Часть 8. Ревность
17 января 2026 г., 13:24
Pov author:
Мансарда, украшенная диковинными растениями и плетёной мебелью, была тихой, и лишь дождь негромко постукивал по стеклу. Катрин сидела у окна, обхватив ладонями чашку чая, который давно остыл. Мари — хозяйка дома, устроилась напротив, нервно постукивала пальцами по столу.
— Ох, Мари… я и не знаю, что мне делать, — вздохнула она, проведя пальцами по виску. — Он так отдалился за этот год… Мы никогда прежде не были такими… такими…
— Чужими? — подняв глаза на подругу, подсказала Мари. А Катрин тяжело выдохнула, будто признавая вслух то, чего избегала.
Катрин приехала в гости к своей единственной подруге с печальной новостью. Она вот уже несколько недель мучилась от мысли о том, что в её отношениях с Виктором что-то изменилось. Она хотела попросить у подруги совета, ведь та была в браке вот уже двадцать лет, а Катрин только одиннадцать. Она всегда доверяла мнению Мари.
— Это случается со многими парами, — пожав плечами, сказала Мари. — Всё начинается с малого. Прошлые совместные увлечения — приелись, разговоры на одни и те же темы — наскучили, а традиция прогуливаться вместе перед сном — осточертела. И вот в какой-то момент вы начинаете заниматься каждый своей жизнью. Вместо того, чтобы жить эту жизнь вместе. Я помню как это было у нас с Уильямом...
— Правда? — искренне удивилась Катрин.
Мари кивнула, отставляя чашку в сторону, а Катрин подалась вперёд, с тревогой в голосе спрашивая:
— И… как же вы спасли брак?
Мари скрестила руки, будто собираясь с мыслями. Она недолго подумала, покручивая прядку волос в правой руке, и сказала:
— Я внесла перемены в нашу совместную жизнь. Постепенно, понемногу. Начала предлагать новое, в быту и особенно… — она слегка вскинула брови и прищурилась, но не отвела взгляд, — в постели. Мужчины ведь как мальчишки, они любят изменения, особенно развратные. Их любая остренькая обновочка оживляет… Вот что Виктору больше всего нравится в постели?
Лицо Катрин вспыхнуло краской, и она отпрянула.
— Мари! Как можно обсуждать такие вещи?!
Катрин лишь подняла брови, она была по привычному спокойной и уверенной.
— Разве стеснение важнее брака? — мягко покачала головой Мари.
Катрин тихо задумалась, но, естественно, она понимала, что на этот вопрос есть лишь один верный ответ — ничто не может быть важнее семьи.
— Он… очень нежный. Всегда. Никогда не груб. Даже кажется робким, — тихо призналась Катрин, вспоминая редкие моменты близости со своим супругом.
Мари чуть улыбнулась — тепло, но с каплей сочувствия к подруге.
— Так позволь ему раскрыться. Тебе просто не хватает развязности, стервозности в постели, чтобы он мог обуздать тебя.
— Это супружеское ложе, а не верховая езда с трюками, — между прочим подметила Катрин. Голос её казался увереннее прежнего, но её подруга знала, что волнение в ней не утихло.
— А должно быть наоборот. Постель— место для искренних желаний, какими бы они ни были. Это место для честности и безумия. А не для скромности и покладистости…
Картин сжала платок пальцами. Внешне лишь немного взволнованная, а в душе она боролась сама с собой ради спасения брака.
— И что же мне делать теперь…
Мари посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом, будто видела подругу насквозь. Но ничуть не осуждала.
— Господи, Катрин… — улыбнувшись, покачала головой. — Теперь ясно, почему он отдалился. Одиннадцать лет… слишком мирного и спокойного секса. Не каждый мужчина вынесет такую тишину.
— А если… ему это не так уж важно? — немного обиженно произнесла Катрин. Мари поморщилась от глупости этой мысли.
— Важно. Для каждого мужчины близость — одна из основ. Так распорядилась природа. — Мари положила ладонь на руку Катрин и с пониманием взглянула на неё. — Мы больше склонны к чувствам. Они — к телесности. И чтобы был баланс… приходится учиться быть смелыми друг для друга.
Катрин подняла глаза, тревожные, но внимательные. Она боялась, не знала, что делать, ведь любила Виктора и потерять его не хотела бы никогда в жизни.
Мари знала это. А потому глубоко вдохнула, будто собираясь начать серьёзный разговор. Она была полна решимости помочь подруге.
— Вот что я тебе посоветую, дорогая…
***
Чтобы вы понимали, насколько паршиво я чувствовал себя на следующее утро, — довожу до вашего сведения: я пытался удовлетворить литературные запросы этого капризника до двух часов ночи. Он пошёл спать около двенадцати. Я пришёл к нему с несколькими книгами и уже через пять минут слушал, как он рассуждает о бесполезности всей этой литературы. Тогда я взял то, что ему действительно по душе — медицинские книги. И когда я начал читать, сразу понял: Киллерман даже не собирается спать. Пока я не дочитал бы до конца тома. До часу ночи этот привереда перебивал меня после каждого абзаца — каждого! — чтобы порассуждать на тему, которую я едва успевал объяснить. В какой-то момент я почувствовал, что он доведёт меня до ручки, если хоть ещё раз скажет: «Нет, дайте я объясню». И тогда я решил: плевать, как и когда он уснёт, мне нужно, чтобы он выспался. Но ещё больше мне нужно было выспаться самому. Я достал тяжёлую артиллерию. Наплевав на его недовольные возгласы и сокрушительные комментарии насчёт романов, я вытащил один из них и начал читать. Не поверите — Киллерман уснул через семь минут. А всё потому что он не мог так же уверенно и высокопарно разглагольствовать о романтических отношениях, как о медицине. Мне удалось прочитать всего пару страниц, а он уже спал. Выходя из его комнаты ночью, я всерьёз подумал, что у меня дёргаются оба глаза. На утро он был свеж и бодр, несмотря на то, что поспал всего восемь часов, в то время как обычно дрых до обеда. А я выглядел как сонный кот. Даже за утренним чаем я клевал носом, а газета в моей руке то и дело норовила упасть. Эрнест сидел за обеденным столом напротив меня и пил свой утренний, до ужаса крепкий кофе. С того дня, когда он прекратил пить алкоголь, я заметил, что кофе стал для него лучшим другом. Я даже заприметил, что перед выходом из дома Киллерман клал в карман пальто горсточку кофейных зёрен, чтобы в нужный момент отвлечься от мыслей про спиртное. — Что вы уставились на меня? — спросил он, даже не подняв на меня глаз. — Эрнест, вы исчадье ада, — немного погодя ответил я, знающий, что Киллерман прекрасно понимал моё гиблое состояние, но не удосужился даже поинтересоваться им. Ни грамма сочувствия. — Приятно начинать утро с комплиментов, — удовлетворительно сощурившись, ответил он. — Это не комплимент. Я вас оскорбил. — У вас не получилось. Адом вы меня не оскорбите и не напугаете, — посмотрев на меня, сказал он, отпивая немного кофе, а я не понял полноты картины его слов и нахмурился. — Почему? — Там все сами боятся того дня, когда я приду, — совершенно серьёзно ответил мне Эрнест, и между нами повисла лёгкая тишина. Я готов был подписаться под его словами. — Я могу их понять, — кивнул я, вернувшись к чтению утренней газеты. Раздался звонок в дверь. — Ох, половина одиннадцатого… Какой кретин встаёт так рано? — недовольно буркнул я и пошёл открывать дверь. — Вы… — в след фыркнул Эрнест, а я и не обратил внимания, уже привыкнув к этому брюзге. Открыв дверь, я удивлённо вскинул брови: — Пьер? — будто не поверив своим глазам, сказал я, а он мигом вошёл внутрь. Я был удивлён, хотя бы потому что Пьер обычно приходил по делу только в послеобеденное время, а не с утра. — Доброе утро, Виктор, — сказал он, я закрыл дверь и вернулся в гостиную, где Пьер уже успел найти Эрнеста. Пьер был в прекрасном расположении духа. — Здравствуйте, не психиатр. — Здравствуйте, — немного напряжённо сказал Эрнест. — Виктор, — развернувшись на каблуках, Пьер резко протянул мне тонкую папку. — Вот готовый фотопортрет. — Спасибо, Пьер. Но необязательно было так рано утром приносить его, — забрав папку, немного сонно сказал я. — Я хотел увидеть мистера Киллермана. — Зачем? — хором спросили мы с Эрнестом. Что я, что он обомлели от заявления Пьера. Мне уже не хотелось смеяться. — Хочу запомнить вас получше… — сказал он, уставившись на Эрнеста, который так и застыл с кружкой в руке и ошарашенным, но сдержанным выражением лица. Я понимал негодование Киллермана, не