в вечернее время. Третью жертву он настиг в буфете музыкального театра. Четвёртую — убил в клозете на ежегодной научно-практической конференции по вооружённым силам Великобритании. А пятую, как вы уже знаете, ждала та же участь, только она ужинала на светском мероприятии в одном из дорогих ресторанов Лондона. Она была особенной: это была первая женщина. До этого он убивал только мужчин-политиков.
Всех жертв связывало то, что они были чиновниками, и когда убитых находили, их тела были вывернуты в неестественную для трупа позу. И на шее каждого из убитых был повязан шёлковый красный платок, завязан он был крепким узлом. На этом всё.
Я первым вышел на улицу и осмотрелся, ничего особенного не заметил. Эрнест направился за мной спокойно, но с настороженным вниманием, которое у него появлялось в минуты опасности. Он шёл рядом. И буквально в полуметре от него нас сопровождал его пёс.
Я вдруг вспомнил о кое-чем важном и, выудив из нагрудного кармана небольшую карточку, протянул её Эрнесту, и сказал:
— Держите. И не потеряйте.
Он взглянул на карточку, которая была удостоверением коронера, а после, нахмурившись, спросил:
— Зачем это?
— Место убийства не выступление уличных музыкантов, на него не могут посмотреть все кому захочется. Без удостоверения вас не пропустят.
— Поддельное, естественно, — обыденным тоном сказал он очевидное.
— Вы отличный специалист, Эрнест, — признался я, направляясь к служебному входу в музей. — Но вот образование у вас не оконченное, и врачебной аккредитации вы не получали.
— Бумажки.
— Эти бумажки помогают отличить фанатика от профессионала. Но мир не всегда справедлив. И даже если на деле вы ас, а по бумагам никто, то смотреть на вас будут…
— Как на пустое место, — понимающе кивнул он, договорив за меня, но я ощутил, как в его голосе промелькнула некая издёвка.
— Верно, — ответил я и открыл перед ним дверь музея, пропуская вперёд. А после раздражённо взглянул на его пса. — Эрнест, я ведь велел вам оставить пса дома.
— А я велел вам сделать то же самое ещё в Скайфолде, — язвительно заметил он, смерив меня взглядом, полным недовольства, и проскользнул внутрь. Я вздохнул и пошёл за ним.
Эрнест уже не раз выказывал в сторону животных чрезмерно добросердечное отношение. Однако для меня всё ещё было странно, что по отношению к людям он этого не делал. Я всё ещё поражался, когда он разговаривал с животными, когда они чётко слушались его, как будто бы понимали, что он говорит, будто бы знали, что он ничего им не сделает. Они словно говорили на одном языке, и естественно, такая тесная связь с животными меня более чем удивляла.
Пока мы поднимались по лестнице, я заметил, что Эрнесту сделалось слегка дурно. Я быстро понял: несмотря на то, что он вошёл в здание первым, уже спустя несколько ступенек он был позади меня. Видимо, Киллерману было тяжко подниматься по лестнице, поэтому я вынужденно поинтересовался:
— Что с вами?
— Алкоголь из крови выветривается, — схватившись за перила, устало ответил он.
И его слова заставили меня мимолётно усмехнуться, я уже был готов к тому, что некогда язвительный, импозантный и весьма разговорчивый Киллерман скоро превратится в угрюмого отшельника. Такова была его истинная натура, он невероятно менялся под действием алкоголя, а поэтому я знал, что мне придётся несладко в работе с ним, если он будет всё время трезв.
Тем спором, который мы заключили, я сделал плохо не только ему, но ещё и себе. Ведь я прекрасно понимал, что умел находить общий язык только с пьяным Киллерманом, мы с ним умели разговаривать, бывало даже устраивали целые дискуссии на социальные темы. Но в этом уравнении всегда был не только я и Эрнест. А главным в нашем общении был алкоголь. И вот без него ничего бы не было.
Мы поднялись по лестнице. Я попросил Эрнеста, чтобы его пёс не заходил в сами выставочные залы музея. Киллерман кивнул, и когда мы вошли, он приказал ему сесть, пёс послушно выполнил команду. И уже вдвоём мы направились к стоящему в конце зала инспектору Флетчеру.
Флетчер был невысоким мужчиной с выправкой старого армейского сержанта — настолько прямой, что казалось, он и во сне стоит по стойке «смирно». У Эрнеста тоже была старая армейская выправка, только вот по нему было видно, что она является плодом его педантичности. А в случае с Флетчером было ясно: она имела явный горделивый, патриотический оттенок.
Узкие плечи и короткая шея инспектора лишь подчёркивали угловатость его чуть поплывшей с годами фигуры. Под аккуратно подстриженными усами скрывался тонкий, но твёрдый рот — губы редко растягивались в улыбке, зато брови часто приподнимались в выражении сдержанного осуждения.
Флетчер всегда говорил сухо, словно выдавал приказы, и слушать его порой было раздражительно: в каждом слове сквозило ощущение, что он знает больше, чем остальные, и делает вам одолжение, делясь этим знанием. Но при всём своём высокомерии, которое я вполне успел прочувствовать на себе за долгие годы работы с ним, он был до безумия исполнительным. Таким людям обычно доверяют расчёт на спецоперации, ведение важнейших протоколов и судьбу самых тяжёлых дел. Он не позволял себе ошибок так же, как не позволял другим отступать от регламента. От него веяло старостью, изрядной, но чересчур патриотичной мудростью и, естественно, любовью к своей стране.
Несмотря на всё вышеперечисленное, я был с Флетчером в неплохих отношениях, а всё потому, что мы много лет назад уяснили один урок. Сразу после нашего знакомства мы поняли, что в состоянии заниматься расследованием одного и того же дела, но только по отдельности. Иначе пиши пропало…
Флетчер, передав бумагу с ручкой своему помощнику, подошёл к нам.
— Здравствуйте, инспектор Флетчер.
— Добрый день, — ответил мне он, смерив Эрнеста любопытным, но кратким взглядом.
— Есть какие-нибудь будоражащие подробности? — поинтересовался я, и Флетчер молча повел нас к месту убийства. Я немного оглянулся назад и, когда заметил, что Эрнест идёт по пятам за нами, параллельно с этим осматриваясь вокруг, то спокойно продолжил шагать за инспектором.
— В этот раз он совершил не просто убийство, — предварительно прокашлявшись, тихо сказал он. — Я думаю, это послание.
— Уже успели расспросить сотрудников о произошедшем?
— Вы долго спите, Барнетт, — желая поддеть меня, сказал Флетчер.
— Поверьте, не я, — сказал я, с азартом взглянув на Эрнеста, и он лишь на секунду бросил на меня злой взгляд. Инспектор и вовсе не заметил наших переглядываний.
Я уже стал намного смелее в выражении своих чувств и заметил, как это трепало нервы моему дорогому другу. Мне нравились и его недовольные вздохи, и его злостные взгляды, и его краткое покашливание в мою сторону. Я был в восторге.
— Этот человек, Абрахам Коллинз, был чиновником Министерства торговли. И по совместительству владельцем городского музея машиностроения. Он был убит в одном из выставочных залов, — сказал Флетчер, и мы направились на второй этаж музея.
По вывеске, висящей у входа, я понял, что музей машиностроения располагался лишь на первом этаже этого здания, а на втором этаже был музей старинных музыкальных инструментов. Видимо, убийство произошло именно там.
— Вчера он как всегда приехал на работу поздно. В восемь вечера музей уже был закрыт, и после того, как все сотрудники ушли, он как обычно остался в своём кабинете. По словам работников, он порой задерживался на пару часов, чтобы разобраться со своими делами по работе. Все сотрудники в один голос твердят, что мистер Абрахам никогда не покидал свой кабинет и не разгуливал по выставочным залам. Он был человеком пунктуальным и до ужаса предсказуемым.
Мы с Эрнестом послушно следовали за мистером Флетчером, однако Киллерман немного отставал, засматриваясь на музыкальные инструменты, которые, я полагаю, раньше были ему неизвестны.
Эрнест медленно подошёл к механическому органу и грациозно, но немного боязливо провёл пальцами по его холодной поверхности. Инструмент мгновенно включился от лёгкого прикосновения, и зазвучали глухие ноты — рваные и глубокие, как дыхание умирающего.
Вмиг Эрнест отпрянул от инструмента, а в его сторону устремилась по меньшей мере пятнадцать возмущённых взглядов, в том числе взгляд инспектора. Я, естественно, был удивлён не меньше, но смог лишь улыбнуться. Эрнест производил впечатление весьма сдержанного и серьёзного человека. Однако его невозможное любопытство было порой отголоском какого-то детского ребячества, как и его наивно широко распахнутые глаза. И пока он делал вид, что не по его вине этот музыкальный инструмент потревожил всех здесь присутствующих, инспектор предосудительно прокашлялся и, махнув коллегам рукой, отвлёкся от этой временной оказии.
— Мы считаем, что убили его в кабинете и уже позже перенесли в выставочный зал, — вновь заговорил Флетчер.
