Часть 7. И как не пить?
26 сентября 2025 г., 12:54
From Ernest's diary
Я ощущаю себя совершенно убитым. Дышать — боль. Шевелиться. Слышать собственные мысли. Даже открыть глаза страшно: мир сразу режет, словно лезвием.
Голос пропал. Осталась только привычка — приоткрывать рот, будто я ещё способен что-то сказать. Но даже малейший звук так и не покидает мои уста.
Страшное, ужасное состояние. Разложение напало на моё тело и разум, но я должен бороться. Я должен.
Но ведь именно этого я добивался. Именно это я делал с собой годами — медленно, аккуратно убивал себя. Алкоголем и одиночеством. Но смерть так и не забрала меня в свои ледяные объятья…
И с каждым днём сомнения в правильности своего выбора не исчезали. Я колебался каждый день. Хочу ли я жить? Хочу ли я умереть?
Вспоминая прошлое, я был уверен: лучше умереть, лишь бы эта боль прекратила мучать меня изо дня в день.
Лишь бы забыть навсегда и не помнить себя прошлого. Не бояться себя настоящего… Не помнить того, что сделал со мной этот мир. Лишь бы не помнить того, что я сделал ему в ответ.
Однако, глядя в будущее, я всё равно цеплялся за шанс когда-нибудь кому-то пригодиться. За шанс быть нужным. За шанс стоить хоть чего-то. И когда-нибудь сделать этот мир лучше, несмотря на то, как он со мной поступил.
Но это прошлое и будущее. А настоящее?
В настоящем я медленно и намеренно умирал. Я делал это так осторожно и бережно, будто боялся, что в последний день своей жизни пойму, что хочу жить, а обратного пути уже не будет. Но я буду верить в то, что он есть.
Последние годы я верил лишь в одно: в настоящем меня держит одна нить. Кани.
Единственный, кому я почему-то ещё нужен.
Он смотрит на меня так же, как когда-то брат. С надеждой и верой.
Будто я — не окончательно потерянный человек, а кто-то, за кого стоит стоять до конца. Кто-то со светлым будущем, светлой душой и великими мыслями.
Я обязан был заботиться о нём, я не могу уйти, не закончив то, что начал.
И сейчас, лежа на кровати, сжимая до крови кулаки, я понимаю, что даже не в состоянии встать.
Меня выворачивает. Меня крутит. Меня разрывает на мелкие противные куски.
Алкоголь уходит из крови, как ржавая игла из раны: медленно, мерзко, вонюче.
Я никогда так резко не ломал себя.
Никогда не отказывался от собственной зависимости с такой тупой бессмысленной яростью.
Господи… Как же это больно.
Я бы сдался. Я бы ушёл.
Но я не могу.
Не имею права.
Он ждёт меня.
Он верит, что я вернусь к нему.
Поэтому я должен лежать, дышать вопреки разрушающей меня боли, сжимать до крови руки. И терпеть.
Я должен жить.
Хотя бы ещё один день.
Хотя бы ради него.
***
Pov author: На втором этаже библиотеки было тихо. Воздух пах пылью, спиртом и формалином — как в аптеке, где хранят старые препараты. Две младшие дочери Виктора стояли перед стеллажом, заворожённо рассматривая стеклянные банки с неизвестной им жидкостью и чем-то пугающим. В одной плавала чья-то костлявая кисть, почему-то с шестью пальцами, в другой — неестественно изогнутый позвоночник. На верхней площадке библиотеки послышались аккуратные и медленные шаги, но девочки не обратили на это внимания, ибо были невероятно увлечены. Дочери Виктора прежде никогда не бывали на втором этаже библиотеки после приезда этого странного доктора. Они боялись заходить: молодой рыжеволосый мужчина пугал их своим ледяным и безжизненным взглядом, строгим лицом и постоянным молчанием, которое говорило больше слов. Сестры думали, что слов он хороших не знает и вовсе. Поэтому единственный способ узнать что-то про их нового загадочного жильца — это спросить у матушки или отца. Катрин особо много не разглагольствовала, когда дочери спрашивали про Эрнеста. А Виктор говорил им только заготовленные фразы. Потому сёстры прибегали к самому излюбленному в светском обществе виду общения — к банальным сплетням. Они расспрашивали про Эрнеста у всех: у повара, горничных, дворецкого и даже у разнорабочего и садовника. Все говорили про него совершенно разные вещи. Первый сказал, якобы приехал он не для того, чтобы помогать Виктору в его работе, а потому что является неугодным для правителей публицистом и Барнетт прячет его в своём доме по старой дружбе. Вторые сказали, что мистер Киллерман какой-то дальний родственник мистера Барнетта, которого Виктор не может не приютить. А разнорабочий и вовсе донёс маленьким леди, что Эрнест просто бездомный, который красотой своей души задобрил их отца. Версии были разные, но сёстрам ясно было одно. Их отцу зачем-то очень был нужен этот злой человек. Эрнест поднялся в библиотеку, чтобы закрыть ставни в своём кабинете, и неожиданно для себя обнаружил там детей, он почти испугался, но заметив, с каким интересом девочки рассматривали его личные вещи, сумел лишь усмехнуться. Молодой человек остановился в дверях, облокотился на косяк и молча наблюдал за девочками. Он не хотел их останавливать, не хотел вмешиваться в спокойное и осторожное изучение столь странного для детей места, которое для него было привычным и понятным. Эрнест очень трепетно и осторожно относился к детям. Он считал их самыми восприимчивыми и чувствительными созданиями, которые есть на нашем свете. Он не мог сказать грубого слова, не мог даже сделать замечание, боялся даже притронуться. Ему было страшно, что он может им навредить, сам того не понимая. Он сам жил в атмосфере того, когда взрослые абсолютно не понимали, насколько хрупок ребёнок, и совершенно не задумывались о своих действиях и словах по отношению к детям. Он так себя вести просто не мог. Это в нём зародилось ещё с самого детства: Киллерман рос в совершенно ужасающих условиях. В его семье насилие не прекращалось ни на один день, поэтому Эрнест в очень раннем возрасте вместе со своим старшим братом бежал из дома. Матушка была невероятно набожной женщиной, но сильнее, чем её вера, оказалась любовь к тому страшному человеку, которого Эрнесту и Калебу приходилось называть отцом. Он был настоящим тираном. В разговорах с Виктором всего раз или два всплывала тема касательно его отца, и Киллерман упоминал его не как «папа» или «отец», а только как «фашист». Всё потому, что он знал и видел своими глазами ужасы, которые совершали до мозга костей верующие в идею своего канцлера солдаты во время войны, и в этих ужасах он видел ту же жестокость и ненависть, что и в собственном отце. Эрнест до смерти боялся его. Боялся всю жизнь, и именно поэтому никогда не искал встречи ни с матерью, ни с отцом. Мать, он думал, и вовсе уже нет в живых. Он истерзал её до смерти. Бежали они из дома по той же самой причине: Калеб боялся, что в один день отец не рассчитает силу и убьет либо его, либо Эрнеста, либо их мать. И если маму он не мог вразумить, то вот Эрнест, точно так же, как он, понимал весь ужас происходящего и готов был бежать в любой момент. Эрнеста отец бил, но куда как больше доставалось старшим братьям. А Калеб зачастую получал за двоих ведь он что есть сил старался не давать младшего брата в обиду. И это стало причиной, почему отец с каждым разом всё отчаяннее пытался нанести ему всё больше увечий. Он был абсолютно страшным человеком, отца такого Эрнест не пожелал бы никому. Исходя из этого, не трудно догадаться, почему Киллерман придерживался столь пацифистских взглядов. Эрнест сам глубоко в душе всё ещё был напуганным ребёнком, у которого от боли стоял удушающий ком в горле. Он боялся собственной болью ранить другого такого же невинного создания, каким он был когда-то. — Как думаешь, для чего ему все эти жуткие штуки? — шепнула одна. — Не знаю. Но лучше не трогай, вдруг они опасные, — ответила вторая, отступая на шаг. — Они не опасные, — спокойно сказал Эрнест, и девочки вздрогнули от неожиданности. Пятилетняя девочка спряталась за старшую сестру, выглядывая из-за неё, как маленький испуганный воробей. Младшая дочь Виктора была похожа на солнечный лучик: тоненькая, с прямыми светло-каштановыми волосами, перевязанными голубой лентой. Большие внимательные глаза сияли любопытством, а пальцы нервно мяли подол зелёного платья с белоснежным воротничком. Старшая, восьмилетняя, стояла перед ней, словно маленькая защитница. Такая же худенькая, с волнистыми каштановыми волосами, собранными в косу, но куда более серьёзная, чем положено ребёнку. Детская припухлость почти ушла с её лица — оставалась лишь строгая внимательность. Она смотрела на Эрнеста настороженно, но прямо, чуть приподняв подбородок. — Это всего лишь забальзамированные конечности. Те, что отличались особой мутацией. Я их коллекционирую. Наверное, это слишком жутко для вас, — пройдя в кабинет, понимающе сказал