каждый день ему столько симпатии выказывают. Но в отличие от меня — а я бы радовался и наслаждался вниманием, — Эрнест был очень сдержан и смущён подобным. Знаете, я уже не раз подмечал одну маленькую особенность Эрнеста. Когда кто-то проявлял к нему добродушие или что-то подобное — он терялся. И от этого осознания мне было больно. Ведь в моём представлении человек, который не знал, как реагировать на проявление доброты, симпатии и любви, наверное, никогда в жизни с этим не сталкивался достаточно. Я видел, насколько не доверительно он относится к тем, кто проявляет к нему это. Он ждал подвоха. Он готов был обороняться. Ему было страшно… Я видел это. — Эм… Пьер, ты никуда не торопишься? — между прочим отвлёк я Пьера, и тот резко вздрогнул. — Тороплюсь! Точно! Тороплюсь! — воскликнул он, сорвавшись с места, а я только и успел окликнуть его: — А куда? — У меня встреча с моим психиатром, — крикнул он в ответ и захлопнул дверь. Я повернулся к Эрнесту, сверкая ехидной улыбочкой, в то время как он был злее некуда. — Не смейте ржать… — сквозь зубы недовольно предупредил меня Эрнест, а я уже широко улыбался, чем выбешивал его. — Кажется, вы — самая желанная его фантазия, — хихикнул я. — Не смейте! — Не могу его осуждать. Вы и моя самая желанная фантазия. — Я попал в дурдом, — схватившись за голову, пробурчал он, облокотившись локтями на стол. — Эрнест, а почему вы от меня так не шарахаетесь, как от него? — рассматривая фоторобот нападавшего, я еле сдержал улыбку от того, насколько же точно Пьер изобразил нашего преступника. Он мастер своего дела. — Потому что вы на временном обете воздержания. Вы мне не угрожаете своим половым бешенством, — откинувшись на спинку стула, фыркнул он. — Зря вы так думаете, — усмехнулся я и, подойдя ближе, облокотился о стол прямо перед ним, азартно сказал: — Волка стоит бояться, когда он голоден, а не сыт. — Вы — пудель, — отрезал он, и я в очередной раз обломался, даже не успев хоть немного позаигрывать с ним. — Ладно, хватит миловаться… Нам нужно разделиться. Здесь пятьсот двадцать семь листов, мы делим их на двоих. — Пятьсот двадцать семь на два не поделишь, — сказал Эрнест, наблюдая, как я раскладываю по столу фотографии. — Я беру большую часть, а вы меньшую, и мы сравниваем наш фоторобот со всеми фото преступников. Похожих на него откладываем в правую сторону, остальных в левую. — Мне обязательно в этом участвовать? — равнодушно следя за моими руками, спросил Эрнест. — Вчера вы отобрали у меня пару часов сна. Поэтому теперь и я отбираю у вас пару часов из жизни, чтобы вы помогли мне. Я присел напротив Эрнеста и принялся перебирать фотографии, сравнивая их с фотороботом. На моё удивление с его стороны была тишина. Он не начал возмущаться, спорить или просто ради веселья разбрасываться язвительными комментариями. Только отнёс на кухню свою кружку с кофе, налил себе стакан воды и, вернувшись, приступил к делу. Я не поверил своим глазам. Откуда такое молчаливое смирение? — Так просто согласитесь? Даже не станете спорить? — уточнил я, недоверчиво покосившись в его сторону, но Эрнест даже не отреагировал на мои слова, будто бы не услышал их. — Наверное, солнце выйдет, — хмыкнул я и вновь уткнулся в фотографии. — Будете выкаблучиваться — я Пьеру скажу, что у вас психиатрическое образование, — почти угрожающе предупредил меня Эрнест. И я замолк. От греха подальше. Мы с ним просматривали фотографии несколько часов подряд — молча, не советуясь, не отвлекаясь на пустые разговоры. Я знал, что ему по сей день наплевать на убитых чиновников: я видел это в нём слишком отчётливо и прекрасно понимал, что за людей он их не считает, как бы чудовищно это ни звучало из уст медика. И всё же он помогал мне, но я был уверен, что делал он это не ради чиновников, а ради своего развития как специалиста. Иногда я ловил себя на странной, почти нелепой благодарности за то, что он вообще остаётся рядом. Будь Эрнест более радикальным, более злым, он бы собрал вещи и исчез в первые же дни. Но он оставался. Наше расследование не было долгим, однако за это время мы успели притереться друг к другу. И, как я и предполагал, с трезвым Эрнестом было куда тяжелее. Сложнее договориться, почти невозможно понять, ещё труднее — выдержать его болезненное состояние. Он был скрытным, угрюмым, постоянно напряжённым, словно носил в себе боль от свежей утраты кого-то любимого. Настоящий Эрнест оказался куда более хрупким, чем тот, кем он становился будучи пьяным. Трезвым он был мягче, осторожнее, почти пуглив. А пьяным — собранным, холодным, прямо-таки пуленепробиваемым. И всё же он держался. Придерживался обета трезвости с упрямством, которое вызывало во мне раздражение и уважение одновременно. Я, признаться, не верил, что он отнесётся к нашему спору всерьёз, но за всё это время не заметил ни намёка на срыв. Я и сам старался держать слово, хотя с каждым днём это давалось мне всё тяжелее. И не только потому, что я привык к постоянной активной половой жизни. Просто рядом со мной был Киллерман. Предмет моего обожания и восхищения. Его присутствия хватало, чтобы тело предавало меня быстрее, чем разум успевал вмешаться. Это было почти издевательством. Пока мы перебирали фотографии, я то и дело ловил себя на том, что смотрю вовсе не туда. Я не мог сосредоточиться. Мне хотелось смотреть на него — и только на него. На то, как ровно он дышит, иногда морща нос, как иногда, задумавшись, проводит языком по сухим губам. Как машинально почёсывает мочку уха, будто сам не замечает этого жеста. Как наклоняется ближе к столу, и тогда я слишком остро ощущаю его присутствие — тепло, запах, напряжение в воздухе между нами. Я одёргивал себя снова и снова. Безрезультатно. Эрнест почувствовал это раньше, чем я успел взять себя в руки. Он закончил с просмотром фото быстрее меня и почти поспешно поднялся. И уходил не оглянувшись, не сказав ни слова, словно мой взгляд был для него физически ощутим. После этого дело действительно пошло быстрее. На столе у меня осталось всего две фотографии — практически одинаковые, словно отражения в мутном зеркале. Оба лица совпадали с фотороботом, составленным Пьером, до пугающей точности. Дальше всё требовало холодной головы. Мне нужно было узнать об этих людях всё. Нужно было ехать в участок к инспектору. Я заглянул на кухню за Эрнестом — он стоял там, спиной ко мне, явно прячась от моего внимания. На мгновение я задержался в дверях, давая себе лишнюю секунду, прежде чем заговорить. Вместе мы направились в полицейский участок. Флетчер встретил нас укоризненным взглядом. Его всё ещё раздражала вчерашняя потасовка, но я нашёл выход из ситуации с пропавшими уликами. Несмотря на его недовольство, он помог и, свежим взглядом посмотрев на фото, сразу отметил очевидное: одна фотография точь-в-точь повторяла лицо с фоторобота. Второй подозреваемый отпал. Теперь он был один. Фантастика, азарт во мне так и кипел. — Зовут вашего похитителя улик Ландри Бломро, — бросив на стол потрёпанную папку, заявил Флетчер. Я присел за стол напротив инспектора. Эрнест же остался стоять у двери облокотившись о стену, словно оставаясь лишь наблюдателем, а не участником. На моё удивление сегодня инспектор не обратил на него особого внимания, даже вежливо поприветствовал, как и сам Киллерман. — Он эмигрировал из Люксембурга в Бирмингем в начале тридцатых. Там уже в юношестве успел отличиться, не только перед блюстителями закона, но и перед криминальными группировками. Он украл у них небольшую партию морфия и продал на стороне, набив свой карман. Из-за чего вынужден был бежать из города. Где-то года четыре он бегал из города в город. А в начале сорок пятого обосновался в Лондоне и уже здесь, наученный старыми ошибками, стал самым заядлым, но так и не пойманным вором. Его имя не раз фигурировало в делах о крупных кражах. Неудивительно, что ему сошла с рук кража даже в полицейском участке. — Увлекательная биография. Но лучше скажи, где он вообще ошивается? — просматривая его дело, спросил я. — Ох, тебе это не понравится, — усмехнулся Флетчер. — Конечно, это не официальные данные, лишь слухи. — Это официальные слухи. Они порой правдивее официальных данных, — подметил