— Почему вы так решили? — спросил я у инспектора, предварительно проследив за тем, чтобы Эрнест поторапливался за мной. Мы подошли к огороженной тканями и лентами территории центрального выставочного зала, больше похожего на огромный шатёр. За ним скрывалось место происшествия.
Флетчер остановился.
— А вы сами посмотрите, — сказал он и, подняв рукой ткань, пустил нас к месту убийства.
Пройдя внутрь шатра, мы увидели, почему все, кто здесь находился, так взволнованы.
Мы были посреди зала, где всё казалось театром смерти: мёртвые механизмы, тишина под высоким потолком и фигура чиновника. Последняя, главная экспозиция музея.
Перед нами стоял старинный музыкальный аппарат — массивная конструкция из дерева и латуни, похожая на орган. Одна из труб была треснута, и из неё сочилась вода. Жертва сидела в кресле перед инструментом и совершенно небрежно впечаталась в него всей тушей. Со стороны могло показаться, что посетитель, пришедший полюбоваться экспонатами, решил сыграть на одном из них и неожиданно притомился.
И вместо музыкального перфоманса он сам стал частью мёртвого спектакля. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Казалось, зал сам следит за нами, и эти безмолвные инструменты хранят чью-то тайну.
— Здесь его и нашли, — сказал он, наконец, поворачиваясь к нам. Голос у Флетчера был хриплый, с металлическими нотками. — Около шести утра пришли сотрудники и услышали звуки… вроде как орган заиграл сам по себе. Они поднялись на этаж и увидели это…
Он коротко махнул рукой в сторону тела, не опуская взгляда.
Я посмотрел на покойного с холодным выражением, ведь в своей работе уже привык видеть подобное. Я подмечал каждую деталь: складку на рукаве, положение рук, следы на полу. Вновь этот чëртов красный платок. И молчал, но в моём молчании, как верно когда-то подметил Флетчер, было движение мысли. Я молчал не от страха, а от глубоких раздумий.
И тут я услышал абсолютно неуместный звук, похожий на сдержанный писк, со стороны Эрнеста. Мои глаза округлились сами по себе, я немедленно взглянул на него и не смог понять, почему он усмехался, да нет же, буквально смеялся, сдерживая хохот. Я ещё несколько секунд не мог понять, что происходит, и в чувство меня привёл только удивлённый и озлобленный взгляд инспектора, который осуждающе прокашлялся. Мне пришлось тут же встрепенуться и прекратить столь неуместный жест Эрнеста. Я пихнул его локтем в бок, а он, стараясь держать на своём лице маску серьёзности, прокашлялся и прикрыл рот ладонью.
— Эрнест, прекратите, — зашипел я, наклонившись к его уху, и он отпрянул.
— Простите… Простите, — всё ещё сдерживая смех, сказал Эрнест и немного прокашлялся. Он перевёл своё внимание на самого себя, поправил рукава, ворот рубашки, и, нацепив на лицо маску серьёзности, взглянул на Флетчера и уверенно уточнил: — Позвольте, я осмотрю нашего клиента.
Инспектор в замешательстве посмотрел на меня, и я одарил его ровно таким же взглядом. Он слегка задумался и, указав на тело рукой, сказал:
— Прошу.
Эрнест обернулся, приметив небольшой чемоданчик с инструментами, предназначенными для коронера, и в свойственном ему медленном и педантичным темпе принялся за работу. А мы вместе с Флетчером вышли из-под тента.
— Что это за чудик, Барнетт? — тут же тихо спросил меня инспектор, а я уже знал, как буду врать.
— Ох, это мой давний знакомый. Он немного странный парень, но лучший патологоанатом, которого я только встречал, — заверил я инспектора в профессионализме Эрнеста, и он очень подозрительно покосился в его сторону. И как только мы покинули шатёр, Флетчер с задумчивым видом сказал:
— Патологоанатом… Где-то я его видел.
— Это исключено. Он из Шотландии. Я попросил его приехать пару недель назад, — по-доброму сказал я, но внутри напрягся, ведь знал историю жизни Эрнеста и понимал, что он вполне мог когда-то пересечься с Флетчером. Но! Ни в одном полицейском участке не было заведено ни одного даже банального административного правонарушения на имя Эрнеста Киллермана.
— И всё же… Он кажется мне знакомым, — он явно старался что-то вспомнить. — Как его зовут?
— Эрнест. Эрнест Киллерман.
После моего ответа выражение лица Флетчера стало ещё более задумчивым, он нахмурил брови и явно пытался что-то вспомнить. Мы шли по музею в сторону окон, и подойдя к одному из них, инспектор наконец-то заговорил.
— Киллерман… Я давненько знал одного парнишку с такой фамилией. Он работал с друзьями в автомастерской, как-то чинил мне патрульную машину. А я за это списал пару его приводов в полицию. Навряд ли это он: тот был постарше, да и повыше.
— Вы помните что-то ещё про этого Киллермана? — заинтересованно спросил я. После слов Флетчера мой интерес к жизни Эрнеста возрос в разы. Ведь, вероятнее всего, он вспоминал не про самого Эрнеста, а про одного из его братьев, с которым был знаком.
— Да особо много я про него и не знал… Последнее, что запомнилось о нём… Чёрт, как же его звали! Помню, что он связался с дрянными людьми. Один раз задержали его с друзьями за дебош в публичном месте. Они тогда подрались с какими-то местными парнями, конкурентами по автомастерским. Я хорошо помню это вызов. И конкретно за тем Киллерманом ко мне пришёл один человек. Думаю, ты знаешь его. Он держит несколько развлекательных заведений в городе, сам понимаешь.
— Да, понимаю. Самое большое в районе Брикстон, — кивнул я, вспоминая того человека, который являлся владельцем тех заведений. Он был далеко не из самых приятных людей, которых мне доводилось знать.
— Так вот, он пришёл попросить за Киллермана. Но там был не этот паренёк точно, но очень похожий на него, — в очередной попытке вспомнить имя того человека он прищурился и указал пальцем на силуэт Эрнеста за тентом, который уже заботливо и осторожно осматривал тело.
— Почему он просил за него? — спросил я, чтобы узнать побольше подробностей.
— А я почём знаю. Либо сын хорошего знакомого, либо работал на него. Черт пойми, что там творится у этих беззаконников, — брезгливо поморщился инспектор, и его усы пошевелились.
— И не помнишь, как его звали?
— Нет, помню только фамилию, помню лицо, может, даже голос, он такой прыткий и смышленый парнишка был. Воспитанный очень по сравнению с другими, — пожал он плечами.
— Можешь посмотреть в архиве? — попросил я.
— Хорошо, найду для тебя. Но сперва расследование.
— Спасибо, Флетчер, — ответил я и, похлопав мужчину по плечу, отправился на осмотр здания. В частности с особым вниманием я должен был осмотреть кабинет погибшего и зал, где было найдено тело. Но я решил действовать методично: от входа к кабинету, от внешнего к внутреннему.
В музее стояла тишина — странная, натянутая, будто здание само понимало, что в его стенах произошло нечто, что не должно было случиться. Воздух был густой от пыли, влажный от промозглой погоды, пропитанный запахом старого лака и машинного масла, которым веками натирали паровые механизмы. Откуда-то из дальнего угла зала доносился тихий скрип дерева, возможно, рассохлась напольная доска, а может, само здание стонало под тяжестью случившегося.
Я вернулся туда, откуда всё началось. Подошёл к служебной двери. Замок был старый, латунный, потемневший от времени, но ухоженный. Никаких следов взлома, царапин или деформации металла не было с обеих сторон. Щеколда и ключевой механизм были чисты, будто их недавно смазали. Кто-то явно ухаживал за этим местом или слишком тщательно следил за тем, чтобы не оставить следов.
Я наклонился, осмотрел дверную ручку. На ней не было абсолютно никаких следов от рук, но виднелся едва заметный отпечаток какой-то жидкости, смазанный, будто по нему прошлись тряпкой. Кто-то осознанно попытался стереть за собой следы или неудачно протёр ручку. Неумело, но со старанием.
Я достал носовой платок, взялся за ручку и медленно повернул её. Замок щёлкнул глухо и вяло, точно кашлянул старик. Поднявшись по лестнице, я не заметил никаких улик. Но когда поднялся на этаж, где располагался кабинет убитого и сам зал, где было найдено его тело, то ощутил чувство предвкушения. Вот здесь-то у меня и будет возможность разгуляться.
Я вошёл в зал, холод пробежал по спине: будто воздух внутри хранил память о моменте убийства.
Старая древесина отзывалась жалобным вздохом на каждый мой шаг. Стены украшали пожелтевшие афиши викторианских концертов: флейты, шарманки, паровые органчики. Всё вокруг казалось замершим в ожидании, как сцена, на которой актёры забыли свои реплики и вмиг застыли, замолкли.