Киллерман, и от волнения сестры взяли друг друга за руку. — Но… у меня есть и маленькая коллекция бабочек. Они не страшные, вам понравится. Девочки повернулись к нему, напряжённые, но любопытные. Они никогда прежде не видели этого загадочного мужчину настолько близко, уж тем более они никогда не осмеливались заговорить с ним или окликнуть. Эрнест достал из одного ящика небольшую кожаную папку, в которой он хранил гербарий. Сестры переглянулись, но подошли ближе, прямо к столу Эрнеста, первой подошла младшая девочка и с интересом посмотрела на содержимое. — Я не убивал их, — добавил он тихо. — Там, где я жил раньше, в первые дни зимы ко мне в окно часто залетали насекомые. А к утру я находил их неподвижными, оледеневшими. — А почему они залетали к вам в окно? — Потому что в доме было тепло, — Эрнест чуть улыбнулся. — Все мы тянемся к теплу. — А как эта бабочка называется? — вдруг спросила младшенькая, взглянув на Эрнеста своими светлыми зелёными глазами. Она указала своим коротеньким пальцем на маленькую бабочку, которая по окрасу своему была ярче всех остальных, отчего и привлекла внимание девочки. На краешках её фиолетово-бирюзовых крыльев была перламутровая окантовка, сами крылья были усыпаны округлыми узорами, усики были длиннее, чем у других бабочек, и нижние крылья оказались более округлыми, чем верхние. — Не знаю… Я не смог найти её названия в энциклопедии, — ответил Эрнест, пожав плечами, и, указав на простую жёлтую бабочку рядом, сказал: — А это была первая бабочка, которая залетела ко мне. Она называется крушинница. — А это что? — одна из девочек указала на полку, где лежала странная маска с длинным носом. — Это маска чумного доктора, — объяснил Эрнест, отвлекаясь от папки с бабочками. — Врачи носили такие во время эпидемии чумы, — сняв маску со стены, он показал её девочкам поближе. — Видите этот клюв, полый внутри? Врачи в годы чумы набивали его ароматными травами, чтобы защититься от болезни. Но, как показывает история, не один врач не спасся. Чума оказалась сильнее. Девочки слушали, затаив дыхание. — Вы так интересно рассказываете, — сказала младшая. — Вы учитель? — Нет, — Эрнест чуть отвёл взгляд. — Я всего лишь гробовщик. — А почему? — Так вышло, — ответил он коротко, с какой-то усталой мягкостью. — Мне нельзя работать с живыми пациентами. — А я думаю, у вас бы прекрасно получилось, — сказала младшая. — Согласна, — кивнула старшая. — Вы ведь такой умный. А для врачей это самое главное качество. Эрнест едва заметно улыбнулся: — Спасибо… В этот момент в комнату вошёл большой пёс. Девочки испуганно вздрогнули. — Не волнуйтесь, — сказал Эрнест, опуская руку на голову животного. — Он добрый. Только выглядит грозным, а на самом деле — самое доброе создание на этой земле. Пёс тихо завилял хвостом и подошёл к девочкам, обнюхивая их руки. — Он очень любит детей, — добавил Эрнест, и в голосе его на миг прозвучала грусть. А девочки только хихикали, осторожно поглаживая пса, который от такого прилива нежности повалился на пол. — Самое правильное место для того, чтобы погладить собаку, это спина или бок, к морде руки лучше не тянуть. Так вы проявите не дружелюбие, а доминантность, не каждой собаке это понравится. А в глаза собаке тоже смотреть не стоит. Она может рассчитать это как враждебный жест. — Откуда вы так много знаете про собак? — Из книг. Когда у меня появился Кани, я понял, что должен быть достаточно образованным для того, чтобы его жизнь была счастливой рядом со мной, — объяснил Эрнест, поглаживая пса по бочку, младшая девочка прониклась каким-то неожиданным теплом к Эрнесту, оказавшемуся столь милым и уравновешенным. — А вы можете что-нибудь рассказать мне про лягушек? Я очень люблю лягушек. У нас их много в пруду на заднем дворе, — очень эмоционально попросила девочка, и Эрнест, сам не понимая почему, мягко улыбнулся. Он вообще-то детей не особо жаловал, ведь они были олицетворением хаоса и беспорядка, чего он просто не мог терпеть в своей жизни. Но почему-то эти девочки были такими искренними, беззлостными и воспитанными, что он даже не чувствовал раздражения. — Вам нравится ботаника и биология? — Я люблю природу, хочу знать про неё всё, — гордо заявила младшенькая сестра. Тогда Эрнест заметил, с какой скромностью на него посматривала старшая, и вежливо поинтересовался у неё: — А, что вы любите? — Я очень люблю рисовать. — Какие у вас светлые интересы, это достойно похвалы. Думаю, вы многого добьётесь. — Спасибо, мистер Киллерман, — кивнула старшая, и столь официальное обращение к себе Эрнест стерпеть не смог. Его аж немного передернуло, он всё-таки думал, что дети не должны вот так называть, ведь это их дом. А Киллерман глубоко был убеждён в том, что приходя в чужой дом, нужно соблюдать уважение по отношению к хозяевам дома и их правилам. Виктор из этого правила выбивался, поскольку ранее он самостоятельно вероломно вторгся в дом Эрнеста без грамма уважения. Естественно, молодой человек ответил ему хамством на хамство. — Просто Эрнест… А как вас зовут? — Простите, мы не представились. — Меня зовут Камелия, — улыбнувшись, сказала младшая и протянула Эрнесту руку. Он как-то неуверенно замялся, но, посмотрев на собственные руки, которые были скрыты за перчатками, всё же пожал маленькую ладошку девочки. — А меня Агния, — сдержанно сказала старшая. — Очень приятно было познакомиться со столь воспитанными леди. Но, к сожалению, я обязан вас покинуть, иначе ваш отец будет искать меня. — До свидания, мистер Киллерман. — Эрнест, — мягко поправил сестёр Киллерман и поспешил удалиться. — Эрнест. Молодой человек успел спуститься по лестнице, а сёстры всё ещё в удивлении смотрели ему вслед. Они были поражены, что человек, который с виду был холоден и серьёзен, оказался очаровательным и добрым. После чего младшенькая повернулась в сторону своей сестры и уверенно произнесла: — Совсем он не страшный.***
Я уже чёртову вечность ждал, когда Эрнест удосужится спуститься. Машина была прогрета, водитель наготове, я собран, а этот копуша всё не выходил. Никогда прежде я не замечал за ним такого страшного опоздания. Я уже начинал волноваться, а то и злиться, ибо он задерживал меня. И вот когда сил ждать его уже не было, Эрнест удосужился выйти, он торопливо спустился по лестнице и, набросив на плечи пальто, направился прямиком ко мне. Я человеком был терпеливым, но не до такой же степени. Четверть часа ждал его! И когда он практически подошёл ко мне, я развернулся и пошёл вперёд, не удержавшись от замечания. — Эрнест, вы планируете ввести мне в привычку опаздывать из-за вашей вечной несобранности? — Я не виноват, что мне нужно морально подготавливать себя к каждому выходу из дома в вашей компании, — буркнул уже уставший от моего общества Эрнест. — А кто в этом виноват? — Вы. Нечего было меня из дома вытаскивать, — твёрдо и уверенно заявил Киллерман, и я порядком обалдел от такого перфоманса. — Что-то я сам уже начинаю жалеть, что не оставил вас в покое, в вашем Скайфолде, — выходя за ворота и раздражённо вздохнув, ответил я, припоминая слова Эрнеста. — Я же говорил, вы не вынесете меня, — самодовольно хмыкнул Киллерман, но за весельем в его голосе я уловил тень грусти, словно Эрнест боялся оказаться ненужным. Я знал, можно сказать чувствовал, что он очень нуждался в том, чтобы принадлежать чему-то большему. И я помнил, что жажда принадлежности — это одна из самых сильных жажд человека. И несмотря на многолетнюю отстранённость от всего мира, Эрнест продолжал принадлежать. Он принадлежал медицинскому делу, поэтому и жил. Я понимал, что с моим приходом в его жизнь она сильно изменилась, и в абсолютно неожиданную сторону. Я был полон уверенности, что за годы затворничества Эрнест уже забыл, каково это часами разговаривать с кем-то, он не помнил, каково это — когда тебя зовут на завтрак или ужин. Он уже забыл, каково это — когда кто-то невзначай интересуется твоим самочувствием, приглашает на чай или прогуляться на свежем воздухе. Безусловно, я отдавал себе отчет, что его ужасно раздражала привычная жизнь моего дома, которая была излишне кипящей для него самого. Я, абсолютно понимающий, что язвил Киллерман совершенно не со зла, отшутился. — Ещё как вынесу. У меня трое дочерей, вы бы знали, сколько мне выдалось вынести истерик на ровном месте. С вами-то я уж точно справлюсь. — Вы что же это, намекаете, что я впадаю в истерики как малолетний ребёнок? — возмутился Эрнест, остановившись на месте, а я и ухом не повёл, просто шёл дальше и ухмылялся. Я ведь всё понимал. И верил, что когда-нибудь Эрнест прекратит защищаться от меня, прекратит