я и в ожидании ответа уставился на Флетчера. — Он частый гость заведения на Брикстоне. — Черт, — напряженно сказал я. Вот с кем с кем, а видеться с этим человеком мне бы не хотелось примерно никогда больше. — Я говорил, что ты не будешь в восторге… Могу дать тебе его номер. — Спасибо, у меня есть. Лучше бы предложил связаться с ним вместо меня. — Нет, уж увольте. Я с этим безбожником ничего общего не хочу иметь… Ах. Кстати, Виктор. Я собрал для тебя всё, что нашёл о… Начал было говорить Флетчер, но я резко перебил его. Эрнесту незачем было знать, что я попросил его собрать мне всю информацию на Калеба. — Инспектор, для начала нужно разобраться с нашим воришкой, а потом всё остальное. — Ох. Хорошо, — он немного опешил, но после, взглянув на Эрнеста за моей спиной, видимо, всё понял, — отдам в следующий раз. Мы немного посидели в тишине, пока я размышлял о том, куда же деть Эрнеста. Ехать ему со мной к тому человеку, о котором мы говорили с Флетчером, было бы исключительно опасно. С одной стороны, я понимал, что всё же могу его защитить. И одновременно с этим знал: всегда есть люди сильнее и могущественнее нас самих. Не хотел бы я с таким ссориться. — Ты не против, если Эрнест останется в отделении, пока я съезжу по делам? — вдруг спросил я у инспектора. Но тот не успел и рта открыть, как за спиной послышалось твёрдое: — Вопрос не по адресу. Я поеду с вами. — Попробовать стоило… — понимающе кивнул я. — Простите, Эрнест… Может, дождетесь меня у Эдгара дома? — Сомнительная идея. Хотя чего ещё было ожидать от вас, — усмехнулся он на моё глупое предложение. Ехать от полицейского участка до моей квартиры было достаточно долго. Да и Эрнест, подозреваю, не согласился бы меня ждать там. Из его тона я уже понял, что он настроен более чем упёрто. В целом, взять его с собой можно было бы, но только при условии, если он будет выглядеть абсолютно невзрачно. Настолько невзрачно, что от одного его вида хотелось бы вызвать полицию или… Хм… Неотложку. Точно! Мой взгляд зацепился за лежащую на комоде Флетчера медицинскую маску. И меня осенило. — Флетчер? Вам это не нужно? — уточнил я, указав на маску. — А, это. Нет, — отмахнулся он. — Пару недель назад моя жена приболела, всучила мне эту маску, чтобы я её на работе носил и якобы не распространял бациллы. — Но вы её не надевали, она в упаковке, — сказал я. — Да, не надевал, — кивнул инспектор, переглянувшись с Эрнестом непонятными взглядами. — Замечательно. Эрнест, назовите мне самые смертоносные инфекционные заболевания, передающиеся по воздуху. — Эм… Оспа, туберкулёз, корь, лёгочная чума или, может, дифтерия, — немного неуверенно произнёс он, совершенно не понимая, зачем я всё это спрашиваю. — Отлично… — бросив упаковку от маски в мусорку, я подошёл к Киллерману, который отпрянул от стены. — Что вы… — удивлённо начал Эрнест, но я быстро надел на него маску и начал снимать шарф. — Да что вы трогаете меня?! Я стянул с вешалки чёрный шарф Флетчера, который тут же поднялся с места. — Эй, это… — Вечером верну! — предупредил я его, и он замолк. Чёрный цвет добавлял болезненности виду Эрнеста. На удивление он даже не сопротивлялся. И когда я наконец-то отпрянул от него, чтобы взглянуть на взъерошенного, словно сонный воробушек, болезненного юношу, то оказался удовлетворен своей работой. Он выглядел достаточно болезненно. А серые синяки под глазами так вообще делали из него идеального пациента инфекционного отделения. Ну, или психиатрического. — Идеально! Если спросят, говорите, что у вас корь. — Вы что, в маразм впали? Ни за что!***
Ехать нам было недолго, но когда мы прибыли в точку назначения в районе Брикстон, то на улице уже начало смеркаться. Потихоньку Лондон окутывала зима, темнело рано, по улицам бегал ледяной ветер, на стёклах виднелись узоры от мороза, а щеки то и дело пощипывало. Мы вышли из машины и зашли внутрь высокого здания, окружённого дорогими бутиками и ресторанами, жизнь здесь кипела. Несмотря на лютый мороз, народу на узковатой улице, вымощенной брусчаткой, было много. Я поздоровался с портье и охранниками, естественно, представился, и только после этого мы прошли внутрь. Несмотря на то, что Эрнест выглядел порядком иначе, нежели основной контингент этого заведения, его пропустили. Ведь он был со мной. Честно признаться, он и не выглядел как изрядно бедный человек, а всё потому что был очень аккуратным и ухоженным. Идеально ровного кроя пальто, без каких-либо явных следов носки, классические брюки и ботинки с тяжёлыми квадратными носами, которые блестели от чистоты. В глаза бросалась только белая медицинская маска, пшенично-рыжая макушка и его светлые небесные очи. Бог мой, даже в таком скромном виде он привлекал меня как никто. Тяжёлая дверь закрылась за нашими спинами с глухим звуком, и вместе с ним на нас навалилась плотная, вязкая атмосфера. Внутри было темно не по-настоящему, а намеренно. Свет здесь не освещал, а ласкал поверхности: тёплый, янтарный, он стекал по стенам, цеплялся за бархатные портьеры, за лакированное дерево перил, за отполированные до зеркального блеска столешницы. Лампы под абажурами с бахромой отбрасывали тени, которые жили собственной жизнью — медленно двигались, скользили по потолку, удлиняли фигуры, делали лица мягче и одновременно развратнее. Воздух был тяжёлым. Он пах духами — сладкими, пряными, иногда слишком резкими, — табачным дымом, алкоголем и чем-то ещё, более тёплым и влажным, человеческим. Этот запах обволакивал, лип к коже, проникал в лёгкие, и от него хотелось либо сделать глубокий вдох, либо вовсе перестать дышать. Где-то в глубине заведения играла музыка, не громкая, но навязчивая. Она не имела начала и конца, будто существовала всегда. Поверх музыки смех — ленивый, рассыпчатый, иногда слишком громкий; шёпот, который не предназначался для чужих ушей; скрип ступеней и мягкий шорох ткани. Стены были обиты тёмным деревом и бордовым бархатом, кое-где зеркала в тяжёлых рамах. Они отражали происходящее кусками: плечо, бедро, чьё-то лицо, чей-то затылок. Зеркала не давали целой картины, лишь намёки. Мебель стояла низкая, широкая, вызывающе удобная: диваны с проваленными подушками, кресла, в которых хотелось утонуть, столики с пятнами от бокалов. Всё здесь было рассчитано на то, чтобы человек задержался, расслабился, позволил телу взять верх над разумом. Люди двигались медленно, уверенно, как существа, привыкшие к этому пространству. Обнажённая кожа мелькала повсюду — плечи, спины, шеи, ноги. Ничего не скрывалось и ничего не навязывалось: нагота здесь была такой же естественной, как свет или воздух. Кто-то проходил мимо, легко касаясь чужой руки или бедра, и это не воспринималось как вторжение — скорее как форма приветствия. Голоса звучали близко. Слишком близко. Иногда казалось, что говорят прямо у уха, хотя рядом никого не было. Смех щекотал кожу, дыхание чужих людей ощущалось физически, почти ощутимо. Это место не кричало развратом — оно соблазнительно шептало о нём. Медленно, терпеливо, настойчиво. Оно обещало безопасность без морали, близость без обязательств, удовольствие без последствий. И именно поэтому было опасным. Здесь легко было забыть, кто ты и зачем пришёл. Но я прекрасно помнил. — Подождите меня одну секунду, — сказал я негромко Эрнесту на ушко. Не дожидаясь ответа, я двинулся вперёд. Эрнест остался стоять на месте, практически при входе. Я видел краем глаза, как он замер, будто его внезапно выбросило в чужую реальность. Его взгляд скользнул по коридору, по лестнице, по диванам у стен. Люди проходили мимо — полуобнажённые, изнеженные и возбуждённые, не стесняясь ни взглядов, ни собственного тела. Я знал, что Эрнесту будет не по себе. Но виду он не подавал. Я подошёл к коротковолосой девушке в откровенном наряде и без лишних слов объяснил причину своего визита. Затем направился к охраннику. Несколько спокойных реплик, взгляд, который не допускал лишних вопросов. Всё заняло не больше минуты. Когда я обернулся, Эрнест всё ещё стоял там же. Он выглядел так, будто его оставили посреди сна, от которого невозможно проснуться. Плечи расслабленны, но челюсть сжата, а взгляд по-странному спокойный, но слишком внимательный. Он создавал