Я осмотрел каждое окно на этом этаже, на стеклах тонким узором лежала изморозь. Никаких трещин, ни одного следа попытки проникновения. Рамы старые, но целые, с тугими шпингалетами. На подоконниках тонкий слой пыли, нетронутый всего несколько дней. Только в гостевом клозете я заметил приоткрытое для проветривания окошко. И прямо под ним, на подоконнике, кто-то оставил след от грязи с подошвы обуви, который так же тщательно попытался стереть, увы, в ночи преступник не мог удостовериться в том, достаточно ли он вычистил свои следы. След был еле заметным, не отчётливым, но достаточным, чтобы понять: в эту ночь окно всё же открывали. Не изнутри, а снаружи.
Я склонился ближе. Под подоконником увидел кусочек засохшей земли, будто кто-то, встав туда ногой, стряхнул её с ботинка. Запах сырости и глины был ещё ощутим.
Я достал блокнот, сделал пометку. Потом медленно направился в кабинет погибшего.
Коридор туда был узкий, стены выкрашены в тёмно-синий, а лампы едва светились, излучая жёлтый, болезненный свет. На каждом шагу я чувствовал на себе взгляды портретов, чиновники, меценаты, композиторы, все они будто судили меня за то, как я работаю.
Кабинет оказался удивительно маленьким для человека его положения. На письменном столе идеальный порядок: чернильница, ровно подогнанные стопки бумаг, металлическое перо, несколько дорогостоящих ручек, пара пепельниц. Всё было аккуратно, даже чересчур. Настолько педантичную расстановку вещей я встречал только у одного человека, и им был Эрнест. Мне было странно от ощущения того, что кто-то мог бы иметь такой же невротичный уровень педантизма, как и Келлерман. И первая мысль, посетившая мою голову: убийца имел отношение к медицинской сфере, поскольку все медики обязаны быть педантами.
В пепельнице лежала недокуренная сигарета, погасшая в спешке. Я поднёс её ближе и принюхался: дорогой табак, но аромат смешался с чем-то острым, неприятным, почти металлическим. От этой сигареты исходил запах не только табака, но и крови, что было крайне необычно. На ней не было ни одного следа от крови.
Я посмотрел в сторону окна. Занавески были сдвинуты, но в одном месте, у нижнего края, чётко виднелась полоска пыли, разделённая пополам. Её кто-то приподнимал.
Я выдохнул. Убийца вряд ли был медиком, раз позволил такому количеству пыли скопиться на подоконнике.
— Значит, убийца стоял здесь, — произнёс я тихо.
На полке позади стола стояли книги о промышленности, торговле, несколько томов о механике и… странный, неуместный экземпляр: «Психология деструктивности». Это была единственная книга на стеллаже, из которой виднелась закладка.
Я взял книгу, открыл на отмеченной странице и едва не усмехнулся. Там была цитата, подчеркнутая карандашом:
«Каждое преступление — это акт сильной воли. Даже если совершается рукой другого».
Я долго смотрел на эту строчку.
Потом закрыл книгу, положил обратно и огляделся ещё раз. Всё здесь было слишком аккуратно. Слишком чисто. Как будто убийца не просто убил. Он хотел, чтобы место выглядело именно так, словно его здесь никогда не было…
А после неожиданно для себя я заметил, что на столе и вообще в кабинете убитого не было ни одного карандаша. В этот раз убийца не удержался и продемонстрировал нам свой хитроумный почерк.
Мне нужно было поговорить с сотрудниками, которые хотя бы изредка бывали в кабинете своего работодателя. Я хотел услышать от них, действительно ли этот идеальный порядок был для него привычным или же его навели после убийства. Естественно, стоило побеседовать и со сторожем, который охранял территорию музея.
Кроме того, я посчитал необходимым расспросить уборщиц тех, кто прибирался в залах и в частности в клозете. Меня интересовало, как часто они это делали и каким образом мыли окна. Именно на подоконнике я заметил след грязи от подошвы ботинка, еле заметный отпечаток, который пусть и потрудились стереть, но не сделали этого до конца.
После было необходимо поговорить с семьёй убитого, опросить всех сотрудников и затем сопоставить это убийство с предыдущими.
И знаете, что удивительного было конкретно в этом убийстве? Я сразу увидел отличия.
С самого первого преступления этой цепочки убийств именно я прибывал на место событий. И могу вас заверить: ни на одном из тех мест не было подобных улик. Никаких отпечатков, ни следов грязи, ни даже малейшего намёка на присутствие постороннего в момент гибели. Всё было чисто, идеально, почти театрально.
А здесь всё иначе. Здесь лежала книга, аккуратно выделяющееся на полке, а на её странице была выделена странная фраза карандашом, которого и в помине не было в кабинете чиновника.
Наш убийца изменился. Ему удалось подобраться к жертве слишком близко, что и возбудило в нём жажду игры.
Это убийство произошло при личной встрече, лицом к лицу. В музее не было никого, кроме чиновника и его убийцы. Настоящий нонсенс, которым он явно насладился. Ведь прежде он действовал в местах, где толпились люди, где ему приходилось терпеть и выжидать момент уединения, словно охотнику выслеживать добычу. А теперь впервые он оказался один на один с целью. В огромном здании, где нет ни души.
Он рискнул из чувства азарта, он ощутил превосходство и упивался безнаказанностью. Если все предыдущие убийства были похожи на заказные, то это выглядело как месть.
Я предположил, что сделал он это не случайно, он намеренно выделил это убийство из цепочки других смертей.
Им двигал личный мотив — глубокий, болезненный, почти интимный. Словно убивал. Он оставил следы не по неосторожности, а намеренно, чтобы заявить о себе. Чтобы мы поняли: это не просто убийство. Это издёвка от уверенности в том, что он останется безнаказанным.
Записав все свои находки и догадки в блокнот и расписав дальнейшие действия по пунктам, дабы упорядочить распорядок дня, я отправился обратно в зал, где мёртвое тело чиновника представляло собой целый экспонат. Я пошёл туда, поскольку первым пунктом в моём списке было отправить Эрнеста в бюро к моему брату. Мне было важно, чтобы Киллерман находился в относительной безопасности и располагался в точной геолокации, где я бы мог его найти. Более того, ему было необходимо провести вскрытие убитого.
Я поднял тент и ступил на огороженную территорию вокруг тела. Внутри не было никого помимо Эрнеста, я усмехнулся, ведь уже было подумал, что Киллерман распугал всех других работников своим брюзжанием и жалобами на то, что они громко дышат.
Он стоял спиной ко мне, согнувшись на корточки, и что-то внимательно рассматривал на ботинке жертвы, на руках перчатки, на лице маска и элегантные очки.
— Как думаете, мы можем считать это нашим первым свиданием? — согнувшись над ним, затейливо прошептал я на ухо Киллермана, а он только старательно попытался проигнорировать меня. Но не вышло.
— Первое и последнее наше свидание мы проведём на моей работе, вы на столе, а я у стола, — не обращая внимания на моё довольное выражение лица, ответил он, и я усмехнулся, но быстро сменил тон на серьёзный и, разогнувшись, спросил:
— Что скажете насчёт тела?
— Однозначно — асфиксия, — ответил Эрнест, выпрямившись. — Но, как и на предыдущем трупе, здесь нет возможности определить конкретный вид. И внешние отклонения такие же, как у той дамы, которую я осматривал ранее. Думаю, это дело рук того же самого человека. И, как предполагал инспектор, тело убили не здесь, его перенесли. Об этом говорят определённые трупные пятна, которые остались на теле как раз таки в тех местах, где преступник держал его, когда тащил. Это было что-то вроде подобного действия, он тащил его под руки, — он показал руками примерное положение убийцы в момент перемещения тела. — Тут даже через рубашку видны трупные пятна. И зачем ему такая тонкая рубашка… — нахмурившись, сказал он, пальцем обводя потемневшие пятна, и отошёл в сторону от тела, взглянув на меня.
— Думаю, его убили в клозете, — поделился я с Эрнестом своим предположением.
— Убийца пробрался через окно?
— Да, верхнее окно было открыто, но ни единого явного следа после его проникновения в здание не осталось. На улице сейчас промозгло, дождь не прекращается уже вторые сутки. И он бы оставил значительные следы, если бы пробрался через окно.
— Вот как… — задумавшись, тихо сказал Киллерман, и в ту же самую минуту к нам присоединился Флетчер, с вопросительными взглядом посмотрев на меня.
— При себе ключа от двери у него не было найдено? — спросил я у инспектора.
— Нет, и в кабинете ключ тоже не найден. У сотрудников его ключа тоже нет.
— Значит, убийца вышел через дверь, прихватив с собой и ключ. Но вопрос, как он проник в музей, остаётся открытым, у меня несколько предположений.
— Виктор?
— Да, — моментально откликнулся я на тихий зов Киллермана.
— Я прошу заметить, что этот музей пусть и перенесён из основного здания музыкального национального музея из-за реконструкции, но он всё ещё действующий, люди сюда ходят, и проход людей здесь весьма внушительный, возможно, кто-то из сотрудников мог просто не заметить, как в музее остался посторонний, — предположил он, и я приятно удивился его абсолютно логичному мышлению. Но только мне была приятна его вовлечённость в расследование.