язвить, прекратит намеренно не подпускать к себе ближе, прекратит бояться… Но не сегодня, это точно. — Эрнест, мы с вами родные души, вы даже додумываете за меня. — Я с такой душой хрен породнюсь, —раздражённо фыркнул он, задрав нос. — Радовались бы, у меня прекрасная родословная. — Прекратите эту канонаду голубых шуточек, иначе я случайно закрою вам дверь прямо в лицо, — наигранно злостно сказал Эрнест и первым сел в машину. Я знал, что Эрнест не злился на меня. По моим наблюдениям, Киллерман совершенно не был злым человеком, он был куда более нежным и светлым, чем то, кем старался казаться. Но где-то очень-очень глубоко в своей душе. Однако ради своей безопасности, от страха быть с людьми ближе. Именно поэтому он так сильно любил медицину, он мог быть близок с наукой без страха быть отверженным или ненужным. Он очень боялся. И я видел его страх во всём: в общении с дружелюбными слугами, в знакомствах с новыми людьми, в действиях, которых никогда прежде он не делал. Эрнест тянулся душой и сердцем к людям. В этом я был уверен. Ведь буквально чувствовал его нужду в словах, доверии, честности и принятии. Но Эрнест прятался от этого. Словно страшась вновь разочароваться или пораниться об нашу жестокую и несправедливую реальность. И я не мог его стыдить за это… Я не мог судить Эрнеста. Мне хотелось только бесконечно принимать и понимать его. Никогда прежде я чувствовал подобного. Никогда мне не хотелось подобного от мужчины. Мы достаточно быстро доехали до полицейского участка. Но излишне долгая дорога со временем начинала выматывать меня. Я уже подумывал о том, чтобы вместе с Эрнестом перебраться в одну из своих квартир в Лондоне. Моя семья жила за чертой Лондона, и почти час монотонной и абсолютно надоевшей мне с годами дороги делал меня немного злым человеком. Во время поисков Эрнеста я дома практически не появлялся, но вернулся насовсем, как только нашёл Киллермана. И я не отвёз его в свою квартиру в Лондоне из соображений безопасности. Ведь если бы Эрнест сразу спросонья попробовал бы сбежать, у него бы это крайне удачно получилось, поскольку в квартире никого не было кроме меня. Я вряд ли уследил бы за столь темпераментным человеком. А в моём доме было полно слуг, семья, да и поблизости никакого вокзала, для того чтобы уехать. В общем, я счёл эту территорию куда более пригодной для того, чтобы Эрнест начинал социализироваться и привыкать к новой жизни. В отделении полиции, куда мы приехали, не было ничего примечательного, обычное безликое здание. Простой отдел центрального района, где нас уже ждал инспектор Флетчер. Мужчина с недовольным лицом поприветствовал нас и передал ключи от кабинета с ячейками, где хранились улики, сообщил номер ячейки и поспешно удалился, у него были какие-то важные дела. Честно признаться, у него всегда был чересчур важный вид, как будто каждый раз после слов «мне пора идти» он шёл навстречу к самому королю. Я со своим новоиспеченным напарником, а даже, можно сказать, коллегой, хотя Киллерман бы плевался ядом от одного слова, обрамляющего его и меня в один союз, прошел к нужному кабинету. Эрнест тенью плавно следовал за мной, привлекая взгляды окружающих, которые прежде не видели меня в компании кого-либо. Мне очень нравилось, как Эрнест хвостиком ходил за мной повсюду. Это безумно умиляло, поскольку Киллерман создавал впечатление человека очень независимого. Но стоило ему оказаться в каком-то неизвестном ранее месте, как он становился прямо-таки моей тенью, чтобы не потеряться. Я, к собственному стыду, слишком часто думал о своём дорогом госте совершенно не в профессиональном смысле, отчего замечал каждое действие за ним. И не мог удержаться от романтизации этого прелестного создания. Он одним своим присутствием вызывал во мне самый настоящий ураган чувств. Я открыл дверь, но вперёд меня, как по привычке, медленно вошел Эрнест. Скользнув краем своего пальто о мою руку. А я постарался тихо усмехнуться, ведь заметил необыкновенную привычку, куда бы мы не шли, я всегда пропускал Эрнеста вперёд, даже если по логике или этикету я должен был пройти первый. Осталось ввести в привычку придерживать дверь за Киллерманом, чтобы он не захлопнул её прямо в моё лицо. Как только мы оказались внутри, я закрыл за собой дверь, а Эрнест, пройдя чуть вглубь не особо большого кабинета, замер на одном месте, рассматривая его. Я вдруг ощутил какую-то атмосферу волнения, словно бы что-то в этом кабинете было не так, будто бы атмосфера в нём была напряжённой. Между нами с Эрнестом такого явного напряжения с недавних пор не было, поэтому я не мог списать атмосферу волнения на кого-то из нас. Что-то здесь было не так. Воздух в кабинете был будто потревожен кем-то другим, я ощущал какое-то странное чувство, словно ловлю на себе чей-то взгляд, словно кто-то дышит в унисон со мной. Я не стал действовать поспешно и для начала взглядом нашёл с левой стороны ячейку, в которой должны быть улики. И на моё удивление она оказалась чуть приоткрытой. Буквально на полсантиметра, но в глаза это прямо бросилось. Без лишних движений я сосредоточенным взглядом обвел весь кабинет: прямо передо мной где-то в двух метрах стоял Эрнест, ещё примерно в метре тридцати сантиметрах от Эрнеста располагался стол, два деревянных стула и скучная настольная лампа. А за столом приоткрытое окно. Буквально в ту же секунду, как я взглянул на окно, мне всё стало предельно ясно. Одна штора с правой стороны была совсем немного не естественно выпуклая по сравнению с левой шторой. А Эрнест, совершенно не подмечающий этих мелочей, без какой-либо опаски сделал ещё пару шагов вглубь кабинета и поравнялся с письменным столом. У меня даже сердце громче застучало от его абсолютного спокойствия. И только когда колыхнулась штора, я как можно спокойнее позвал его. — Эрнест… — М-м? — незаинтересованно хмыкнул он. — Не двигайтесь… — медленно попросил я молодого человека, чтобы ненароком не спугнуть ни его, ни того, кто прятался за шторой. Но Эрнест не сразу понял моей просьбы и, непонятливо нахмурив брови, повернулся ко мне, спросив: — Что? В один миг из-за портьеры выскочил незнакомец, я тут же схватился за пистолет, а мужчина с наполовину прикрытым лицом успел схватить Киллермана за шею и приставил к его горлу нож. Эрнест не успел сделать ничего и только с удивлённым выражением лица застыл на месте. А я направил дуло пистолета прямо в лицо преступника. — Вы что, собираетесь зарезать меня в столь срамном месте? — широко распахнув глаза, немного недовольно вопросил Киллерман. — Эрнест, замолчите! А вы… Сэр, лучше отпустите моего друга. — Я протестую! Я требую более подходящее место для смерти, — не унимался Эрнест. То ли он своим сарказмом хотел разбавить напряжённую обстановку, то ли действительно не воспринимал угрозу всерьёз. А может, и то, и другое. — Уговорили, — хмыкнул я и одним резким рывком ударил прямо в лицо преступнику, и перехватил его руку, попытавшись высвободить Киллермана из удушающей хватки. А он, как самый настоящий ворчун, и сам схватился за руку преступника. — Виктор, черт бы вас побрал, вы же задушите меня! — Закройте рот и помогите мне, — недовольно сказал я, и Эрнест резко вонзил свои пальцы в глаз преступника, тот отпрянул. Киллерман стащил с его лица ткань, а мне удалось выбить нож из его руки. Нож со звоном отлетел в сторону, и в ту же секунду преступник попытался отпрыгнуть, но я успел вцепиться в его запястье. Он резко дернул плечом, освобождаясь, и ударил меня кулаком в грудь. Воздух вырвало из лёгких, но я успел перехватить его руку повыше, когда он хотел нанести мне удар в лицо. Я схватил его у самого плеча — и повалил на пол вместе с ним. Эрнест, будто наблюдатель в театре, сделал шаг назад и, потирая шею, спокойно уточнил: — Виктор, вы как там? — Не мешайте мне, — процедил я сквозь зубы, но не удержал нападавшего, он вывернулся из захвата и, поднявшись вместе со мной, с силой толкнул меня к стене. Я ударился лопатками и на мгновение потерял ориентацию. Преступник уже рванул к окну. Эрнест попытался преградить ему путь, сделал подножку и схватил за ворот. Но тут же с разворота получил прямой удар кулаком в лицо. То ли удар был сильным, то ли сам Киллерман резко бросился в шоковое состояние и повалился на пол, не удержав равновесия. — Мой нос, — слегка гнусавя, воскликнул он, схватившись за своё лицо. — Эрнест, назад! — выкрикнул я и бросился на негодяя снова. Но преступник уже вскочил на подоконник. Я успел схватить его за лацкан пальто — ткань скользнула в пальцах — и всё, что я увидел после — мгновенный рывок… и преступник исчез