впечатление почти бесстрастного человека, но всё же я видел его волнение: он сжал руки в замок за спиной. Одна из девушек — совсем молодая, с наглой улыбкой и большими темными глазами подошла к нему почти вплотную. Я сделал несколько шагов назад и услышал сладкий, тоненький и соблазнительный голосок. — Ты потерялся, милый? — протянула она и легко коснулась его рукава, будто проверяя, настоящий ли он. Эрнест даже не вздрогнул, не отступил. Он немного растерялся, это я заметил по его лицу. Но то, что он ей ответил, сразило меня наповал. — Эм… Мне кажется, у вас небольшой сколиоз… — невинно произнёс он. Я еле сдержал безумный хохот, рвущийся из груди. Я был без ума от Эрнеста. С самого первого дня нашего знакомства меня всегда поражала какая-то его искренняя невинность. Лицо девушки тот же час вытянулось от удивления, а и без того большие глаза стали совсем круглыми. Я оказался рядом мгновенно и без слов плавно отдёрнул его за локоть, уводя прочь, не давая ей времени на ответ. Он спокойно схватил меня за ворот рубашки и, приблизившись, взглянул мне в глаза. Ох, да, именно в тот момент я осознал, насколько же Эрнест ошарашен всем происходящим здесь. — Виктор… — голос сорвался, но он удержал его в шёпоте. — Это что, бордель?! В его глазах было всё сразу: возмущение, шок, злость. Он стиснул зубы, как человек, который не согласен, но уже понял, что выхода нет. И всё равно держался чуть ближе ко мне, чем раньше, будто это расстояние могло защитить его от чужих взглядов и чужих рук. — Правда? — театрально-глупо протянул я, оглядываясь по сторонам. — Не валяйте дурака! — возмутился он, тряхнув меня за плечи. — Вы что, совсем из ума выжили?! Нам нужно искать убийцу, а вы хотите развлечься?! — Поверьте мне, Эрнест, мы найдём его след именно здесь, и простите, что я не уточнил место наших поисков. В следующий раз я… — спокойно говорил я, аккуратно отцепляя его тонкие руки от себя. Но Киллерман не отпускал и перебил меня. — Да какого чёрта ему здесь делать?! Он убивает чиновников, а не живёт их жизнью! — Виктор, друг мой. Выглядишь подозрительно здоровым, — раздалось за моей спиной. — Ещё ничего не подхватил от своих пассий? — Помните, у вас корь, — немедленно припомнил я Киллерману. Эрнест резко отдёрнул руки. Я выпрямился, нацепил на лицо дежурную ухмылку и обернулся к этому негодяю. — Ах, Тони, а ты всё отказываешься стареть, чёртов ловелас, — сказал я, пожимая ему руку. Энтони всегда входил в помещение так, будто оно изначально принадлежало только ему. Высокий, широкий в плечах, с тяжёлым, уверенным шагом — он не оглядывался по сторонам и не искал подтверждения своему статусу. Где бы он ни был, всё вокруг подстраивалось под него, а не наоборот. Тёмно-каштановые волосы, немного отросшие с нашей последней встречи, были уложены слегка небрежно. Лицо — такое же жёсткое, с плотной щетиной, которая делала его старше, чем он, возможно, был на самом деле. К слову, я не знал, сколько вообще Тони лет, выглядел он на сорок, а может, был и старше. Взгляд — вот что настораживало сильнее всего. Светлые глаза, холодные, почти прозрачные, сурово смотрели на всех с хитростью, как у человека, который привык видеть людей насквозь и редко ошибаться в них. Он был крупным, но ниже меня, мускулистым, не показным силачом, а тем, чья сила не требует доказательств. Поверьте мне, это был бы последний человек, которого бы вы попросили доказать его силу. В нём чувствовалась стальная тяжесть, не столько физическая, сколько психологическая. Рядом с ним невольно хотелось говорить короче и осторожнее, потому что Тони производил впечатление человека, которому достаточно одного взгляда, чтобы решить, кто перед ним — союзник или бесполезное, ничего не стоящее тело. Опасность в нём не кричала, не била в колокола. Она кратко молчала. И именно поэтому от него веяло властью сильнее, чем от любого крика или угрозы. — Кто это? — заинтересованно взглянув за моё плечо, спросил он, сделав пару шагов вперёд. — Элиас Лённрот, — уверенно солгал я, заметив, как быстро Тони подметил на первый взгляд невзрачного Киллермана за моей спиной. Эрнест застыл, будто статуя, уставившись на него. — Это мой коллега по расследованию. Отличный криминалист. Реакция Эрнеста на Тони была более чем странной: в его глазах читались недоверие, удивление и страх. Он, словно добыча, застыл на месте, боясь даже пошевелиться. С Эрнестом явно было что-то не так, и в этом «не так» точно был замешан Тони. Судя по тому, насколько отстранённо он держался, я лишь подумал, что Тони его просто напугал. Но чем? — Энтони Гельфанд. Приятно познакомиться, Элиас. Тони протянул Эрнесту руку. К моему удивлению, тот никак не отреагировал — лишь продолжал пристально смотреть на него. Нет, у Тони аура, или как её часто называли — «первое впечатление» было будь здоров. Но не настолько же, чтобы Эрнест родную речь забыл. Это было уже слишком. Мне пришлось выкручиваться: такое хамство по отношению к Тони ничем хорошим не закончилось бы. — А… у него проблемы с головой. Бывает, впадает в ступор. Последствия шоковой терапии… И недавно он переболел корью. Страшная болезнь, близко не подходи, мало ли. Эрнест словно немного ожил, услышав мой голос, и в подтверждение моих слов тихо закашлялся. Но немного отпрянул от Тони, сделав скромный шаг назад. — Вот как… — с недоверием нахмурился Тони и опустил руку. — Жизнь вас совсем не щадит. Как вы себя чувствуете, сэр? Эрнест снова молчал. Смотрел то на меня, то на Тони, но сказать не мог ничего. Но по его лицу я понял одно: «Выкручивайтесь сами». Он просто бросил меня, заставив без капли его помощи урегулировать ситуацию. И как, спрашивается, я должен был выкрутиться? — Прости, Тони, он совсем плох… И нем, — добавил я, сразу как увидел странные движения руками Эрнеста. Ну, хоть идею для решения ситуации мне подал. Если бы не Тони, стоящий слишком близко ко мне, я бы выпучил глаза и беззвучно начал проклинать Киллермана. Я был поражён резкой сменой тона и масштабом собственной вынужденной импровизации. Господи, я и сам не заметил, как за считанные секунды превратил Эрнеста в немого паралитика инвалида. Какой он, к чёрту, криминалист? — Что же ты мне мозги пудришь? Вы хоть слышите меня, сэр? — несдержанно спросил Тони. Чёрт бы побрал Киллермана: в моих планах вообще не было пункта «разозлить Тони». Однако после того, как Эрнест взглянул ему в глаза и едва заметно кивнул, я вдруг увидел, как Тони заметно расслабился. — Отлично. Можете звать меня просто Тони. Приятно познакомиться. Я был в шоке от того, сколько терпения и спокойствия он проявлял по отношению к Эрнесту. Это было совершенно не свойственно Тони. Эрнест недоверчиво посмотрел на него, затем перевёл взгляд на меня. Я незаметно указал глазами на руку Тони — и только тогда Эрнест медленно, робко пожал её. После этого жеста Тони стал казаться ещё мягче, чем прежде. Всё шло не по плану. Голову переполняли вопросы. И главными претендентами на срочный ответ были: почему Тони вёл себя так… неузнаваемо? И что творит Эрнест? Я знал этого человека, и такое поведение было для него абсолютно нехарактерно. Поверьте мне на слово, он был высокомерным, грубым, резким, жестоким и абсолютно аморальным человеком. Ни о каком терпении или прощении глупостей не могло идти и речи. Клянусь. Тони отпустил руку Эрнеста и пошёл на второй этаж, я направился за ним и тихонько пихнул Эрнеста в плечо, чтобы и он не отставал. — Элиас, прошу, подожди нас немного за дверью, — попросил я Эрнеста, проходя в светлый кабинет Тони. — Что же ты выгоняешь его. Раз он нем, наверняка любит читать. Ведь чтение заменяет устное общение, верно, Элиас? — до тошноты учтиво спросил он у Эрнеста, который так и держал с Тони дистанцию в виде меня. Киллерман кивнул. — Вы можете подождать нас на моей веранде, — произнес он, указывая на застеклённую веранду в дали его просторного кабинета, украшенного всяческими дорогостоящими диковинами. На веранде было весьма свободно, горели лампы мягкого освещения, и уже из кабинета можно было увидеть массивный книжный стеллаж, который олицетворял гордость своего коллекционера. — Там, на стеллаже — богатая коллекция литературы, в том числе редкие