— Оставьте расследование тем, кто занимается этим официально. Вы медик. Вот и занимайтесь своими медицинскими делами, — с недовольным выражением лица упрекнул его Флетчер, и я бы, наверное, никак не отреагировал на это. Но Киллерман как-то совершенно наивно смотрел на инспектора в этот момент, и мне отчётливо показалось, что Флетчер был слишком груб по отношению к нему. Всё же, какой бы язвой ни был Эрнест, как бы профессионально он ни мог притворяться занозой в одном месте, я понимал, что человек он крайне чувствительный. Поэтому вступился.
— При всём моём уважении, инспектор, крайне некрасиво подобным образом реагировать на помощь.
— Непрошенную, — фыркнул он на моё вежливое и мягкое замечание.
— Тем более, что мистер Киллерман может быть действительно прав.
— Прав, — усмехнулся он, направившись на выход. — Как же… Гробовщик прав.
— Не держите зла на Флетчера, он ненавидит даже саму мысль о том, что может ошибиться, — успокоил я Эрнеста, который совершено бесстрастно смотрел в след инспектору. — Я должен встретиться с семьёй погибшего и опросить сотрудников. А вы пока поезжайте на вскрытие. Я подъеду к вам после полудня.
— Ваш брат будет рад меня видеть, — съязвил Эрнест, снимая с рук перчатки, а с лица маску, и тоже направился на выход.
— Ох, не сомневаюсь. Он о вас позаботится.
Флетчер отдал приказ упаковать тело и подготовить его для транспортировки в похоронное бюро. Мы покинули шатёр, и Эрнест немедленно принялся протирать руки спиртом. Он отстранился от меня и, набросив на плечи пальто, уже собирался на выход, но стоило Киллерману только приблизиться к двери, как я окликнул его.
— Эрнест, стойте, — сказал я, и он тут же обернулся, вопросительно взглянув на меня, в его взгляде я узрел даже раздражение и испуг, ведь я своим воскликом привлёк внимание всех здесь присутствующих. А потому он замешкался. — Это важно, — поторопил я его, и Эрнест вернулся ко мне.
— Да?
Он подошёл, но я подозвал его ещё поближе, он приблизился ещё на шаг, и я снова подозвал его рукой. Он уже нахмурился, и я сам подошёл к нему впритык, словно желая сказать какой-то секрет на ушко.
— Не скучайте по мне слишком сильно. Мы скоро встретимся, — сдерживая улыбку, сказал я и прямо-таки почувствовал, как он пренебрежительно вздохнул и отпрянул.
Эрнест закатил глаза и слегка недовольно скривил рот…
С каждым разом, как он закатывал глаза, я с теплотой в душе чувствовал лёгкие покалывания в кончиках своих пальцев. Из раза в раз эти чувства были для меня как в первый раз. Его светлые глаза, обрамлённые длинными ресницами, заставляли меня путаться в собственных мыслях.
К слову, Эрнест имел обыкновение при разговоре никогда не отводить своего пленительного взгляда от глаз собеседника. Но. От меня он всё же иногда прятал свой взор. Мне казалось, он смущался моих чувств, но я никогда не видел, чтобы он хотя бы немного краснел от смущения. От алкоголя на его лице проступал пьяный румянец, а от смущения никогда. Я намеревался исправить это.
Киллерман вместе с медиками удалился из музея, сохраняя на лице гримасу непоколебимого бесстрастия. Он хорошо держал себя в руках… Но я делать то же самое совсем не планировал.
После отъезда Эрнеста из музея я первым делом встретился со всеми сотрудниками. И побеседовав с каждым из них, я узнал совершенно не любопытные, но полезные для расследования детали про убитого.
В первую очередь, хочу отметить, что сотрудники музея оказались весьма общительными, казалось, им нечего было скрывать ни о своей работе, ни о своём начальнике.
Одна из них, молодая женщина, занимавшаяся оценкой подлинности музыкальных инструментов, рассказала мне, что по роду службы ей нередко приходилось бывать в кабинете Абрахама Коллинза. По её словам, чиновник всегда поддерживал там безупречный порядок: бумаги разложены по папкам, все документы рассортированы по полкам, книги аккуратно под углом, пепельница всегда стояла вровень с краем стола.
«Человеком он был пренеприятнейшим, да и человеком-то назвать его тяжело, злой, беспринципный и избалованный», — сказала она сдержанным, грубым и резким голосом. А также подметила, что если он приходил на работу в плохом настроении, об этом знал весь персонал музея. Лицо у него всегда было кислее лимона.
Этому я, признаться, не удивился. Профессия чиновника и человечность редко уживались в одной личности.
После я переговорил с уборщицей и задал ей вопрос, который давно не давал мне покоя: как именно они мыли окна? Очень худощавая среднего возраста женщина призналась, что из-за их высоты и массивности мыть окна крайне неудобно, поэтому приходилось всегда становиться на подоконник, оттирать стекло, а потом уже протирать за собой подоконник.
Я осмотрел обувь всех уборщиц — это были обычные тканевые тапочки, чистые, с ровной подошвой. На них я не заметил ни следа от земли.
А на подоконнике в уборной следы были размытые, сухие, а под подоконником имелись частицы грунта.
Выйдя на улицу, я обошёл территорию вокруг музея и убедился, что земли там почти нет, сплошная каменная плитка. Чтобы найти грязь на обуви на близлежащей территории, нужно было пройти через небольшой парк за зданием. Вероятнее всего, именно там преступник и нашёл то, чего совершенно не искал, улика для меня.
После этого я поговорил со сторожем, который, как это часто бывает, «ничего не видел и не слышал». Я не в первый раз насмешливо подметил, что профессия эта бесспорно влияла на зрение и слух людей, выбравших её. Настолько часто я слышал: «Ночь была обычная, всё спокойно».
Наконец-то получив мизерную толику информации, которая, естественно, не удовлетворила мои запросы, я собрал все улики с собой. Недокуренную сигарету, торопливо затушенную в пепельнице на столе погибшего, комочек земли, найденный под подоконником, и выписал из книги ту самую подчеркнутую фразу, которую, полагаю, убийца оставил в назидание тем, кто будет расследовать это дело. Я покинул стены музея.
Естественно, мне было необходимо побеседовать с семьёй Коллинза, и я созвонился с супругой жертвы. Но она, убитая горем, не могла говорить, я успел лишь выразить свои сухие соболезнования, прежде чем она расплакалась и передала трубку. Мне пришлось беседовать со старшим сыном. Он оказался куда более сдержанным собеседником и согласился встретиться вечером, после того как завершит все организационные дела, связанные с похоронами.
Разобравшись со всеми мелочами, я прибыл в похоронное бюро чуть раньше обещанного времени. И там меня уже ожидал Эдгар с дёргающимся глазом и выражением лица вселенской усталости, мне даже показалось, что брови его были в удивлении подняты выше обычного.
С первой секунды я узнал, что сотрудники морга, как он успел пожаловаться, были доведены до исступления. Их, по его словам, «унижали интеллектуально и морально», конечно, я сразу понял, кто был виновником этого хаоса. Этот же человек был тем, кто нарушил порядок и в моём доме, и в моей жизни, и, как бы это излишне романтично ни звучало, в моём сердце и душе. Я в силу собственных непростых чувств к нему мог простить весь этот беспорядок, мог понять и его стремление сопротивляться большинству.
Однако люди, которых он исключительно забористо подстегивал, убивая их интеллектуальность собственной образованностью, и параллельно с этим успевал только одним взглядом показать своё пренебрежение, не могли быть к нему столь же снисходительны, как я.
Когда я вошёл в отделение, там и правда никого не было кроме Киллермана. И его собаки, одному богу известно, как долго длилась словесная перепалка между моим братом и Эрнестом за право этому добродушному псу дежурить у двери, за которой скрывался Киллерман. Я подошёл, но пёс только заинтересованно глянул в мою сторону. Я открыл дверь и зашёл в кабинет, а этот четвероногий друг прошмыгнул прямо за мной и улёгся прямо у ног своего хозяина.
Эрнест сидел за столом в одном из кабинетов морга: абсолютно спокойный, с тем самым невозмутимым видом человека, который трижды докажет всем, что они не правы, и не для того, чтобы унизить или возвысить свою правду, а для того, чтобы абстрагироваться от компании большинства, дабы остаться одному и работать в тишине. Да уж, коллективизм был ему чужд на генетическом уровне.
Я не сомневался, именно этого он и добивался. Эрнест мог филигранно отвязаться от кого угодно, он был исключительно трудным собеседником: замечал все несостыковки, оговорки по Фрейду, подмену понятий, ложь и тому подобное. Иными словами, из него вышел бы замечательный журналист, правда, протянул бы на нашем свете он не так уж и долго.
Пусть Киллерман и мог отвязаться от кого угодно, но со мной у него это сделать не получалось. И не потому что в разговорах со мной он занимал более угнетённое положение, совсем нет, это было бы невозможно, он не мог, я думаю, потому что не хотел этого.