из окна. Я выглянул вниз. Асфальт, кусты и едва различимый силуэт, уже бегущий к окраине двора. Я выстрелил ему вслед несколько раз, больше из злости, чем из надежды попасть. Бесполезно. Он ушёл, и с ним наши улики. За спиной тихо раздалось: — Думаю, мне понадобится лед. Или новый нос. Я обернулся. Эрнест стоял у двери, платок у него был уже красным. Но в глазах — ни капли страха, наоборот, только раздражение. Учитывая мнение Эрнеста о грубой физической силе, я был уверен, что на подобную потасовку он отреагирует более чем бурно. Но он на удивление оказался спокоен, словно видел подобное каждый день. Я подошёл и хотел было взглянуть на его рану, но услышал возмущённые возгласы за дверью и быстрый топот ног. — Что вы здесь устроили? — возмущённо воскликнул инспектор Флетчер, распахивая дверь. Мы одновременно повернулись в его сторону, а я от неожиданности закинул Эрнесту на плечо руку и дружелюбно прижал его к себе, дабы создать атмосферу. А он будто рефлекторно упёрся своей мокрой от волнения ладонью мне в бок. Голос инспектора гулко раздался по кабинету, будто удар по стенам, я ощутил, как Эрнест рядом даже хмурится от его громкости. Удивление инспектора можно было понять. Перед его глазами открывается настоящий хаос: бланки, слетевшие во время борьбы со стола, разбросаны как попало, некоторые смяты и затоптаны; шкаф с делами перекошен, а стул со сломанной ножкой валяется на полу. Как пострадал этот безобидный предмет интерьера, я уже и не помнил. А посреди этого беспорядка стоял я — взбудораженный, растрёпанный, но с тщательно напускным спокойствием на лице. И почти вызывающе смотрел инспектору прямо в глаза, будто пытаясь убедить его, что у меня всё под контролем. Пусть и не под тотальным. Рядом со мной стоял Эрнест. Он молчал, прикрывая рукой разбитый нос, а на пальцах уже подсыхала кровь. Он попытался сохранить ту же невозмутимость, но не вышло. Его лицо было бледным и усталым, глаза широко распахнуты, а скулы напряжены. Именно он попал под горячую руку преступника, и спрятать следы этого было невозможно. Инспектор недоверчиво сощурился и сделал шаг вперёд. И пока я торопливо искал в голове отговорку, любую, лишь бы не вызывать лишних вопросов или подозрений, Эрнест раньше меня додумался, что ответить инспектору. — Гладиаторские бои. — Да! — немедленно согласился я. — Мы победили! А теперь нам, как победителям, требуется приз. — Приз? — непонятливо нахмурился инспектор. — Да! Лаборатория! — словно победоносный революционер, воскликнул я и, схватив Эрнеста за плечи, повёл его вперёд прочь из этого злачного государственного учреждения. Двери хлопнули за нами так, будто сами были рады избавиться от нас. Холодный ветер ударил в лицо, пахло мокрым асфальтом и чем-то металлическим, будто воздух тоже прошёл через хладнокровный полицейский отдел. Эрнест морщился, придерживая нос и всё ещё пытаясь выглядеть невозмутимо — как ни в чём не бывало, хотя кровь уже стала высыхать, выглядел он всё равно жутко. На улице невозможно было увидеть даже намек на солнце, а холод становился сильнее. В городе было шумно: проезжали трамваи, кто-то ругался у киоска, кто-то торопился по делам, клацая каблуками по брусчатке, рядом пробегал мальчишка с газетами под мышкой. Всё казалось живым, пульсирующим, совсем не таким, как учреждение, в котором мы только что были. На улице я впервые ощутил всю тяжесть ответственности, которую взял на себя. При дневном свете лицо Эрнеста показалось мне совсем другим — безжизненным, бесчувственным, с тонкой полосой крови у носа и губ. И вдруг мне стало поразительно жаль его. И отвратительно стыдно за то, что я не смог предотвратить то, что случилось сегодня. Я не хотел, чтобы Эрнест пострадал. Я был уверен, что обязан защитить его, что должен был сделать всё, чтобы не дать его в обиду. Ведь именно по моей вине он вмешался во всё это, именно я нашёл его, привёз сюда… Это я испытывал чувства к нему. Эрнест был молодым человеком тоненького и хилового телосложения, хрупкий, почти как птичка. Мне казалось прибить его труда не составит никому, он совершенно не производил впечатление того, кто уверенно сможет постоять за самого себя. Поэтому это должен был сделать я. Ведь по моей вине он оказался здесь. Но у меня не вышло. Я справился с преступником, да, но не так, как рассчитывал. Он не должен был оставить следов. Ушиб рёбер я пережил легко, но разбитый нос… это уже другое. Это серьёзно по отношению к Эрнесту. Я же знал, как он относится к насилию. Знал, как тщательно прячет от него глаза. Знал, что каждое насилие даже малейшее звучит в нём эхом прежних событий, которые он пережил и запомнил на всю жизнь. И я не хотел, чтобы он хотя бы ещё раз пережил что-то ужасное. Ни одной секунды. И потому мне пришлось принять решение. — Мне очень жаль, что вы пострадали, — признался я, подойдя ближе к Киллерману, который решил закурить. Я пристально взглянул на его лицо, а он только вскинул брови. — Я попрошу Луи отвезти вас домой, — с прискорбием в голосе сказал я. Прискорбно мне было скорее от того, что теперь Эрнеста я буду видеть только по утрам или вечерам. Но я не мог рисковать его безопасностью из-за собственной эгоистичности. Я развернулся и успел сделать только несколько шагов в сторону противоположной улицы, где припарковался мой водитель, как услышал твёрдое: — С какой стати? — Вы же сами попросили более достойное место смерти. Не хочу, чтобы вы пострадали или уж тем более погибли по моей вине. Поэтому вам лучше быть дома. В безопасности, — обернувшись, ответил я, и Эрнест, наконец убрав от лица окровавленный платок, втянул в лёгкие и приблизился ко мне. — Послушайте, Виктор. Я будучи ребёнком выжил в растерзанной благодаря англичанам Ирландии. В юношестве смог уцелеть в английских трущобах одного из самых бедных районов Лондона. А следом я умудрился не быть убитым в полевом госпитале оккупированной Польши и смог выбраться оттуда живым… Вы для меня представляете опасность на одном уровне с жуком-навозником. — Мне показалось, вы испугались, — предположил я в противовес его напористому рассказу. — Конечно, испугался, не каждый день тебе к горлу приставляют лезвие ножа. Я уже давно не в отчем доме, чтобы такое происходило, — с каким-то странным позитивом сказал он. Я не подал виду, но в душе ужаснулся. — И всё же я не хочу, чтобы вы пострадали, — попытался настоять я, но Киллерман и слушать меня не хотел, он был как всегда упёрт. — Виктор, с годами я осознал, что жизнь без страданий невозможна. И если мне суждено пострадать, это всё равно случится, даже если я буду от этого убегать. — Вы же абсолютно не умеете защищаться, — не унимался я, стараясь как можно скорее сослать этого мазохиста домой. — Защищаться я умею, кухонным ножом да и только, но и этого достаточно, — хмыкнул юноша, и я очевидно предположил. — Я так понимаю, навык, приобретённый тоже в отчем доме? — Нет, в госпитале… — отмахнулся Эрнест и, докурив сигарету, бросил её в мусорку. — Я порой воровал у повара с кухни молочный шоколад, он был на вес золота. Повар часто замечал меня, и отбиваться приходилось тем, что под руку попадётся. Однажды я боролся с ним с помощью дуршлага, — объяснил мне Эрнест, и я осознал, что мне уже нечего сказать в противовес. Я понимал, что из нас двоих более упёртым был Эрнест, и соревноваться с ним в этом я мог, но потерпел бы неудачу. Да и запретить ему участвовать в расследовании я тоже не имел никакого права. Поэтому я только посмеялся. — Вы не голодны? Я не видел, чтобы вы завтракали, — спросил я, и он только шмыгнул носом, потирая руки от холода, ответил: — Голоден. — Тогда пойдёмте. Нам не помешает небольшой перекус, — сказал я, подзывая его рукой, чтобы он пошёл за мной. Мы с Эрнестом направились в располагающийся на соседней улице молочный бар. Как я понял, он есть не особо хотел, но от десерта с чаем не отказался бы. Я уже часто замечал, что Киллерман любит сладкое, особенно выпечку, он часто таскал её с кухни прямо с подноса повара. Даже просыпался ради этого ни свет ни заря. Я занял место за свободным столиком, а Эрнест ушёл в уборную, время был уже обед, поэтому основная масса клиентов таких заведений уже прошла. В основном в молочный бар заглядывали по утрам за свежей выпечкой, а следующая ее ароматная партия была готова только в полдень. Сейчас же свободных мест было предостаточно, мой выбор пал на столик у окна. Я практически никогда сам не заглядывал в подобные заведения, всё потому что повар у нас дома пëк изумительные хлебобулочные изделия. Я знал, с какой ответственностью они были приготовлены и какими качественными