издания поэзии. Эрнест прошёл в глубь помещения вместе с нами и неожиданно спокойно посмотрел на Тони, а затем повернул голову ко мне. Его выразительные глаза будто искали во мне стороннее подтверждение в безопасности этой затеи. — Конечно, думаю, Элиасу это придётся по душе, — утвердительно кивнул я, состряпав заинтересованную гримасу. Тони нужно было выказывать не только уважение, но и восхищение, как к нему, так и к его вещам. Мне было необходимо, чтобы Эрнест слышал то, о чём мы с ним будем говорить. Ведь если бы речь зашла непосредственно о нём, вся маска немого инвалида просто рухнула бы. Готов поклясться, Киллерман бы открыл рот и начал возмущаться как никогда. Оставить его на веранде в окружении книг казалось безопасной идеей. В первую очередь для меня. — Прошу, приходите… — указав на дверь, сказал Тони, но Эрнест остался стоять, будто привязанный к месту. Волнение сжирало его, словно невидимые щупальца, и он не знал, стоит ли делать следующий шаг. Необходимость в принятии решения заставила Эрнеста повернуть голову в мою сторону и вопросительно взглянуть на меня. — Всё хорошо, иди. Я увижу тебя, — уверенно ответил я, и тогда он со спокойной, насколько это возможно, душой вышел на веранду. — Какой послушный, — закрыв за ним дверь, удовлетворенно заметил Тони, его голос напомнил мне злостное шипение змеи. У меня по спине пробежал холодок от этих слов. Не в сторону Эрнеста, нет, таких слов не должно было звучать в его адрес. Это было отвратительно. Но я промолчал. Мы с Тони расположились за чайным столом, он — на роскошном зелёном диване с вышивкой, я — на не менее шикарном кресле в цвет дивана. — Выкладывай, о чём ты хотел поговорить? — прикурив, спросил он со всей серьёзностью. — Хотел попросить тебя об одном одолжении. Ты знаешь, я в долгу не останусь. — Передо мной никто не может остаться в долгу, Виктор. Все платят, — с легкой усмешкой произнес Тони, его губы скривились в самодовольной улыбке. — Да, ты даже с бедняков три шкуры сдерёшь. В прямом смысле, — сказал я, иронично усмехнувшись. — Талант не пропьёшь, — улыбнулся Тони. Маразм не вылечишь, подумал я, но вместо этого сказал: — Это точно… Твой талант может очень пригодиться мне в одном дельце. — Виктор, Виктор… Ты прекрасно знаешь мои правила. Я не работаю с полицией, — произнес он, имея явное преимущество передо мной. Но сам Тони прекрасно знал, что я не простой детектив, у нас были общие знакомые, порой общие клиенты. И мы знали всех как одного. У нас не было причин для вражды, мы с ним сотрудничали уже пару раз и тоже ввиду моих расследований. Он, конечно, обращался за моей помощью, но лишь единожды. И я ради того, чтобы зарекомендоваться перед ним как человек надёжный, естественно, рискнул и подсобил ему. Потому он мне тоже никогда не отказывал. А познакомились мы и вовсе, когда я по глупости воспользовался услугами его заведения. Клянусь, я ещё долго буду проклинать тот день, когда попал в список его клиентов. — Неужели ты такого мнения обо мне? — усмехнулся я. — Ты же прекрасно знаешь, что не будешь иметь дело с полицией, Тони. Я частный детектив, и с этим делом ко мне обратилась далеко не полиция, — я говорил спокойно и размеренно, но по мне было видно, насколько я настойчив. — Мы с тобой по рукам и ногам связаны одними и теми же людьми… — Вот как… — его тон стал немного настороженным. — Да. И с прискорбием могу намекнуть, что ещё годик такой свистопляски, и большая часть твоих клиентов будет покойниками. А с них особо не заработаешь. — Я бы нашёл способ, — произнёс Тони, и в его голосе я услышал больную уверенность. Вот за это я его и ненавидел. Он считал, что способен на всё, что его никто не может контролировать, и это было правдой. — Не сомневаюсь, — ответил я, чувствуя, что аргументы начинают срабатывать. — Сразу скажу, я не буду просить тебя о списке этих людей, тем более, что знаю — ты мне его не дашь. — Верно. Его секреты уйдут вместе со мной в могилу, — Тони говорил с твердостью, которая выдавала в нём решимость. — Я понимаю, Тони. Мне нужен только один ответ на один поставленный мной вопрос. — И, конечно же, он касается списка, — очевидно произнёс он. — Абсолютно верно, — расслабленно кивнул я. — Что ж… Ты не лишён дара убеждения. Один вопрос — и одно одолжение, — поставил он уже привычное нам условие. — Правила? — Задавай любые вопросы, кроме личных, — произнёс Тони, сжимая губы в тонкую линию. — Столько лет, а ты всё ещё скрываешь свою личную жизнь… — В нашем мире только так: нет подробностей личной жизни — нет шантажа. Нет шантажа — нет угрозы. Наконец-то хоть что-то верное он сказал. — У меня есть одно правило касательно одолжения… Одолжение не должно касаться «его», — выдвинул я своё требование. Я видел, как Тони смотрел на Эрнеста, я всё понимал, и перестраховаться на всякий случай было бы неплохо… Я должен был обеспечить Эрнесту безопасность. — Ах… По живому режешь, — посмеялся он и, обернувшись, взглянул на Эрнеста за стеклом, который стоял практически неподвижно, держа в руках книгу. — Люблю рыженьких. — Тони. Я уверен, и без него тебе есть о чём попросить меня, — напомнил я ему, прекрасно зная об одной его слабой стороне в виде главного прокурора нашего города. С ним Тони был в поразительно ужасающих отношениях, они враждовали уже не первый год из-за когда-то убитого по вине Тони отца этого самого прокурора. У него было много дел насчёт Тони, шаг влево, шаг вправо — и он начнёт расследование. Однако у меня с этим прокурором всё было более чем гладко. Мы были почти друзьями. — Ты хорошо меня знаешь, — задумавшись, протянул он. — По рукам… Я достал из-за пазухи фотографию подозреваемого и протянул её Тони. — В списке пользователей хотя бы одного из твоих заведений когда-нибудь появлялся вот этот человек? Он фотографию в руки не взял, но лишь взглянул на неё, и левый уголок его губ слегка дёрнулся вверх. Он знал этого человека. — Да, я знаю его. Ландри, бывает, захаживает. — Мне нужно поговорить с работницами, которые его обслуживали, — убрав фотографию обратно, сказал я. — Конечно. Но не даю гарантий, что они расскажут о нём тебе. — Почему? — нахмурив брови, уточнил я. — Он яростный любитель жестокого секса: наручники, верёвки, цепи, огонь, насилие. Не каждая девушка соглашалась обслуживать его, многие отказывались. А некоторые даже мне пожаловались, что он чуть было не удушил их. — И естественно, ты поступил по справедливости, — искренне предположил я во избежание лишнего вопроса. Я считал их. Мне, честно признаться, подобные любовные утехи были совсем непонятны. Хотелось копнуть поглубже, узнав мнение Тони. — Уволил, — холодно сказал он. — Их тело — товар. За него платят хорошие деньги и с ним вольны делать что захотят. А если они вдруг перестали это понимать, значит, пора на свободу, которой им так не хватает. Тони объяснял мне это с такой леденящей душу жестокостью, что я невольно сжал челюсти. — Бывают и случаи, когда смерть становится свободой, — намекнул я на летальный исход подобных утех. — Такое скорее исключение, а не правило, — повёл он плечами, понимая, о чëм я. — Но тогда клиент платит ту сумму, которую я назначу за убитого работника плюс компенсация за ущерб репутации моего заведения. — И он, конечно же, заплатит любые деньги, — понимающе добавил я. — Два… В этот раз два вопроса, Виктор… Что-то ты изрядно постарался, — усмехаясь, подметил он, и вцепившись в меня взглядом, с ноткой азарта спросил. — Из-за него? — Надоело быть кому-то должным. Но тебе два одолжения я всё же уступлю, — поднявшись с места, дружелюбно улыбнулся я. — Я оставлю их на десерт… К слову, о сладком. Сколько Элиасу лет? — Тридцать, — сухо ответил я, мысленно обложив Тони всеми оскорблениями, какие помню: от интеллигентных до грязной брани. — Ох… Виктор. Мне нельзя врать, — улыбаясь, предупредил он меня. — Я не вру. На вид двадцать, по документам тридцать, а сквернословит как пятидесятилетний, — столь же сдержанно, но твёрдо сказал я. — Не хочешь делиться, значит. — Нам нечего делить с тобой, Тони, — поправив пальто, напомнил я ему о границах, которые нарушать не стоит. — Мы оба при своём. Так и останется. Я подошёл к веранде и, открыв дверь, позвал