Он сидел склонившись над бумагами, полностью погружённый в работу. Свет настольной лампы падал на его руки, тонкие, нервные, до белизны холодные, и на тетрадный лист, исписанный ровным, упрямо выверенным почерком. Ручка то и дело останавливалась, зависала в воздухе, словно Эрнест взвешивал каждое слово, прежде чем позволить ему упасть на бумагу.
Я слышал, как тихо поскрипывает его стул и как дрожала ручка в его пальцах. Он был сосредоточен до одержимости, и в этом сосредоточении было нечто почти сумасшедшее.
Однако чем дольше я сидел рядом с ним, тем чётче замечал, что рвение, с которым он писал, медленно угасало. Он стал чаще останавливаться, даже нервно крутить ручку в руке, глаза его чаще отвлекались на какие-то другие бумаги на столе.
Моё присутствие начало его раздражать.
И вскоре его терпению пришёл конец.
— Виктор? — шумно положив ручку на стол, сказал он, в нетерпении взглянув на меня. И я будто воспрянул ото сна, я настолько засмотрелся на Эрнеста, а если быть конкретнее — на его изящные тонкие пальцы, в которых он держал ручку, что и не заметил, как пролетело время.
— Да?
— Вы можете прекратить таращиться на мои руки? — устало вздохнув, сдержанно вопросил он.
— Конечно, — кивнул я, вместо того, чтобы покорно исполнить его просьбу, во мне вновь заиграл азарт, и я сказал: — Если я буду держать их в своих ладонях, то могу и не смотреть на них.
— Вам что, доставляют удовольствие эти домогательства? — как-то удивительно спокойно, но с долей возмущения сказал он.
— Я вас и пальцем не тронул, а вы уже говорите о домогательствах, — усмехнулся я.
— То, что вы вгоняете меня в волнение своей симпатией, — это уже домогательства.
— А вы волнуетесь?
— Любой бы волновался, когда кто-то с полчаса беспрерывно пялится на него.
— Я могу посмотреть на что-то кроме ваших рук. Например, в ваши глаза или на вашу шею, или ваши волосы. Ох, а если вы закинете ногу на ногу, то…
— Почему вы издеваетесь надо мной? — немедленно перебил он меня. Мои слова вызвали в Эрнесте нескрываемое удивление и, я бы даже сказал, шок. В какой-то мере мне было приятно видеть это, но взглянув на его реакцию с иной точки зрения, я вдруг задумался о том, о чём прежде и не думал вовсе.
Предпочитал ли Киллерман мужчин?
— Я вовсе не издеваюсь, — воспротивился я.
— Нет, издеваетесь, — резко отрезал он, и я всё-таки решил порассуждать с Эрнестом насчёт наших непростых отношений.
— Вы же теперь знаете о моей симпатии к вам. Какой смысл мне её скрывать от вас?
— Усмирите свою симпатию. Она в крайней мере мешает мне, — недовольно сказал Эрнест, возвращаясь к своей писанине.
— Есть только один способ усмирить мою симпатию, — заманчиво произнёс я и потянул руку к кисти Киллермана. —Нужно дать мне насытиться предметом симпатии.
Он небрежно швырнул ручку на стол и убрал руки, чтобы я до них не дотянулся.
— Не был бы я пацифистом, дал бы вам по морде, — изобилуя искренностью, сказал он.
— Ни за что не поверю, что вы с вашим-то характером можете быть пацифистом, — отстранившись, сказал я. И правду же сказал, Эрнест действительно производил впечатление человека, который без грамма сожаления мог бы разбить вам лицо. И дело было абсолютно не в его внешности, напротив, на вид Киллерман был безобидным, я бы даже сказал, миловидным и притягательным. Однако его повадки, ледяной тон, суровость глаз, непокорность характера говорили о том, что шутить с ним не стоит. Возможно, в своём образе он был излишне серьёзен, излишне аккуратен или осторожен, но всё это так или иначе придавало его виду стальной уверенности.
А с уверенными и серьёзными людьми шутить никогда и никому не хотелось бы.
— Да, я и ружья в руках никогда не держал, — воскликнул он голосом, полным возмущения.
— Ха. Насмешили, — фыркнул я отстранившись, а он только серьёзно добавил:
— Это правда.
— А из рогатки по птицам?
— Вы живодёр. Как можно нападать на мирные создания?! — отрицательно покивал он, взглянув на меня с осуждением.
— А как же кулачные бои в детстве? — снова спросил я, не готовый смириться с его позицией.
— Никогда.
— А драки с братьями?
— Нет.
— Не верю. Быть того не может, что вы никогда не прибегали к насилию, — воскликнул я. Поймите правильно, я не хотел осуждать Эрнеста за его, мягко говоря, оппозиционные взгляды на тему насилия. Просто я в действительности не знал ни одного человека, который бы хотя бы раз в своей жизни не участвовал в драке.
Шли пятидесятые годы, послевоенное время. Злости и отчаяния в людях было хоть отбавляй. А уж учитывая, в какой прослойке населения рос и воспитывался Эрнест, его тема насилия просто обязана была коснуться. Она не могла пройти мимо.
— Прибегал, — кивнул Эрнест.
— Так я и знал! — победоносно махнув рукой в его сторону, сказал я.
— Но я защищался… — смотря мне прямо в глаза, сказал Эрнест. Он действительно был искренним в этот момент, и эта искренность смущала его самого. Я это понял, потому как он перебирал пальцами, словно волнуясь. — Я никогда ни на кого не нападал… Никогда мои чувства и мысли не вытекали в насилие…
— Вам никогда не хотелось кого-то ударить? — уточнил я совершенно спокойным тоном. Эрнест немного задумался и, мне даже показалось, погрустнел. Его уста немного приоткрылись, но он не торопился говорить и только после недолгого обдумывания поднял на меня взгляд, и ответил:
— Очень хотелось. И хочется.
— Почему вы этого не делаете? — недоумевал я.
Безусловно, я не считал, что любая злость и агрессия должна проявляться в физическую жажду насилия. Я был человеком сдержанным, и с годами моя юношеская смелость сходила на нет. Я всё чаще и чаще отказывался от насилия, как от тяжёлой ноши.
Но мне было крайне интересно мнение Эрнеста.
Вы не поверите, сколько всего ещё я хотел знать о нём. Но всё своё познание Киллермана сводилось к дозированным моментам искренности с его стороны.
— Я не могу, — тихо признался он, а после, придав голосу былой уверенности, объяснил. — В парадигме моего мировоззрения насилие имеет место быть производным от доброкачественной оборонительной агрессии. То есть когда оно нацелено на защиту себя, близких или слабых от реальных угроз жизни… А проявлять насилие ввиду злокачественной деструктивной агрессии — это то, к чему я не способен, я ведь не садист.
— Вы считаете, что злокачественную агрессию проявляет лишь садист? — спросил я, заинтересовавшись в мысли Эрнеста. Да, может быть, голова его была безумной, но светлыми мыслями она изобиловала. Для меня он был человеком, с которым я хотел бы говорить часами.
— А как иначе вы предлагаете мне назвать человека, способного на насилие, которое не связано с самообороной, а направлено на унижение, разрушение, причинение страданий или доминирование над другим созданием?
— Адольф, — предположил я с явной издёвкой.
— Яркий пример, — Эрнест усмехнулся краешком губ, и я от одного вида его лёгкой, но сдержанной ухмылки сам улыбнулся.
— Вы не видите во мне угрозы? — мягко спросил я, и он, чуть наклонив голову вбок, поинтересовался:
— А вы угроза для меня?
— Для вас нет, — уверенно ответил я, точно знающий, что ни капельки зла ему не желаю.
— Вы играетесь с моими нервами из-за вашей симпатии. Потому что не знаете, куда её сублимировать более безобидно. На меня, как на объект вашей симпатии, это сделать не разрешается. Я молча запрещаю вам это, и вы молча принимаете моё мнение, — тоном, полным абсолютной очевидности, проговорил Эрнест, и я мельком почувствовал какую-то благодарность с его стороны за мое понимание. Поверьте, я и сам чувствовал благодарность по отношению к Эрнесту за его терпимость и понимание без слов. — Пусть мне и неудобно от вашей симпатии, я не отрицаю её и не порицаю вас как личность.
— Я восхищен вашей внимательностью. Но прошу заметить, что и я не порицаю вас, как бы вы ни вели себя. Особенно по отношению ко мне, — кивнул я в подтверждение своих слов, но ни выражение лица Киллермана, ни его взгляд не выдали хоть грамма удовлетворения.
— Это как же, интересно, я себя веду? — вопросительно вскинув брови, поинтересовался Киллерман.
— Вы вечно закрываете дверь перед моим лицом. И я не поверю, что это банальная привычка, а не ваш план под видом случайности разбить мне нос, — припомнил я эту чрезвычайно интересную особенность Эрнеста, которая уже не раз чуть не стоила мне носа.
— Это невербальное выражение моего раздражения рядом с вами, — наплевательски ответил Эрнест. Я усмехнулся и отвёл взгляд. Он вздохнул и поправился на стуле, а после с прежней спокойной серьёзностью сказал:
— Мы оба всё понимаем. Так и к чему насилие, если мы сейчас с вами всё обговорили с помощью слов?