были продукты, входящие в состав выпечки. Поэтому в молочном баре я не решался есть. Ко мне быстро подошла невысокая официантка, я заказал для себя крепкий чай с сахаром, а Эрнесту взял кофе с молоком, сладкую слойку с яблоками и сладкую булочку с корицей, сахаром и изюмом, скрученную в улитку. Ещё попросил что-нибудь холодное. Спустя несколько долгих минут Киллерман вернулся. Он умылся, лицо его было чистым, как и руки. — Не сломан? — стараясь не проявлять излишнего волнения за него, уточнил я, глядя на покрасневший носик Эрнеста. — Нет, порядок… Ну, и какие у вас идеи по поимке нашего необщительного друга? — спросил он, присаживаясь напротив меня. — Идей немного. Всего одна, и вытекает она из того, что я буквально мельком, но всё же увидел его лицо. — Я тоже, но что нам это даёт? Убийца бы сам вряд ли полез в полицейский участок. Скорее всего, он подослал этого человека, — взяв салфетки со стола, поделился он своими подозрениями со мной. — Это неважно, если мы найдём его, то есть шанс выйти и на след убийцы. — Как же вы найдёте его, если знаете только то, как он выглядит. А я знаю только то, что он левша, — ещё раз протерев нос салфетками и болезненно нахмурившись, сказал он. — Левша? — непонятливо нахмурился я. — Так ударить левой, это ещё надо постараться, меня так сильно только правой били, — сказал он, и как раз в этот момент официантка принесла наш заказ и заботливо расставила его по столу. — Извините, из холодного есть только замороженные ягоды, — неуверенно сказала девушка, протягивая пергаментный пакет. Я с благодарностью взглянул на неё и указал на Эрнеста, она протянула пакет ему. — Включите их в счёт. — Пойдёт… Благодарю, — кивнул Эрнест, приложив к носу ледяной пакет, и удовлетворенно вздохнул, немного расслабившись. — Я ещё могу добавить, что наш преступник утончённый эстет, — подметил я, добавляя в чай сахар. — Как вы это поняли? — пробурчал в ответ Эрнест. — Он вцепился в вашу очаровательную шейку, а это говорит о великолепном вкусе, — опершись на руку, сказал я, сладостно посмотрев на Эрнеста, который мгновенно вздрогнул. — Черт бы вас побрал! Я лишь стоял ближе! — громче обычного возмутился Киллерман, шокированно распахнув глаза. — Простите… Зависть так и сжирает меня. — Вы омерзительны, — прикрыв лицо пакетом, устало вздохнул он. — Для вас я могу быть каким пожелаете, — мягко сказал я и, отпив немного чая, продолжил, — у меня есть один невероятно полезный знакомый. Он криминалист и по совместительству великий, но непризнанный фотограф. И он в некоторой мере может мне помочь с составлением лица человека, которого мы с вами видели. Он годами разрабатывает систему по составлению лица из разных частей фотографии. У него есть фотографии безмерного количества людей, и из их частей лица он может составить нового человека. — Я думаю, это займёт много времени, — сказал Эрнест, отпив горячего кофе. — Также в полицейском участке имеются портреты всех осуждённых за какое-либо преступление, однако мы не можем сказать точно, был ли этот человек осуждён. А поэтому просматривать все фотографии, что есть в участке, может быть просто бессмысленно. Но шанс есть всегда, — пожав плечами, сказал я и прервался, чтобы выпить немного чая, но взглянув в окно, увидел на другой стороне улицы Эдгара, с вопросительным взглядом смотрящего на меня. Как он поспел за нами с Эрнестом, я не знал. — Поэтому мы разделимся: вы поедете составлять фотообразец нашего нового знакомого, а я пойду в полицейский участок, — рассказывал я, пока Эрнест завтракал, то и дело прикладывая обратно к носу ледяной пакет. А после краем глаза я заметил, что Эдгар таки решил заглянуть к нам на перекус. — Господи, неужели ты всё-таки кого-то довёл до ручки? — с порога заявил он, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Тебе наконец-то вмазали? — Эдгар, прекрати! — строго сказал я, пока Эдгар присел прямо рядом с Киллерманом. — Эрнест пострадал в ходе расследования. — Ах, ну, тогда вы герой, простите, — сняв с рук тёплые перчатки и уложив их на стол, посмеялся братец. А Эрнест, убрав от лица ледяной пакет, с раздражением взглянул на него, даже не думая промолчать в ответ на такое хамство. — Истинный герой тот, кто выдал вам диплом об окончании медицинского института, зная, что вы с вашими кривыми руками опасны для общества. Он проявил просто героическую глупость, подпуская вас к людям. — Эдгар! Эрнест! Пожалуйста, прекратите это хотя бы на время расследования, — встрепенувшись, возразил я, не желая наблюдать очередную уничижительную словесную перепалку между ними. Они недовольно взглянули на меня, потом друг на друга и с брезгливым выражением лица отодвинулись друг от друга. Как кошка с собакой. — Эдгар, отвези Эрнеста к Пьеру, — немного погодя попросил я, на что естественно получил резкий ответ. — Ещё чего. — Я не прошу тебя с ним разговаривать — молча отвези и привези обратно, — вновь мягко уточнил я. — Вы-то будете молчать, а я вот вряд ли воздержусь, — между прочим сказал Эрнест. Эдгар выпучил глаза и, ткнув указательным пальцем в сторону Киллермана, взглядом, полным возмущения, посмотрел на меня. — Ты это слышал? — словно указывая мне на своего обидчика, ошарашенно спросил он. Я смог только сдержанно посмеяться над Эдгаром, который понимал всю глубину безысходности в этой ситуации. У него не было выбора — не везти Эрнеста.***
Pov author: Сразу после позднего завтрака Эрнест и Эдгар отправились к дому Пьера — человека, имя которого пока мало что говорило большинству, но в кругах, тесно связанных с правоохранением, каждому было знакомо его имя, и произносили его с неумолимой надеждой. Дорога выдалась весьма спокойной, несмотря на ожидаемую Эдгаром язвительность и саркастичность от Эрнеста. Молодого медика не пугал даже грозный вид мистера Барнетта. В их первую встречу Эрнест быстро понял темперамент этого человека и был уверен, что заслуженно получить от него в морду ему не светит. По крайней мере, в ближайшем будущем точно. За недолгое совместное времяпрепровождение в дороге Киллерман слушал Эдгара с неожиданным вниманием. От мужчины он узнал, что Пьер работает над изобретением системы, которая могла бы ловить преступников без улик, почти вслепую — по одному свидетелю, по обрывочной памяти, по лицу, которое кто-то видел всего пару секунд. Этот человек будто пытался доказать, что человеческий взгляд может быть не менее ценным, чем отпечаток пальца или след обуви. Пока никто не называл его новатором. Он ещё не стоял на страницах журналов, зато его идеи обсуждали, пусть широко они и не освещались. Он был лишь одним из многих, кто искал истину, но искал её с такой упорной тишиной, что становилось ясно: он более чем серьёзен. Пьер когда-то был судебным художником. Ему позволяли присутствовать на закрытых заседаниях. В его обязанности входило создание зарисовок судебных заседаний для СМИ. Он рисовал происходящее на суде так, будто рисовал не людей, а их страшные мотивы, их злые намерения и уродливые души. Газеты публиковали его рисунки, и имя Пьера всегда указывали. Тогда, на этих заседаниях, он впервые почувствовал, что человеческий образ может быть показанием, а память — самой настоящей уликой. После он стал криминалистом и погрузился в эту стезю с головой, тогда стало очевидно: он пытается соединить две специальности, которые другие считали несовместимыми. Искусство и расследование. Пьер отличался невероятной зрительной памятью, он запоминал людей так детально, словно, только взглянув на их лица, мысленно уже сделал внутренний слепок их внешности, запомнив каждую, даже незначительную детальку. Эрнесту было крайне любопытно посмотреть на этого человека, а главное, увидеть его за работой. Киллерман был тем, кто поистине обожал идейных людей, тех, кто горел своим призванием, своим делом, которое было ими выбрано на годы вперёд. Он считал, что настоящий профессионализм достигается не с помощью таланта, а при помощи долгой, тяжёлой и часто изнурительной работы. Эрнест вместе с Эдгаром приехали в место под названием Мэйфер — престижный район, который расположен на границе с Гайд-парком. Улица эта была достаточно состоятельной по сравнению с теми местами, где бывал Эрнест. Здесь можно было найти дома георгианской архитектуры, дорогие рестораны, дизайнерские магазины ателье и даже традиционные пабы. Они вошли во внутренний двор и поднялись на второй этаж. Дом, где жил Пьер, оказался обычным — серый фасад, широкие окна, неприметный внутренний сад. Но внутри, по словам Эдгара, жила идея, способная перевернуть криминалистику. — Он… не очень