Эрнеста. — Элиас? Нам пора, — он от неожиданности вздрогнул и уронил книгу на пол, как будто бы я в неподходящий момент выдернул его из глубочайших размышлений. Он поторопился за мной на выход, я попрощался с Тони. А Эрнест додумался помахать ему рукой, за которую я его мгновенно схватил и повёл на выход. Как вы можете понять, языка жестов он не знал и действовал наугад. Импровизатор чёртов. Выйдя из этого злачного места, мне заметно полегчало. На улице, мне казалось, было холоднее, чем когда мы приехали сюда. Воздух сухой, колющий, будто сам город хотел, чтобы мы побыстрее ушли отсюда и забыли взгляд Тони, задержавшийся на Эрнесте чуть дольше, чем ему было дозволено. Эрнест натянул воротник пальто повыше, уткнулся в шарф и шёл рядом, молча, чуть сутулясь от пронзительного ветра. Я тоже молчал. Не смотрел на него. Только краем глаза поглядывал за плечо, проверяя, не слишком ли он отстаёт. Шли мы так минуту. Две. Три. Мне обычно хватало считанных секунд для того, чтобы оценить ситуацию и заговорить. Но сейчас я не находил ни одного слова, которое не прозвучало бы глупо или, того хуже, грубо. Мне до ужаса был противен сам факт того, что Тони заинтересовался в моём дорогом друге. Я изначально знал, что не стоит брать с собой Эрнеста в столь шокирующее для него место, но я понимал, что этот упрямейший в мире человек ни за что не согласится с моим мнением. У меня не было над ним контроля, я не мог даже предугадать его действий и мыслей. Тони был грязным типом. Даже я со своими часто ветхими моральными принципами противился с ним работать. Но случались моменты, когда связаться с ним было необходимостью. Он, черт возьми, владел таким количеством информации, что уже на одной только услуге о неразглашении заработал состояние. Я прекрасно знал про силу его влияния в этом городе. Но также знал, что сам не уступлю ему. Про его пункт на рыжеволосых я не знал. Как и про манию на молодых людей до тридцати. Мне оставалось надеяться, что Тони отпугнёт возраст Эрнеста и его вымышленное имя, по которому он не сможет найти моего милого юношу. Наконец я выдохнул: — Всё в порядке? Эрнест наконец-то снял маску и повёл плечами. — Эм… Да. А что? — ответил мой друг, но сразу заметил: слишком быстро, слишком резко. Я понял, что не всё в порядке. Что-то случилось, он был слишком тих после встречи с Тони. — Я подумал, что вы испугались, поэтому устроили целую театральную постановку. Вы даже немым притворились, — беззлобно сказал я. — Мне показалось его лицо и голос знакомыми, словно я видел его когда-то. Но не могу вспомнить… Да и произвёл он впечатление пренеприятнейшего человека, — немного задумавшись, неуверенно признался Киллерман. — Ох, я очень надеюсь, что вам просто показалось. Но первое впечатление у вас о нём верное, — согласился я. — Это самый отвратительный человек, которого мне доводилось знать, а знал я многих. Я старался удержать себя от подробностей, чтобы не напугать ими Эрнеста. Он внимательно посмотрел на меня и медленно кивнул, будто соглашаясь не спорить. — Подробности отложим на потом, — отмахнулся Эрнест, не готовый к разговору. Мы продолжали идти. Лёгкий шум машин, ледяной ветер, потемневшие улицы Лондона. Наше с ним горячее дыхание, которое слетало с уст комками пара. Он был молчаливым и продрогшим, а я злым хуже некуда, но злился на себя и Тони. Я хотел сказать: «Он заинтересовался вами». Хотел сказать: «От него не уйдёшь, если он вцепиться в вас». Хотел сказать: «Меня выводит из себя лишь один его взгляд в вашу сторону». Но я ничего не сказал. Я не имел права нагромождать и без того часто волнительного Эрнеста собственными переживаниями. Более того — я не имел права ревновать. Однако это ядовитое чувство я испытывал. И признаюсь честно, его я считал совершенно несправедливым по отношению к Эрнесту. Поскольку его вины в том, какое отношение к нему выказывал Тони, не было никакой. В этой ситуации вина была целиком и полностью на мне за то, что я взял его с собой. А Тони… Тут и говорить нечего. Сегодняшняя утренняя ситуация с Пьером меня просто позабавила. Я знал, Пьер — человек лёгкий, даже добрый, он ничего плохого Эрнесту не сделает, и я воспринимал его пошлые намёки даже с весельем. А вот Тони в глубине души я и сам боялся. Мы остановились у перекрёстка, пока я вспоминал, в какой стороне нужная мне швейная мастерская. Лампочки в витринах дрожали от ветра, он покачивал двери уже закрывающихся бутиков. Эрнест заметил мой излишне сдержанный и нарочито спокойный тон, прищурился. — Виктор? — позвал он меня. — Вы какой-то… странный. — Просто устал, — выдохнул я. Мой ответ прозвучал честно — и в то же время подозрительно холодно. Я знал это. Эрнест, похоже, тоже. Мы перешли улицу, и я чуть замедлил шаг, чтобы идти в одном темпе с Эрнестом. Я сделал это не задумываясь. Подстраиваться под него мне нравилось, это никогда не являлось чем-то сложным или неприятным. Я был только рад. — Эрнест… Прошу, не встречайтесь с Тони один на один, — вдруг сказал я, стараясь сделать голос максимально деловым. — Никогда. Даже если он будет звучать… дружелюбно. Эрнест поднял на меня осуждающий взгляд. — Думаете, я в здравом уме и трезвой памяти самостоятельно суну ногу в крокодилью пасть? — в его голосе не было и тени сомнения. Только твёрдая уверенность. Он был недоволен моим предупреждением, словно для него эти слова изначально были очевидными. От этого ревностный узел в моей груди потихоньку расслаблялся. — Он бы не внушил доверия даже полностью слепому бедолаге… К слову, о полностью слепых: вы хоть раз видели, чтобы я покорно слушался того, о чём вы меня просите? — между прочим подметил он. И снова — эта теплая, едва заметная волна облегчения. Нелепая, но такая нужная. И такая сильная, что мне пришлось отвернуться, чтобы он не заметил, с каким облегчением я выдохнул. Мы подошли к нужному месту. Я уже взялся за ручку двери, но остановился и всё-таки тихо добавил: — Вы правы… Но всё же. Если он вдруг свяжется с вами — скажите мне. Эрнест замер на месте и своими ясными и непривычно наивными глазами уставился на меня. — Зачем? — спустя несколько долгих секунд уточнил он. — Я его и сам послать смогу, с этим у меня проблем нет. Вам ли не знать. — Лучше это сделаю я. Мне он не так страшен, как вам… Я прошу вас не своевольничать не потому, что хочу контролировать. Вы моему контролю не поддаётесь абсолютно, и я с этим смирился, но я не хочу, чтобы вы пострадали, — сказал я и уже взялся за ручку двери, чтобы зайти, как услышал Эрнеста. Он тихим и удивительно боязливым голосом спросил: — Вы беспокоитесь? Я спокойно повернулся к нему и, не скрывая нежности, взглянув на него, признался: — Да. Я очень беспокоюсь о вас. Я же уже говорил. Вы мне нравитесь, вы дороги мне… Он промолчал. Смотрел на меня удивленными глазами, и даже его губы были чуть приоткрыты от неожиданности. Мы зашли внутрь. Ателье встретило нас теплом, запахом ткани и кожи, ударившим прямо в лицо. Эрнест вынул руки из карманов и потёр свои и без того красные щёки. Он выглядел очаровательно, как нахохлившийся птенчик. И в тепле немного оживившись, спросил: — Ателье? Что вам здесь нужно? — Кое-что важное, — задумчиво сказал я, рассматривая поразительно красивых цветов ткани на прилавке. — Ох, Виктор, я ждал вас! Как ваши дела? Всё ли хорошо у супруги, деток? — с улыбкой встретил нас Бобби. Он был портным, у которого я часто делал заказы на пошив одежды для себя и семьи. — Да, Бобби, всё отлично, мои девочки под Рождество затеяли заехать к тебе. Будь готов, — улыбнувшись, рассказал я, и Бобби, тоже улыбнувшись, поблагодарил меня за такое доверие с моей стороны. Но я не стал растягивать наш разговор. Лишь спросил. — Всё готово? — Конечно, сэр, всё сделано в лучшем виде! Сейчас всё принесу, — сказал он и скрылся за красной ширмой. Я обратил своё внимание на Эрнеста, стоящего позади меня, и заметил, с каким интересом он рассматривал ателье. Будто бы никогда и не был в таком месте. — Оу, сэр, я боюсь, оно вам не подойдёт по размеру, да и коротковато будет, — на глаз прикинул Бобби. А я, довольный изделием, поглядел на идеальное, прямого кроя пальто из тёплой прочной ткани. — Это не для меня, — улыбнувшись