— И мы приняли мнения? — удивлённо спросил я, наклонившись в сторону Эрнеста, который уверенно кивнул, но всё же я заметил, как он вздрогнул, стоило мне приблизиться.
Я немного подумал и, подозрительно прищурившись, подвинулся ещё чуть ближе.
— Вы осознаёте, что сейчас в прямом смысле слова принимаете мои, как вы выразились, домогательства?
— Я осознаю, — кивнул он на мой вопрос и, с вызовом посмотрев на меня, подвинулся ко мне навстречу. У меня непроизвольно округлились глаза. — А вы осознаёте, что несмотря на моё принятие вашего возбуждённого чувствами и гормонами поведения, вам всё равно ближе этого подойти ко мне будет не дозволено?
— Осознаю, — еле скрывая прискорбие в голосе, признался я.
— И мы мешаем друг другу? — спросил он. Вопрос был скорее риторическим, поскольку Эрнест понимал, что мы не мешаем друг другу: ни я ему своими домогательствами, ни он мне своей отчуждённостью. Но я всё же решил ответить.
— А вам мешают мои домогательства?
— Немного. Но я отношусь к ним терпимо, порой даже с весельем, — плавно повëл он плечами и после недлинной паузы спросил: — А вам мешает моя неприкосновенность?
— Немного. Но я ценю её столь же сильно, сколько вашу ко мне терпимость…
— Вот и всё, — кивнул он, и я молча отстранился, прислонившись к спинке стула. Эрнест сделал то же самое. Я видел в эту минуту на его лице маску какого-то расслабления. Будто он радовался установленным им же границам со мной, к которым, он знал, я стану относиться уважительно и которые он будет удерживать всей своей скрупулёзной натурой.
— Эрнест, скажите честно, вы верите, что каждый человек способен на такое открытое и глубокое словесное взаимодействие?
— Я не верю в это… Для этого нужен ум как в качестве интеллекта, так в качестве психики и эмоций… Не каждый способен говорить, ещё меньше способны слушать. Но тех, кто умеет, я вижу, — он поднял взгляд на меня и с небывалым уважением подчеркнул. — Поэтому я говорю с вами.
— Я крайне польщён, — замешкался я от удивления. — Ведь впервые слышу от вас похвалу.
Наши взгляды излишне долго оказались прикованы друг к другу, словно какая-то нить понимания из чувств, эмоций и интеллекта в один миг крепко связала наши души. Я не мог оторваться от его глаз, холодных от суровых реалий жизни, но по-невинному смущенных от веры в лучшее.
Он нервно очнулся и, сняв очки, схватился за заключение о смерти.
— На этом и остановимся, — прижав документы к себе, сказал Эрнест, торопливо направившись на выход. Я столь же быстро поднялся с места, поскольку не готов был отпустить Киллермана на этой ноте. Я ещё не успел задать ему волнующий меня вопрос, а он уже уходит.
— Стойте. Постойте, Эрнест, — я торопливо шагнул за ним и, успев догнать его прямо у порога, подхватил его за руку, тихо поинтересовался: — Скажите только… я вам нравлюсь?
Эрнест тут же обернулся на меня. Его глаза расширились, будто я только что предложил ему совершить революцию и свергнуть монархию.
На мгновение в воздухе повисло молчание.
— Ну что, вы закончили с заключением? — раздалось рядом с нами.
Эдгар появился как всегда — не вовремя и слишком уверенно. Я отстранился от Эрнеста, но руку не отпустил и недовольно посмотрел на Эдгара, который очень «вовремя» пришёл. Он стоял прямо напротив нас, и в глазах его мелькнуло что-то вроде раздражения — или растерянности.
— Да, — резко сказал Эрнест, вырвав свою руку из моей ладони. — У вашего брата идиотическая форма хронического сатириазиса, — отчеканил он и с силой сунул папку с заключением в грудь ничего не понимающего Эдгара. — Поможет принудительная лоботомия, — бросил он вслед и ушёл прочь, явно раздражённый моим некорректным вопросом и, возможно, вызывающим поведением.
Эдгар обернулся и посмотрел вдогонку уже исчезнувшему в пустоте серых коридоров Эрнесту, а после, вопросительно приподняв бровь, взглянул на меня.
— Что у вас произошло? — спросил он.
— Ничего… — отмахнулся я, взяв из его рук заключение о смерти, и прошёл обратно в морг. — Мы соревнуемся в язвительности.
— Тогда ты заведомо проиграл, — усмехнулся он и, закрыв дверь, прошёл за мной.
— На него твои чары не действуют, да? — с издёвкой сказал он, пока я быстро пролистал весьма внушительное заключение о смерти.
— На него действуют только чары алкоголя, — фыркнул я, когда он подошёл ближе. Я быстро пробежался по заключению и вышел из кабинета за Эрнестом. Но не успел за ним, когда я вышел на порог бюро его и след простыл.
***
Правда, найти Эрнеста в тот момент у меня не получилось. Он как сквозь землю провалился. Но я уже успел понять одну его особенность, он, чёрт возьми, умел каким-то образом спокойно добираться до моего дома и обратно, хотя ни о каком общественном транспорте тогда речи не шло. Я уверен, ездил он попутками. Как и в тот день, когда ему вдруг приспичило вскрыть труп средь ночи. Я помню, как уже несколько раз он куда-то уходил, а ближе к ночи появился на пороге. Казалось, его не волновало ни время, ни расстояние, ни то, что он рискует нарваться на неблагополучную попутку. Лишь бы не зависеть от меня ни на йоту. И теперь, вспоминая это, я понял: он был под стать вредному уличному коту, которых он сам же прикормил на моём участке. «Хочу — иду. Не хочу — не иду. Не командуйте! Мне плевать! Говорите, я вас всё рвано не слушаю». И это только малая часть того, что он мне говорил. Ну, а если говорить о хорошем, то не успел я выйти из бюро, как мне позвонил сын нашей последней жертвы и предложил встретиться. Как вы понимаете, я согласился, встреча эта длилась недолго, но оказалась для меня информативнее и полезнее, чем весь остальной день. Вернувшись домой, я первым делом решил утолить своё любопытство, мне было безумно интересно, в чём заключалось оскорбление Эрнеста в бюро. Я всё-таки не был медиком, не понимал многих медицинских терминов, не разбирался в дисциплинах и, соответственно, в диагнозах. Поэтому те слова, которые прозвучали в мой адрес под видом оскорбления, были мне неизвестны. И я должен был проверить и узнать их значение. Я сразу направился в библиотеку. На первом этаже нашёл медицинский справочник заболеваний. Первое, о чём я подумал, что Киллерман мог окрестить меня названием какого-нибудь унизительного полового заболевания. И вы даже не представляете, насколько я оказался прав. На одной из страниц я увидел услышанный мною ранее диагноз, и его значение меня и впрямь оскорбило. Но только потому, что оно было произнесено устами Киллермана. С шумом закрыв книгу, я направился на второй этаж библиотеки и, резко открыв дверь, нашёл Эрнеста. Он привычно сидел за столом, занимаясь книгами. — Хронический сатириазис? Эрнест, как вам не стыдно разбрасываться столь унизительными диагнозами в мою сторону, ещё и при посторонних?! — без какого-либо предупреждения резво зайдя в библиотеку, возмутился я, держа в одной руке медицинский справочник, в котором как раз таки и вычитал значение столь равного диагноза, который приписал мне этот горе-лекарь. — С каких пор ваш старший брат для вас посторонний? — издевательски, каким-то образом улыбнувшись только глазами, спросил Киллерман, явно продолжающий свои издевательства надо мной. Но я ими был сыт уже по горло. — Не переводите тему! Я спросил, какого чёрта вы сказали о подобном при нём? Он ведь сам медик, конечно, он понял вашу шутку, а я стоял там как дурак. — Виктор, поверьте мне, я видел, на что способен ваш брат как медик. Можете не сомневаться, он не знает, что такое хронический сатириазис, — еле сдерживая ухмылку, сказал Киллерман, снял очки и отложил их в сторону на стол. — И всё же вы проявили просто хамское поведение. — А вы нет? — вопросительно подняв брови, спросил он, скрестив руки на груди. А я никак не мог уняться. Да, у нас с ним были очень язвительные отношения. Но чтобы он так мог оскорбить меня перед кем-то — подобного ещё не случалось. — А что я сделал? — в недоумении спросил я, не припомнив ни одного оскорбительного жеста в сторону этого полоумного. — Вы в столь публичном месте осмелились спросить меня о столь… — запнулся он, посчитав свой тон слишком громким, и уже тише добавил: — Глубоко личных вещах? — Бог мой. Эрнест, с каких пор симпатия — это что-то сакральное? — Неважно, — отмахнулся он от меня, — в любом случае мы сравняли счёт. Вы задали мне неуместный вопрос, я ответил на него неуместной шуткой… Новый раунд будет только завтра, поэтому доброй ночи, Виктор, — безукоризненно сказал он. Я уловил его раздраженное настроение и некую усталость. — Но, Эрнест, мы ведь… — Виктор, неужели вы не видите, насколько мне плохо? — вымотанным голосом перебил меня Келлерман, и я вмиг словно очнулся. Присмотревшись к нему, я понял, что он