разговорчивый, — предупредил Эдгар, постучав в дверь. — Поэтому попусту не говори… Дверь открылась почти бесшумно, но резко. На пороге показался мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с заострёнными плечами и внимательным, будто чуть прищуренным взглядом. Он был невысок, почти одного роста с Эрнестом, смотрел на них осторожно, будто привык не доверять. Глаза серые, внимательные, скрывшиеся за круглыми очками в самодельной оправе, а взъерошенные короткие волосы придавали ему безумства. Он смотрел на них бегло, но когда смотрел, казалось, запоминает он больше, чем должен. Он больше напоминал не художника, а какого-то замученного учением профессора. — Эдгар? Вы по делу? — спросил он вместо приветствия. Речь его было настолько беглой, что Эрнест с непривычки не сразу понял сказанных Пьером слов. Эдгар даже не растерялся, а только улыбнулся. — Без дел я к тебе не захаживаю. Пьер, познакомься — это Эрнест Киллерман. — Вы психиатр? — спросил Пьер, с сумасшедшим интересом разглядывая миловидного юношу. — Нет, — немного скромно ответил Эрнест. — А похожи, — хмыкнул Пьер. — Коронер? — Нет. — Тогда кто? — Патологоанатом. Эрнест отвечал так же быстро, как быстро спрашивал его Пьер. Правда голос его был тихим, почти взволнованным, в то время как Пьер звучал звонко и уверенно. — Нет такой отдельной медицинской дисциплины, — резко, но без злости поправил его Пьер, не сводя глаз с Эрнеста, который порядком напрягся от столь пристального взгляда. — Её введут, но не раньше, чем через десять лет, поскольку власть тугодумна, — уверенно ответил Киллерман. Наконец-то была затронута тема, в которой он как никогда был твёрд и уверен, а потому, встретившись с Пьером взглядом, был готов к любому развитию. — Вы уверены, что вы не психиатр? — Да, — кивнул Эрнест. — Жаль. Я бы хотел себе такого психиатра, — в эту же секунду Эдгар язвительно посмеялся, а Эрнест, не поняв ничего, только неуверенно перевёл взгляд с Пьера на него. Пьер резко отступил в сторону, пропуская их внутрь. Эрнест вошёл первым. В скудно обставленной, но просторной квартире пахло чернилами, древесным углём и табаком. Все стены были увешаны листами с разнообразными лицами. Мужчины, женщины, дети, старики и, казалось, что все лица смотрели прямо в глаза Киллермана. От этого становилось как-то не по себе. По сравнению с теми моментами, когда Эрнест встречался взглядом с покойниками, рисунки неожиданно ввели его куда в большее чувство неудобства и волнения. — Они не для красоты, — пояснил Пьер, заметив, куда смотрит Эрнест. — Они нужны мне, когда свидетели говорят: «Он был… ну… обычный». — И вы из «обычного» делаете личность? — спросил Эрнест. — За «обычным», как правило, скрывается куча всего интересного. Эти портреты восстанавливают память, — мягко ответил Пьер. Они прошли в его огромную по площади мастерскую. На столе у окна было несколько папок, угольные карандаши, старый микроскоп, от одной части потолка к противоположной была протянута верёвка, на которой были закреплены чёрно-белые фото. Кабинет Пьера был странной смесью лаборатории, выставочного зала и фотомастерской. Всё в нём свидетельствовало о трёх разных профессиях, которые он не просто совмещал, а умудрился соединить их воедино. При первом взгляде рабочее место криминалиста: у одной стены стоял высокий металлический шкаф с замком. А внутри него аккуратно отсортированные пакеты с уликами, пробирки, метки с датами. На инструментальном столе идеальный порядок: перчатки, пинцеты, штатив и фотокамера. Но стоило поднять глаза выше, как начиналась совсем другая жизнь. Над столом висели фотографии с мест преступлений: чёрно-белые, резкие. На многих кадрах детали, которые обычный человек даже не заметил бы: след ботинка на мокром асфальте, капля крови на стекле, блик в зеркале… В каждом снимке было ощущение присутствия, будто фотограф сам стоял за спиной убийцы и просто ждал, когда тот сделает ошибку, чтобы запечатлеть её. Около окна располагалась небольшая зона, где он работал как художник: планшет, холсты, стопка карандашей, баночки с краской. Здесь царил другой тип беспорядка, творческий, живой, безумный и совершенно сумбурный. А в углу просторного зала была маленькая импровизированная фотолаборатория: красные лампы, ванночки с реактивами, старый увеличитель. Там пахло химией и ночами без сна. По безмерному количеству фотографий у Эрнеста складывалось ощущение, словно Пьер фотографировал каждого встречного человека. В кабинете Пьера была очень плотная, душная и сковывающая движения тишина. Такая, в которой хорошо думать и ужасно тяжело дышать. Эрнест чётко ощутил запах бетона и, только посмотрев под ноги, заметил, что в квартире Пьера не было полов, только бетон и раскиданные на нём в хаотичном порядке ковры. Один около стола, другой при входе, а третий под шкафом. К слову, в кресле около шкафа он заметил записную книжку, в которой идеально ровным почерком был написан текст на французском. — Вы француз? — на чистом французском пролепетал Эрнест, и эти слова отозвались чем-то родным, тёплым и приятным в душе Пьера. Мужчина вдруг воспрянул и, улыбнувшись, на том же языке вопросил: — Ох, вы говорите по-французски? — Да. — Как же приятно слышать родную речь в этой треклятой стране, — протараторил Пьер, и Эрнест немного расслабился. Этот мужчина казался до ужаса странным, но Киллерман, познавший уже достаточное количество людей на своём веку, знал, что странность — это не всегда плохо. Главное знать, что за ней скрывается. — Где вы так хорошо выучили французский? — уточнил мужчина, поправив очки. — Дома. — Дома? — не поверив в слова Эрнеста, переспросил Пьер. — Когда мы с братом бежали из родительского дома, то жили в районе эмигрантов. Там было много евреев и французов. Наши соседи оказались поразительными людьми, и мне хотелось понимать, о чём они говорят, и участвовать в их разговорах. Поэтому я учил французский, — подойдя поближе к стене, которая была увешана различными портретами людей, рассказал Эрнест. — Вы очаровательно говорите на французском. — Спасибо, — кивнул Эрнест. Но тогда голос подал порядком озадаченный и раздражённый сложившейся ситуацией Эдгар, которого казалось бы эти двое не замечали в упор. — Вы к работе не хотите приступить? — с замечательно скрываемым раздражением и злостью процедил Барнетт. — Вот, сразу видно англичанина, — резко указав ладонью в сторону Эдгара, на английском воскликнул Пьер, да так выразительно, что Эрнест даже вздрогнул. — Они беспардонные, торопливые, как будто у них штаны горят. Наш французский народ никогда таким не был! — Очень внимательное замечание, — согласился Эрнест, и Пьер позвал его в соседнюю комнату за какими-то вещами для составления фоторобота. Эдгар, удивлённо смотревший вслед, устало вздохнул. — Бог мой, теперь их двое… Эдгар уже поторопился за ними, но неудачно отвлёкся, буквально на одну секунду, на портрет какой-то привлекательной леди, и ему сильным ударом в лицо прилетела деревянная дверь. — Ай! — зашипел Барнетт, схватившись за нос и слегка оседая к стене, будто собирался вжаться в неё с неожиданным желанием объятий. Из кабинета высунулся Эрнест, как человек, которого внезапно разбудили в его собственной квартире по какой-то не стоящей внимания проблеме: — Что-то случилось? — Нет, нет. Всё хорошо, — вежливо выдавил Эдгар, отвернувшись от молодого человека, не желая позориться перед ним из-за своей же невнимательности. — Хорошо, — хмыкнул Киллерман, скрывшись за дверью, а Эдгар слишком поторопился за ним, благодаря чему уже во второй раз дверь оказалась шустрее самого Барнетта, и она громко дала ему об этом знать ещё одним ударом. Второй удар оказался философским, для лучшего запоминания. Эдгар отшатнулся назад и, не издав ни звука, понял, что нос теперь живёт отдельной жизнью. — Сукин ты сын…***