портному, я взял пальто и повернулся к Эрнесту, спокойно сказав. — Снимайте. — Что, простите? — удивлённо уточнил он. — Снимайте пальто, — повторил я, но Киллерман недовольно нахмурился и схватился руками за своё лёгкое пальтишко. Всем своим видом говоря: «я не сниму его». — Эрнест, либо снимаете сами, либо его снимаю я. Мне хватило сделать всего один шаг вперёд, как Киллерман тут же начал снимать тоненькое и слишком короткое для зимы пальто. Он с подозрением посмотрел на меня, я подошёл ближе, протянув новое пальто на плечиках. Эрнест робко взял пальто, и его рука чуть дрогнула. Оно было достаточно тяжёлым и тёплым, особенно после той подергайки, которую он носил ранее. Он осторожно снял пальто с плечиков, отложил их в сторону, и наконец-то надел пальто на себя. На сердце сразу стало как-то по-особенному тепло после того, как я увидел, что пальто идеально подходило Эрнесту. Я не знал точных мерок Киллермана. А поэтому в один день с утра пораньше, когда он ещё десятый сон видел, взял его пальто с вешалки и отвёз Бобби. Через несколько часов, разобравшись с личными делами, я забрал его и вернул обратно на вешалку. Будто ничего и не было. Я даже не сомневался в Бобби, но конечный результат его работы даже меня приятно удивил. Пальто было прямым, с крупными пуговицами и не особо длинным. В длинном пальто Эрнест бы сразу потерял несколько сантиметров в росте. А учитывая, что роста он был небольшого, то даже эти несколько сантиметров сделали бы из него пигмея. У этого пальто был идеальная для него длина: чуть ниже колена. Цвет ткани я выбирал очень внимательно, исходя из гардероба Эрнеста. У него было достаточно много серых и коричневых вещей. В тандем к серо-коричневой жилетке, надетой поверх белой рубашки, и в брюках под цвет жилетки чёрное пальто вписалось бы идеально. Сегодня, конечно, на нём были чёрные брюки и серо-зелёный тонкий свитер. Но даже так чёрное пальто смотрелось прекрасно. — Ох, как влитое. Вам очень подходит, сэр. Вы смотритесь в нём очень элегантно. Позвольте я помогу вам, — сказали Бобби, выбегая из-за прилавка, он аккуратно обернул вокруг шеи Эрнеста тёплый большой шарф, небесно-голубого цвета. Шарф прекрасно подчёркивал его светлые глаза. Когда Бобби поправлял на нём шарф, Эрнест едва заметно вздрогнул. Я снова убедился в том, насколько он насторожен к чужим прикосновениям. В этот момент я, признаться, сам хотел попросить Бобби не трогать его, но отдёрнул себя. Не сейчас. Сейчас ситуация была максимально безопасной и спокойной, наверное, Эрнест так отреагировал рефлекторно. Я просто хотел, чтобы ему было тепло. Не больше и не меньше. В какой-то момент это стало для меня важнее всего остального. Я боялся, что он простудится, что исчезнет, что сломается где-то между сегодняшним вечером и завтрашним утром. Мне самому было холодно, когда я видел, в чём Киллерман выходит на улицу в такую стужу. Я понимал, что он может принять это пальто за очередную попытку приблизиться к нему в романтическом смысле, но это было не так. Я не хотел говорить о чувствах, ведь уже понял, что эти разговоры очень смущали Эрнеста. Слова о чувствах были для него сильным откровением, на которое он пока ещё не был готов со мной. Я сам боялся напугать его. Я хотел, чтобы он просто не мёрз. Это была забота — единственная форма близости, на которую я решился и которой я надеялся не напугать и не оскорбить Эрнеста. И когда я увидел, как он растерянно смотрит на себя, как будто не верит, что это для него, я понял — я хочу всегда заботиться о нём. Ведь я уже привязался. Не внезапно и не бурно, а тихо, невинно и почти незаметно для самого себя. Я сделал это без намерения, без расчёта на что-то большее, но упрямо и всерьёз. В тот момент мне стало ясно: мы давно вышли за рамки простой симпатии. И, пожалуй, именно тогда я впервые трепетно испугался — потому что понял, как много для меня значит, чтобы он просто был в тепле. — Это мне? — круглыми глазами уставившись на меня, спросил Эрнест, который не мог поверить в то, что я оказался столь небезразличен. Я только кивнул. — Зачем? — В своём тоненьком пальто вы подхватите воспаление лёгких и отойдете в мир иной издеваться над чертями в котле, — съязвил я и, достав из-за пазухи деньги, положил их на прилавок Бобби. Я знал, что язвительностью могу разбавить столь чувственный и сокровенный для наших с ним отношений момент. — И что? — приподняв одну бровь, спросил он. — Я хочу, чтобы вы издевались только надо мной, — мягко улыбнувшись, ответил я. — Вы и сами с этим хорошо справляетесь, — буркнул Эрнест, выходя на улицу, а я последовал за ним и заметил нечто… Он не захлопнул передо мной дверь. Он придержал её для меня… — Хоть бы раз что-то приятное сказали. — Виктор, если вы считаете, что это пальто растопит моё сердце и я неожиданно стану более снисходителен к вашей симпатии, то вы идиот. — Да, это очень приятные слова… Я знаю вас куда лучше, чем вы думаете. И вы не тот человек, на которого бы сработал такой трюк, поэтому и размениваться на подобные глупости я бы не стал. Мне просто нужно, чтобы вы были в тепле и не заболели. На этом всё… — отмахнулся я, опровергнув его догадку. Я не собирался менять его мнение о себе с помощью каких-то подарков, я о такой глупости даже не думал. Он не был призом, который я хочу заполучить, он был простым человеком, который дорог моему сердцу. Его хотелось согреть. Эрнест неожиданно для меня притих, он скромно, почти незаметно отвёл глаза, но время от времени украдкой смотрел на меня, словно обдумывая сказанное. Эрнест был человеком очень чувствительным и душевно тонким. С первого взгляда этого не заметишь, но это было правдой, и я знал это наверняка. Я понимал, что и мой поступок, и мои слова, произнесённые осторожно, взвешенно, без давления, повлияют на его отношение ко мне и обязательно оставят свой след. Но, если быть честным, меня в целом устраивало то, как Эрнест ко мне относился. Он не отвергал меня, не ненавидел, не смотрел на меня как на больного или уродливого человека. Он просто позволил мне быть рядом с ним тем, кем я был. Я даже думал, что Эрнест был настолько чутким и проницательным человеком, что он увидел, насколько тяжела моя судьба. Он увидел, как я скрываю свою истинную натуру, как живу чужой жизнью и как обыденно отыгрываю роль, данную мне обществом. Иногда, когда он смотрел на меня, я видел не то наигранное раздражение и пренебрежение, каким он награждал меня чаще всего, а грусть… Возможно, поэтому он не стал отрицать меня как личность, и этот, казалось бы, простой жест показал мне, насколько он добр и человечен. И именно на эту доброту мне хотелось отвечать тем же.***
Pov author: Эрнест молча вышел на веранду, с которой открывался захватывающий вид на город. С высоты мансарды улицы казались аккуратными, почти игрушечными: крыши — выверенными до геометрической точности, фасады — вычищенными, а вечерний свет мягко ложился на камень, окрашивая всё вокруг тёплым, обманчиво спокойным золотом. Он замер на месте, не решаясь сделать ни шага дальше, будто само пространство было не радо его присутствию. Мансарда была красивой, с тёплым освещением, и всё же она чем-то отталкивала Эрнеста, словно выгоняла его прочь. Этот день оказался для него куда большим испытанием, чем он был готов признать. В целом, всё складывалось терпимо, ровно до того момента, как он настоял ехать сюда вместе с Виктором. Во-первых, Эрнест и представить не мог, что их путь приведёт в публичный дом. А во-вторых, он совершенно не был готов к встрече с человеком настолько неприятным, что слово «противный» звучало бы почти ласково по отношению к нему. Тони. Одного этого имени было достаточно, чтобы внутри всё сжалось, а тело замерло от страха. Он выбил Эрнеста из равновесия, вверг в странный, липкий ступор. Его лицо, глаза, ухмылка — всё казалось пугающе знакомым, будто вынырнувшим из глубин памяти. Эрнест был уверен: он уже видел этого человека раньше. Но где? Когда? При каких обстоятельствах? Он не находил ответа, и это пугало сильнее всего. Последние семь лет он почти не жил социальной жизнью, избегал людей, сводил общение к необходимому минимуму. И всё же этот человек будто вытянул из