действительно выглядел хуже некуда. У него был уставший, потухший взгляд, будто он не спал несколько ночей. Он тяжело дышал, держался одной рукой за запястье, другой сдерживал дрожь, будто нервная система бушевала. Лицо его, обычно бледное до прозрачности, было румяным, как после лихорадки. Это совсем на него не походило. Но я этого не заметил сразу. В своём порыве жажды справедливости я ослеп, думая только о себе. Только вот от кого я требовал этой справедливости? И по какому, в сущности, смешному поводу? От этого стало неловко. Даже стыдно. Я устыдился не столько за свою вспышку борьбы с тем, кто на меня и не нападал, сколько за то, что не увидел очевидного. Моё желание расставить всё по местам, как я привык делать во всех сферах своей жизни, напрочь перекрыло способность учитывать человека перед собой. А Эрнест был в плачевном состоянии. Днём он ещё держался молодцом. А теперь он сидел, чуть сгорбившись, будто под тяжестью не только усталости, но и чего-то большего внутренней боли, какой-то болезни, усталости от самого себя. В его движениях не было привычной точности и раздражённой собранности; всё в нём казалось слегка непривычным. — Простите, я действительно повёл себя некорректно, не подумав о вашем состоянии, — сгладив углы случившегося, я извинился. — Ничего… Вы в целом эмоционально следовать, — тихо ответил он, как всегда поддев меня. Я примерно понимал причину его бедственного состояния, но всё же решил уточнить: — Что с вами, Эрнест? — Это алкогольный абстинентный синдром, — произнёс он с трудом, но удивительно ровно. — После прекращения приёма спиртного развивается физиологическая реакция. Сейчас у меня тахикардия, тремор, повышенное внутричерепное давление и гипертермия. Организм привык к постоянной дозе этанола, и при её отсутствии начинается компенсаторный сбой — нервная система перегружена, сосуды спазмированы, обмен нарушен. Всё это сопровождается чувством сильного внутреннего волнения и навязчивым желанием выпить… Это скоро пройдёт, но только если не поддаться. — Может, открыть ставни, чтобы вам легче дышалось? — предложил я помощь, замечая как тяжело и рвано дышит Киллерман. — Да. Буду признателен, — на моё удивление он согласился, и я подошел к окнам и открыл их нараспашку. — Может быть, вам поможет какое-то лекарство, вода или крепкий чай? — спросил я. Знаете, я ведь никогда в жизни не углублялся в такие длительные периоды употребления алкоголя. Но несмотря на это, я примерно знал, как можно помочь человеку, которому плохо от прекращения приёма алкоголя. — Нет, нет, нет, нет! Со мной эти фокусы не прокатят. Мне это нужно просто пережить, — отмахнулся он и обнял сам себя, сдавливая в руках ткань рубашки. — Хорошо, — согласился я не в силах настаивать и уже было собрался уходить, как он остановил меня неожиданным вопросом. — Как прошёл опрос свидетелей и семьи убитого? Я опешил, остановился и почувствовал в его вопросе подвох. Эрнест ранее никогда не задавал вопросов из вежливости. А на вопросы, которые многие люди задают под предлогом «просто интересно», у него, я думаю, была аллергия. — Не думаю, что вам будут интересны детали расследования, — ответил я. Киллерман как-то устало вздохнул и нервно сказал: — Виктор, мой вопрос нужно было слушать между слов. Я попросил вас отвлечь меня от постоянных мыслей об алкоголе, — подсказал он. А я усмехнулся от столь хитроумной подмены с просьбы помочь на простой деловой диалог о нашей с ним работе. Мне показалось, что изначально он постеснялся попросить у меня помощи справиться со своим состоянием. Думаю, так и было, но заметив, что я человек не самый догадливый, сказал всё прямо. — Знаете, я знаю более приятное занятие для отвлечения от надоедливых мыслей… — улыбнувшись, я вернулся и сел рядом с ним. Он недовольно закатил глаза. — Хотя, очевидно, сейчас не об этом, — отмахнулся я, понимая, что подобные шутки действительно будут не к месту. И принялся рассказывать Келлерману про пусть и скудные, но всё же хоть какие-то плоды моего расследования. — Опрос свидетелей не дал мне никаких новых деталей помимо тех, о которых ранее уже сказал Флетчер. Но ваша теория о том, что убийца пробрался в музей и без ведома сотрудников остался там на ночь, окрепла после опроса работников музея. Одна сотрудница вспомнила, как пару недель назад один неопрятный черноволосый мужчина с бородой попытался переночевать в одном из выставочных залов: он забрался в экспонат — это был старинный вагончик. Но в тот раз его заметил охранник, разбудил и выгнал. Сейчас можно предполагать, что это мог быть убийца, который таким образом проверял, насколько долго сотрудники не будут его замечать и смогут ли вообще найти и выгнать на ночь из музея. — Это очень интересно, но, несмотря на все ваши догадки, совпадения могут остаться лишь совпадениями, — поделившись своими сомнениями касательно моей теории, Эрнест немного расслабился и облокотился на спинку стула, прекратив обнимать себя. — Тут я с вами соглашусь, — кивнул я и подвинулся ближе. — Но также у меня есть вторая версия произошедшего. Я думаю, что убийца мог залезть в музей через окно в клозете: оно было слегка приоткрыто. Оказалось, что уборщицы на ночь оставляли маленькие щёлки в окнах, чтобы запах внутри помещения к утру был лучше. Убийца мог пробраться ночью, у него с собой был фонарик или, на крайний случай, свеча. Он тщательно стёр за собой следы проникновения, но под подоконником своих следов не проверил, а там осталась маленькая крупица земельного грунта. А после убийства он забрал ключ и вышел через служебную дверь. Однако и в этой версии есть загвоздки: похожего грунта в окрестностях музея я не нашёл — там везде брусчатка, плитка или плотно засаженные кусты и деревья, но не грязь. — Может быть, беседа с родными убитого поможет, — предположил он. — И об этом я тоже уже успел подумать. Я созвонился с его супругой, но она слишком убита горем по скончавшемуся мужу, а поэтому говорит мне… Пришлось встретиться с её сыном. Мы с ним поговорили как раз после того, как я вышел из похоронного бюро; проехали домой. Я тщательно осмотрел кабинет этого чиновника, и вот что я заметил — это ключевая, по крайней мере, для меня, улика в расследовании. Я нашёл довольно маленькое и, возможно, не имеющее такого большого значения, какое я ему придаю, доказательство того, что все убитые чиновники были знакомы с убийцей. Желая сохранить интригу после этих слов, я замолчал, бесцельно смотря на Киллермана. А он в ожидании пялился на меня в ответ. Но я всё молчал, сделав вид, что даже не заметил его вопросительный, прямо-таки пытливый взгляд. Но вскоре спокойно смотреть на его очаровательную физиономию я уже не мог. — Я вас заинтриговал, да? — улыбнувшись, спросил я. — Не испытывайте моё терпение! Рассказывайте уже, — раздражённо возмутился он в ответ на мои игрища. — Эрнест, у нас есть шесть — теперь семь — убитых чиновников. Очень поэтично, как семь смертных грехов, но не суть. Каждый из них был убит в общественном месте, но никогда прежде убийца не подбирался к жертве настолько близко, чтобы убить её на работе, дома, в загородном доме и так далее. То, что он подбирался к своей жертве настолько близко, как раз и говорит о том, почему он оставил улики. Он, вероятно, был поглощён чувством азарта и безнаказанности. Знаете, я иногда в своей практике сталкивался с тяжелейшими расследованиями, над которыми работали длительное время, но преступника поймать никак не могли. И со временем он, скажем так, опьянённый собственной безнаказанностью и неуловимостью, начинал намеренно оставлять улики. Скажем так, он издевался над полицейскими детективами, которые расследовали его дело. Я думаю, что здесь этот сценарий повторяется: возможно, он намеренно сделал это, а возможно, просто упустил несколько мелочей, так как сконцентрировался в этот раз не на сокрытии улик, а на триумфе собственных чувств. — Но почему он смог подобраться так близко к убитому, если раньше не делал этого? — в светлой головушке Киллермана созрел абсолютно логичный вопрос, на который я был готов ему ответить. — Здесь нам и поможет моя маленькая улика, которая подсказывает, что убийца был знаком со своими жертвами. Да, он не был вхож в близкое окружение своих жертв. Вероятнее всего, он был просто с ними знаком, и их общение никогда не переходило черту неофициального. Я бы даже сказал секретного. — Почему вы так решили? — скептически нахмурившись, уточнил он. — Потому что никто из родных и близких убитых не смог назвать ни одного человека, который был бы вхож в близкий круг общения и при этом скрывал бы свою связь с жертвой. — Ничего не понимаю… Он скрывал свои отношения