После того как мне всё-таки удалось уговорить и временно помирить Эрнеста с Эдгаром, я буквально пулей вылетел в полицейский участок. Там нужно было собрать все портреты задержанных и осуждённых, которые когда-либо проходили через этот отдел. Не без помощи Флетчера мне принесли папки с современными фотографиями. Портреты нашли и в старых архивах, где преступников рисовали художники от руки на простых листах. Бумага пожелтевшая, угольные линии, резкие, уверенные… и у каждого лица свой почерк. После этого я заскочил ещё в два отдела. Там выдали то же самое — фотографии, рисунки, запросы по делам. В итоге уже через несколько часов я стоял на пороге квартиры в компании макулатуры из пятисот двадцати семи лиц и ни одному из них я не был рад. С этими бумагами я прошел в гостиную своей скромной квартиры. Сдавать её я никогда не собирался, держал как запасной вариант, где можно остаться, если до настоящего дома добраться уже нет ни времени, ни желания. Сюда же я свозил разные вещи, которым временно не находилось места в моём доме или доме брата: мебель, коробки, картины без рам. Именно поэтому из пяти спален свободными оставались только две. Остальные превратились в кладовки, где предметы стояли как будто в очереди, словно скромно ожидали своего часа, но уже давно перестали надеяться, что он скоро наступит. На втором этаже располагалась небольшая мансарда, где находился мой кабинет. Рядом с ним выход на балкон, хотя правильнее назвать его открытой террасой. Летом там пахло городом и бензином, поскольку вид выходил на оживлённую улицу, а зимой пылью и дождём. Внутри квартиры был неплохой ремонт. Полы отделаны тёмной древесиной, как в старых лондонских домах, где пол поскрипывает, но не рушится веками. Мебель тоже из тёмного дерева, добротная, будто куплена не мной, а кем-то из прошлого века. В спальнях, гостиной и кабинете лежали старые турецкие ковры: потёртые, но сдержанно роскошные. Квартира могла бы казаться слишком мрачной, если бы я в своё время не решил высветлить её. Обои я выбрал светло-мятные, с позолоченными вензелями, простые на первый взгляд, но очень спокойные. Они удачно комбинировались с тёмным деревом и золотыми элементами, что уже имелись. Первый этаж напоминал уютный дом семьи: гостиная с камином, просторная столовая, светлая кухня. По всем признакам здесь могли бы жить человек пять, семья среднего достатка, с ужинами по расписанию и воскресными газетами. Но по факту здесь жили только я и вещи, которым больше некуда было деваться. Я не мог уехать домой, а остаться в полицейским участке согласился бы только под дулом пистолета. Сейчас мне нужны были тишина и одиночество, потому что на следующий день предстояли важные дела, и ясная голова была жизненно необходима. Я уселся на диван за кофейный столик и разложил на нём часть фотографий. Уже через полчаса я осознал, что места мне катастрофически не хватало, а потому совсем скоро фотографиями и портретами преступников была усеяна вся гостиная. Стопки, ряды, хаотичные группы тех, кто всё ещё числился в бегах, кто-то уже был освобождён. Комната стала похожа на кладбище лиц, каждое из которых кто-то искал, каждое кто-то ненавидел или любил. После того, как я просмотрел меньше половины, в глазах уже рябило, виски начали пульсировать, и голова предательски разболелась. Казалось, эти лица смотрят на меня и ждут, кого я выберу… Но когда ты смотришь слишком долго, лица начинают меняться. Подозреваемые превращаются в прохожих, а прохожие в преступников. И уже не понимаешь: ты ищешь убийцу или просто пытаешься найти хоть кого-то, кто мог бы быть виноват. Я взял фотографию молодого мужчины, который был похож на нашего нападавшего. В ней было что-то тревожное, неуловимое… вроде и ничего особенного, но взгляд словно не сожалеющий ни о чём. Сегодняшний преступник, напавший на нас с Эрнестом и похитивший улики, был буквально чуть ниже меня самого. У него были отросшие и сальные темно-каштановые волосы, крупный кривой нос с широкими крыльями, небольшие глаза с устало нависшими над ними бровями. А на его лице была недельная щетина, а само лицо широкое, где-то шрам, где-то грязь. На вид ему было не больше сорока, кожа тёмная, шея широкая. Одним словом, морда. Грязная, безобразная, жестокая. Мужчина, чью фотографию я рассматривал, был очень похож на него, однако что-то подсказывало мне, что это не он. Отложив снимок, я потянулся за следующей пачкой и понял, что пальцы слегка дрожат. И тогда я принял решение сделать паузу, поднялся на второй этаж, вышел на балкон, закурил и потер переносицу. Головная боль нарастала, как будто эти пятьсот двадцать семь человек решили одновременно заговорить — каждый о своём преступлении. Я посмотрел на часы. Было семь вечера. И оставалось ещё триста восемь человек. Я вернулся к работе, а время как назло тянулось мучительно, настолько, что я даже не заметил, как ко мне домой уже вернулся Эдгар вместе с Эрнестом. Я осознал, что это они, когда услышал шаги на лестнице. Дверь открылась, и я устало уставился на Эдгара, он медленно зашёл первым с непоколебимым выражением лица, на котором читалось только одно: обречённость и усталость. Вместе с ним пришло и абсолютно давящее молчание. А самым главным атрибутом его угрюмой физиономии был разбитый нос, на котором я заметил пластырь и вату в левой ноздре. От интереса я даже оживился. Тут же следом шустро зашёл Эрнест. Он походил на маленького беглого мышонка, в то время как Эдгар был воплощением замученного бульдога — спокойный, серый, угрюмый. — Эдгар, ещё раз прошу прощения, я не спе… — немного неловко принялся извиняться Эрнест, но мой брат одним резким жестом выставил руку в его сторону, пресекая все дальнейшие слова. И тут я начал понимать, что произошло… Эрнест без капли вины, но со смущением отвернулся и, взглянув на меня, вышел из кабинета также быстренько, как и зашёл. После того, как он покинул нас, Эдгар тяжело вздохнул и с недовольством посмотрел на меня. Я и до этого еле держался, чтобы не рассмеяться, но в тот же момент, как он взглянул на меня, я впал в истерический смех, который слышен на всю квартиру. — Аха-ахахахахах! Я в приступе безумного смеха откинулся на кресле назад, еле дыша, смеялся просто на разрыв. Эти нечленораздельные звуки громким эхом отдавались в стенах всей квартиры. Хохотал я как в последний раз — смех был такой силы, что заставлял меня то хлопать в ладоши, то бить ладонью по столу. — Эдгар… Эх… Эдгар… — в попытке отдышаться и броситься какой-нибудь язвительной колкостью в брата, хихикал я. — Ничего не говори! — буркнул он в мою сторону и присел напротив меня, устало потерев лоб. Кое-как с грехом пополам мне всё же удалось остановить свой смех. — Ладно, — сделав вид понимающего человека, сказал я, облегчённо выдохнув, и всё-таки не смог удержаться от шутки. Я протянул брату визитку. — Что это? — Страховое агентство, — ответил я, снова поддавшись приступу хохота. — Ох, спасибо, братец! Удружил! — возмутился он, бросив визитку мне в лицо. — Значит, сначала ты подвергаешь меня смертельной опасности и только потом предлагаешь застраховаться? — Это всего лишь Эрнест, что он… — Не произноси его имя! — громко пресёк меня Эдгар, и наконец-то я прекратил смеяться. — Отныне я даже слышать не хочу об этом стихийном бедствии! — Я хотел тебя попросить завтра отвезти его в Центральную библиотеку. — Я без страховки к нему на пушечный выстрел не приближусь. Тебе надо, ты и отвезёшь! — поднявшись с места, он направился на выход, только и бросив напоследок: — Я вышлю тебе чек за химчистку. Стоило только Эдгару уйти, а мне прекратить смеяться над ним, как ко мне заглянул Эрнест. Он с абсолютно невинным выражением лица посмотрел по сторонам и тогда зашёл. — Эрнест, — позвал я его, стараясь сделать предосудительный тон, но с моей глупой улыбкой это не вышло. — Клянусь, я его не заметил даже, — словно нашкодивший мальчишка, оправдывался он. А я не мог оторвать от Эрнеста глаз. С того момента, как он поселился со мной в Лондоне, казалось, он проснулся после долгого сна. Он был поистине живым, очень темпераментным, характерным. Мне думалось, что даже выглядеть он стал чуточку лучше. Я смотрел на него и улыбался. Улыбался от того, что видел, как его самого эта ситуация страшно позабавила, он, как мальчишка, еле скрывал улыбку. И, признаться, я и сам был бы готов каждый день встречаться лицом с дверью, только чтобы видеть, как он смеётся. Единственным нюансом было то, что при таком раскладе у меня улыбки не было бы вообще, ни в каком смысле этих слов. — Ох, давно я так не смеялся, — утерев руками лицо, вздохнул я, пока Киллерман незаметно ухмыльнулся и плюхнулся на софу перед камином, который я успел разжечь сразу по приходу сюда. Он развалился на ней как избалованный домашний кот. — Ладно, достаточно хорохориться, — потянувшись, зевнул он. — Рассказывайте, что вам удалось добыть? — Ровным счётом ничего. Я просмотрел фотографии пяти сотен преступников. И только девять человек из всей этой кипы листов похожи на того, кого мы с вами видели сегодня. Я рассказал о произошедшей сегодня с утра оказии инспектору Флетчеру и успокоил, что мы уже работаем над исправлением ситуации. Но, по-моему, он особо не успокоился… Зато он поспособствовал моему завтрашнему распорядку дня. Завтра я целый день буду шататься по кабинетам чиновников и выяснять, какие сигареты они курят. А