с жертвой? — с задумчивым видом произнёс мой ненаглядный. Боже мой, на протяжении всего диалога я не мог оторвать от него взгляда. Эрнест был настолько внимательным и интересующимся в моих словах, он так гипнотически смотрел на меня своими небесными глазами, так сосредоточено слушал, что я готов был разговаривать с ним до утра, лишь бы он продолжал смотреть на меня так. Он был любопытным, задумчивым, удивлённым, миловидным. Его лицо то и дело выражало чувство, которые он испытывает от моего рассказа. Он не был скрытным. Он был искренним и честным в своей реакции, он не контролировал себя, не следил строго за своим поведением. Он просто был. Я так не умел… — И жертва скрывала свои отношения с убийцей, — кивнул я, но от этого он меня лучше не понял. — Сейчас я вам объясню, Эрнест. Вернёмся к той мелочи, которая очень заинтриговала меня сегодня, когда я отправился в дом мистера Абрахама и подверг, скажем так, поверхностному обыску его рабочий кабинет. Мой взгляд зацепился за одну маленькую особенность — это был портсигар. Знаете, такая металлическая, часто украшенная драгоценными материалами коробка, где сигары лежат вместе с зажигалкой. Мужчины высокого статуса носят их с собой, чтобы изящно прикурить в нужный момент, да и дамы не пренебрегают этой модной безделушкой. Так вот, у всех убитых в портсигаре лежал один и тот же вид сигарет. Проведя небольшое исследование, я, очевидно, выяснил, что все чиновники не курят одинаковые сигареты… Я поспрашивал у знакомых, обзвонил приближённых друзей, которые тоже являются чиновниками, и все они курят абсолютно разные марки. И чаще всего они очень дорогие и известные. Более того, среди них нет той марки, которую я нашёл у убитых. На английской бирже этой марки так же нет, то бишь официально эта марка не завозилась в Великобританию. — Контрабанда? — догадливо подметил он. — Вероятнее всего. Есть предположение, что все убитые общались с убийцей, потому что он был контрабандистом и мог достать для них что-то. Что удивительно: у всех жертв при обнаружении портсигар был набит до отказа. Я изъял портсигары всех убитых чиновников, а также портсигар нашего сегодняшнего клиента и передал их полиции, дальше их отдадут на экспертизу в государственную лабораторию. — Сегодня я сделал то же самое. После вскрытия направил кровь в лабораторию при похоронном бюро вашего брата, но было бы неплохо отправить её и в гослабораторию. Результаты, правда, ждать очень долго, но я могу вас заверить, что кровь этого чиновника такая же, как у предыдущей жертвы. Я всё ещё склонен верить, что это отравление. Но если в крови опять ничего не найдут, думаю, нам придётся найти следующую жертву раньше, чем до неё доберётся убийца, чтобы я смог взять образец её крови сразу же после убийства. Если это какой-то яд, в чём я уверен, значит, он не может раствориться бесследно. Это просто антинаучно, не существует таких ядов, следы от которых испаряются в крови спустя несколько часов, — поделился со мной Эрнест, и я согласился с ним. — Тогда так и сделаем. — Но как вы найдёте чиновника, который будет убит? — тут же спросил он, чуть наклонив голову вбок. Ох, я часто замечал это действие за ним. Оно очень умиляло. — По сигарам. В Лондоне проживает ещё 276 чиновников. Бог мой, мне нужно встретиться со всеми и взглянуть на те сигары, которые они курят; если они будут идентичны тем, которые были найдены у всех жертв, тогда эти чиновники в основной группе риска. — Почему-то мне кажется, что всё это неправильно, — словно пропустив мимо ушей мои жалобы о предстоящей титанической работе, бесчувственно произнёс Эрнест. Взгляд его упёрся в одну точку, от него повеяло отчуждённостью и внутренней борьбой. Я заметил сомнения в его словах. — Что именно? — уточнил я. — Это ведь чиновники, у них врагов пруд пруди; врагами просто так не становятся, это происходит по каким-то веским причинам… — Эрнест, я понимаю, к чему вы клоните, — уважительно сказал я. — Но ни одна веская причина не является оправданием убийства. Человек не должен вершить, кому жить, а кому умирать. — Вы об этом расскажите нашим правителям, для которых человеческая жизнь — валюта, причём инфляционная. Их смех будет слышен в соседней вселенной. — Я смотрю, вам стало лучше, даже язвите, — не желая оставлять без внимания его слова, но ещё меньше желая глубинно рассуждать о них, ответил я. Естественно, понимая, что его слова не были ни язвительностью, ни каким-то уколом или оскорблением. Нет, он искренне говорил правду, но признаться честно, дискутировать на тему правителей я сейчас не хотел. Время близилось к ночи, завтра должен был быть насыщенный день, поэтому мне хотелось поспать больше, чем рассуждать с Киллерманом о благочестивости личностей наших правителей. Более того, я был уверен, что пришли бы мы в скором времени с ним к одному и тому же знаменателю: все они грязные от мала до велика, никакой благочестивостью там и не пахнет. — Вам стало легче дышать? — уточнил я, заметив, как визуально Киллерман стал будто бы спокойнее, но всё-таки уточнить никогда не помешает. — Да, — спокойно ответил он. Тогда я поднялся с места и, взглянув на открытое окно, спросил: — Мне закрыть ставни? Вы не замёрзли? — Нет, оставьте. — Только не забудьте закрыть их перед сном, иначе захвораете. — Куда вы? — с искренним непониманием спросил он, чуть округлив глаза. — Спать. Завтра насыщенный день. Нам с вами нужно будет заехать в полицейский участок за уликами и отвести их в Государственную лабораторию. — У меня бессонница, когда я не пью, — очевидно намеренно задерживая меня у себя в кабинете, бросил он. — У моей супруги есть хорошее снотворное, я могу принести его вам, — ответил я, искренне желая помочь. Но я начал подозревать, что Эрнест хотел попросить у меня конкретной помощи. Он был робок, но хотел казаться непоколебимым. Однако сделать это было невозможно из-за того, что при прошении помощи ты всегда уязвим. Однако он это правило хотел обойти. — Нет. После снотворного я склонен к психозам — мой организм плохо его воспринимает, — опустив голову, устало вздохнул он. — И как же быть? — спросил я, и Эрнест замолчал на долгие секунды. Я буквально валился с ног, а он нашёл время для раздумий, но даже это попадало на меня. Он находил время для глубоких раздумий в любой ситуации, я не мог похвастаться тем же и часто действовал поверхностно. — Во сколько примерно вы засыпаете? — неожиданно спросил он, когда я уже так привык к тишине. — Обычно я засыпаю после супруги, около одиннадцати вечера. — Два часа… Не могли бы вы эти два часа что-то мне рассказывать? — поинтересовался он без доли лукавства. Я удивился. — Для чего? — Я думаю, что ваш занудный бубнёж поможет мне заснуть, — уверенно произнёс он, и я невольно усмехнулся. — С какой же стати вы сделали такие выводы? — Потому что, пока вы рассказывали про расследование, у меня пропала тахикардия и появилось непреодолимое желание уснуть, — намекая на скуку от моего повествования, сказал Киллерман. Но я уже приноровился выкручивать его прямые или косвенные оскорбления в свою пользу, высмеивая или издевательски подстегивая в ответ. — Я расцениваю это как комплимент, — улыбнулся я. — Мне всё равно, — наигранно состроив гримасу безразличия, отмахнулся он. — Хорошо. Тогда это был комплимент моему безупречному тембру голоса, который на физиологическом уровне приятен вам. — Бог мой… — вздохнул Эрнест, вымученно потерев лицо, я тихо посмеялся над ним. — Скажите, вы обычно засыпаете вот так прямо за столом в рабочем кабинете? — Да, чаще всего я сплю здесь. — Эрнест, вы же делаете огромную ошибку, поэтому и маетесь от бессонницы. Для сна у человека должно быть отдельное пространство, в котором он успокаивается, где отсутствуют лишние шумы, лишние звуки и раздражители, — объяснил я, закрывая ставни. — У меня это любое пространство без вас, — язвительно хмыкнул он в ответ, не убирая рук от лица. — Пойдёмте. — Куда? — К вам в спальню, — после недолгой паузы ответил я, и Киллерман встрепенулся, округлив свои глаза. Я еле сдержал ухмылку. — Я хочу удостовериться в том, что вы будете спать там, а не в скрученном состоянии засохшей корки от хлеба… — Это кто из нас ещё корка, — фыркнул он, но всё-таки поднялся с места и направился за мной. Кажется, скоро мои шутки и юморески, которые Эрнест охарактеризовал домогательствами, войдут в список моих личных хобби. И хобби это будет на первом месте. Мы быстро дошли до его спальни, и увидев, что я иду за ним, Киллерман дождался, когда я подойду достаточно близко, и захлопнул дверь перед моим лицом. — Доброй ночи, Эрнест… — сказал я, а в ответ тишина. Я тихо рассмеялся и ушёл спать.