учитывая, что чиновников в нашем городе почти три сотни, домой я вернусь только ночью, — рассказал я Эрнесту, устало потирая своё лицо. А когда мой недолгий рассказ подошёл к концу, я поднялся с места и снял уже надоевший мне со временем пиджак. Комната достаточно прогрелась, и в одной рубашке было тепло. Я повернулся и взглянул, как от тепла камина разомлел Киллерман. Он был укутан в своё тоненькое пальтишко, а его шею прикрывал худой, но крупной вязки темно-зеленый шарф. Лицо было бледное с розовыми румянцем. — К слову, ночевать мы останемся здесь, на втором этаже есть свободная спальня. Она ваша. — Мы останемся здесь? — вдруг уточнил Эрнест, он напрягся и приподнялся на месте. — Да. Завтра у нас много дел, а тратить каждый день несколько часов на дорогу до работы и обратно — излишняя роскошь, — объяснил я, расхаживая по комнате и собирая фотографии преступников в одну общую папку. — Почему вы не предупредили? — Я только сейчас распланировал завтрашний день и раньше просто не мог сказать. Простите, — ответил я, неожиданно для себя заметил, как Эрнест словно застыл на месте. Его лицо вдруг показалось мне взволнованным, а в глазах, готов поклясться, я увидел какой-то страх. Но я не мог понять, что же такого случилось с ним от моих слов? Почему же ему столь страшно оставаться ночевать здесь? И единственным логичным продолжением было то, что Эрнест, может, подозревал меня в непристойном поведении. Что оставшись с ним наедине, я каким-либо образом стану домогаться его. Но после недавнего нашего разговора, который помог нам поставить все точки над и, мы оба были уверены в мнениях друг друга. Я бы не посмел вести себя столь мерзким образом по отношению к нему. Он был не просто привлекательным телом. А человеком! Он был душой, личностью, характером, он был живым человеком, в котором билось ледяное и когда-то напуганное сердце. С недавних пор я прекратил воспринимать его только с точки зрения физического вождения. Он стал для меня чем-то бóльшим… Эрнест поднялся с софы и, поправив шарф, подошёл ко мне, скрестив руки за спиной. Я в недоумении взглянул в него. — Виктор, могу попросить вас об одном? — с какой-то несвойственной ему застенчивостью в бархатистом голосе пролепетал он. — Конечно. Что угодно, — мягко ответил я, убрав остатки листов в папку. — Сегодня я оставил Кани с вашими дочками, они были очень добры к нему, чесали его, играли с ним. А он очень любит детей, и я не хотел мучить его нашими долгими поездками… Я не знал, что мы не вернёмся. Можете помочь мне забрать его? — рассказал Эрнест. Сначала я испугался за собственных дочерей, которых Киллерман оставил с огромным псом. А после вспомнил, что уже не раз видел, как они проявляли к нему неизгладимый интерес. Да и сам Кани был всегда исключительно спокойным и, по словам Эрнеста, детей любил. Я задумался ненадолго. — Сейчас уже слишком поздно… Мой водитель давно дома с семьёй. — Я могу поехать сам, возьму попутку… — Нет, Эрнест! Пожалуйста, не напоминайте мне об этом варварском способе передвижения, — запротестовал я. — Но он мне нужен, — отведя взгляд в сторону, скромно сказал он. — Я позвоню водителю и попрошу его на рассвете забрать Кани. Завтра рано утром ваш пёс будет здесь. Хорошо? — предложил я, но Эрнест в одночасье посмотрел на меня своими круглыми и необычайно грустными глазами. Он смотрел и молчал. А я даже и не знал, что ещё могу сделать в этой ситуации, ведь данный расклад явно вводил его в волнение. — Эрнест, не сочтите за любопытство, но… Почему вы так нуждаетесь в нём? — осторожно спросил я. — Мне нужно знать, что с ним всё хорошо, — поверхностно ответил он, я заметил, что он был удивлен моим вопросом. — Почему? — Вы сочтёте меня сумасшедшим, — отмахнулся он и, скрестив руки у груди, недовольно нахмурился. — Эрнест, вы и так сумасшедший… — он вскинул брови, и я уточнил, — в хорошем смысле, я имею в виду. Киллерман вдруг поник. Я чувствовал то, с какой тяжестью он борется между жаждой рассказать и страхом, «молчать», «не доверять». — Мне кажется… что в нём есть что-то от души моего покойного брата. — Почему вы так думаете? — осторожно спросил я. Бог мой, да я никогда и ни с кем не был так терпелив и аккуратен, как с ним. Никогда я с такой осторожностью и пониманием не относился ни к одному человеку. — Калеб спас меня от пожара, не позволив с другими детьми пойти к мельнице, когда я был ребёнком. А Кани… Кани я встретил после смерти брата, он не дал мне ступить на мину. Он почувствовал беду… Так же, как когда-то почувствовал её Калеб… И я подумал, что… Наверное, это сумасшествие — слышать такое от противника различных религий, но я действительно подумал, что он встретился мне, чтобы оберегать меня, когда Калеб уже не мог этого делать. Рассказал он сквозь ком в горле. Между нами повисло молчание. Но я абсолютно точно в этой истории понимал Эрнеста. Я был на его стороне, и мне его логика была весьма понятной. После стольких лет, когда его оберегал родной брат, самым страшным для него было остаться одному на произвол судьбы. Поэтому когда по случайному стечению обстоятельств Кани спас его, Эрнест увидел в этом знак. Знак, доказывающий, что он должен жить дальше. Из этого мне было ясно одно: Эрнест — человек, не способный жить без заботы, поддержки и любви другого человека. И судя по всему, единственным человеком, который дарил ему всё это, за всю его жизнь был только Калеб. — Всё в порядке… Я бы подумал точно так же, как и вы… — понимающе сказал я, присев на диван. — А вот с животными у вас действительно особые отношения, — между прочим сказал я, чтобы как-то перевести тему. — Они несут в этом мире не меньше важности, чем мы. Думаю, им нужно больше уважения и заботы. Ведь мы только гости на Земле. А животные были здесь до нас, они — часть природы, и мы должны относиться к ним бережно и скромно. — Признаюсь… впервые слышу такую теорию. Но она удивительно точна с точки зрения гуманизма. Мы не должны разрушать дом, в который пришли гостями, — поддержал я Эрнеста в его мнении. И вновь поразился, как столь миролюбивый человек мог быть на войне. — К слову о гостях. Как хозяин дома, в котором вы ночуете, я обеспокоен тем, что вам трудно уснуть без пса. Почему? — Он всегда ложится у моих ног… Это дарит мне чувство дома, тепла… — Что ж, я могу… — Не надо, — встрепенувшись, перебил меня Эрнест, сразу поняв, куда я клоню. Я рассмеялся. На его лице всегда была гримаса какого-то сдержанного удивления и смущения, когда я говорил что-то подобное. И мне это безумно нравилось. — Хорошо, хорошо. Давайте тогда, чтобы вам хорошо спалось, я позвоню домой и узнаю, как там ваш пёс, а после прочитаю вам на ночь наискучнейшую книгу в мире. Согласны? — быстренько предложил я, и он даже опешил. — …Спасибо, — тихо сказал он. Эрнест буквально на минуту покинул меня, дабы сходить в коридор, там он повесил своё пальто в шкаф и снял шарф. А я в это время открыл бар и достал себе бутылочку красного сухого вина. — Кстати. Мне уже звонил Пьер и сказал, что завтра завезёт нам портрет того, кого вы ему описали. Если меня уже не будет дома, примите его за меня. Стоило мне заговорить про Пьера, как Эрнест заметно прислушался, будто я заговорил о чём-то исключительно интересном. Либо он увидел бутылку вина. — Вы, кажется, хорошо знаете Пьера? — облокотившись на дверной проём и расстегнув манжеты, уточнил он. — Да, достаточно. Я знал его, когда он ещё был простым криминалистом, — кивнул я. — Тогда скажите: почему ваш брат засмеялся, когда Пьер трижды спросил меня, не психиатр ли я? А потом заявил, что хотел бы такого психиатра, как я, — на последних словах Эрнеста я уже хихикал, и он, тут же заметив это, указал на меня пальцем, чуть ли не подпрыгнув на месте, воскликнул: — Вот! Вот! И у него было такое же идиотское выражение лица! Я знал, что Эрнесту жутко не понравится мой ответ, тем не менее я должен был сказать ему правду. — У Пьера… пунктик на психиатрах, — мягко сказал я, наливая себе вино. — Он жуткий ипохондрик, все время уверен, что с головой у него неладно. Ходит по врачам. И с каждым у него складываются… отношения, скажем так, не совсем профессиональные. — Что вы хотите сказать? — вопросительно нахмурился молодой человек. И вот только когда в моей голове появилась весьма нейтральная её версия, я повернулся к нему и сказал: — Эрнест… он спит со своими психиатрами. В эту же секунду глаза Киллермана заметно округлились. Он открыл рот, чтобы вымолвить хоть что-то, но сам же запутался в собственных мыслях. И единственное, что смог сказать мне абсолютно возмущённым тоном, было: — И как мне не пить?!