него какое-то неизвестное воспоминание, которого он сам не знал. Пока Эрнест мучительно прокручивал эти сомнения в голове, они успели подняться этажом выше — и там он остался один. Виктор остался с Тони. Это стало для Киллермана настоящим стрессом. Он слишком привык опираться на Виктора, особенно в местах, где всё было чужим и непонятным: где он не знал, как себя вести, что говорить и что думать. Эрнест давно отвык от сложной, многослойной социальной жизни, и после возвращения в Лондон ему приходилось буквально учиться всему заново. И именно Виктор — тихо, настойчиво — вытаскивал его обратно в мир. Не бросал на растерзание жестокому миру. А осторожно вёл вперёд, оберегая. Он невольно вспомнил тот вечер, когда Виктор уговорил его выйти «в свет». Вечер, после которого Эрнест узнал о его гомосексуальности. Теперь ему всё чаще казалось, что тот выход был неслучаен. Возможно, Виктор хотел, чтобы он наконец заметил знаки внимания — те самые, которые Эрнест упрямо списывал на собственное разыгравшееся воображение. И если это действительно было так, то цель была достигнута. Не то чтобы рядом с Виктором ему было спокойно. Нет. Но в этой обстановке он был единственным ориентиром, благодаря которому Эрнест понимал что делать, говорить и думать. Виктор знал, как держаться в этом обществе. А сам Эрнест чувствовал себя рядом с ним слепым котёнком, выброшенным в чужой, опасно соблазнительный мир. Они ведь посещали не те места, где он мог быть уверенным, знающим, сильным. Здесь ему оставалось только одно — довериться Виктору и следовать за ним по пятам. И это доверие пугало его почти так же сильно, как роскошь и холод этой мансарды. Пространство мансарды было залито светом — не резким, а тёплым, продуманным, будто каждая лампа знала своё место и свою задачу. Дорогая мебель, тёмное дерево, бархат, цветное стекло, металл. Всё говорило о вкусе владельца этого места, всё кричало о деньгах и статусе. Ни одной случайной детали. Ни одного предмета, который оказался бы не подходящим под статус своего владельца. Это пугало. Эрнест поймал себя на том, что дышит поверхностно, слово намеренно пытаясь быть незаметным здесь. Зайдя сюда, он словно оказался безвольным телом, будто бы всё здесь контролировало его личность, а он сам был пустым местом. Воздух казался плотным, как будто его здесь было меньше, чем нужно. Эрнест сделал шаг вперёд — и тут же почувствовал, как пространство будто сжимается вокруг него, медленно, незаметно, но настойчиво. Мансарда не принимала его. Она была чужой, холодной и угрюмой. Что-то Эрнесту здесь не нравилось, но он не понимал, что конкретно. Высокие потолки не давали ощущения свободы — напротив, они давили, подчёркивая его уязвимость. Открытые балки над головой напоминали рёбра огромного древнего величественного создания, внутри которого он оказался не по собственной воле. Большие окна не спасали: за ними был мир, но здесь, внутри, царила изолированная тишина, густая и тяжёлая. Он провёл взглядом по стенам и вдруг понял, что нигде не видит следов беспорядка, жизни, неосторожности. Ни брошенной книги, ни смятой ткани, ни забытых вещей. Всё выглядело так, будто хозяин мансарды никогда не позволял себе слабостей. И никогда — другим. Мысль о Тони возникла сама собой, навязчиво и неприятно. Мансарда была его продолжением — такой же роскошной, сдержанной, безупречной и оттого пугающей. Здесь не кричали, не угрожали, не давили напрямую. Здесь просто давали понять: ты здесь гость, и ты под наблюдением. Эрнест сглотнул и отвёл взгляд, чувствуя, как по спине медленно пробегает холод. Ему было не по себе. Но он старался держаться достойно. Юноша сделал шаг в сторону шикарного книжного стеллажа, и сердце забилось быстрее. В этой мансарде всё было слишком — слишком дорого, слишком выверено, слишком правильно. И от этого становилось страшно. Эрнест ещё немного осмотрелся и всё же решил уделить своё внимание здешней литературе, в эксклюзивности которой его заверил сам Тони. Пусть этот человек и пугал Киллермана, он хотел отвлечься от собственных склизких чувств на литературу. Обычно это всегда получалось. Книжный стеллаж занимал почти всю стену под скатом крыши. Тёмное дерево, тяжёлое и дорогого оттенка, казалось слишком основательным для мансарды, будто его устанавливали с расчётом на вечность. Книги стояли плотно, без зазоров, выстроенные не по размеру и не по цвету, а по какому-то внутреннему, не сразу читаемому принципу. Это была поэзия. Французская. Английская. Итальянская. Немного немецкой. Несколько испанских томов. Знакомые имена чередовались с неизвестными, издания были разными — от роскошных, в кожаных переплётах, до скромных, явно переживших не одного владельца, возможно, коллекционных. Ни философии. Ни медицины. Ни прозы. Ничего лишнего. Только поэты. Имена многих из них оказались знакомы Эрнесту. Нет, сам он поэзию не любил. Не просто не любил, более того — он её даже не особо понимал. Поэзию любил Калеб — и Эрнест запомнил это на всю жизнь. Всё детство, пока Калеб доставал для него медицинскую литературу, младший брат замечал: у старшего не было никакого интереса ни к медицине, ни вообще к научным книгам. Даже когда юный Эрнест без умолку трещал по поводу медицины, Калеб лишь покорно слушал его. Но разговор поддержать не мог практически никогда. Эрнест видел, как Калеб тянулся к совершенно иным текстам — чувственным, трепетным, книгам о любви, доверии, дружбе, боли и утрате. В этом Калеб разбирался куда лучше него. Калеб никогда не любил ни медицинскую, ни философскую, ни тем более научную литературу. Эрнест помнит, с каким лицом брат каждый раз пытался прочитать что-то научное. Калеб терпеть не мог рассуждения «о смысле жизни», выстроенные в сухие, правильные абзацы. Его раздражали учебники, схемы, доказательства, формулы, всё, что требовало холодной логики и подчинения педантичной научной структуре. Эрнест был человеком с холодным и расчётливым разумом. А Калеб — человеком, в сердце которого бушевал пожар, он был чувственным, ярким и искренним. Возможно, поэтому поэзия была ему понятнее. Он мог часами читать стихи вслух. Ради этого весьма неплохо выучил французский. И мог зачитываться строками, которые Эрнесту казались избыточными или слишком эмоциональными. Калеб верил, что именно в поэзии спрятана правда о человеке — не в фактах, не в науке, не в аккуратно выстроенных теориях, а в боли, любви, страхе и нежности, названных своими именами… Эрнест нахмурился. Он вдруг занервничал пуще прежнего. Обычно любые мелочи, напоминающие о брате, вводили его в состояние грусти и апатии, но не сейчас. В сложившейся ситуации он, напротив, был взволнован и насторожен. Поэзия требовала тишины души и уязвимости сердца, а Тони казался человеком, у которого не было ни того, ни другого. Он попытался убедить себя, что едкое чувство, рождённое воспоминаниями о погибшем брате, — всего лишь случайность. Калеб не мог быть единственным человеком, интересующимся поэзией; Эрнест это понимал. Возможно, и сам Тони любил стихи, особенно французских поэтов. Но молодой человек не верил в то, что такой кадр, как Тони, мог бы понимать подобную поэзию, а главное чувствовать её. Но его тревожило другое: на этих полках стояли до боли знакомые имена — поэты, чьё творчество Калеб когда-то любил особенно сильно. Эрнест провёл пальцами по корешкам, читая имена про себя, и внезапно остановился. Один из томов был слегка выдвинут, совсем чуть сильнее остальных, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза. Эрнест осторожно взял книгу. Андре Шенье, сборник стихов. Французская поэзия. Старинное издание, бумага тонкая, слегка пожелтевшая, повидавшая время, увидевшая не одну жизнь. Книга была явно не для антуража, как многие другие в стеллаже, её же открывали слишком часто. Но раньше, сейчас же она покрылась толстым слоем пыли, который остался на пальцах. Эрнест раскрыл её нежно и аккуратно, слишком уважительно. Он немного пролистал её и медленно остановился, наткнувшись на строчку, перечёркнутую резким, сердитым штрихом карандаша. Эрнест едва улыбнулся краешком губ от тёплых воспоминаний. Он вспомнил, как Калеб учил его относиться к книгам с уважением. Он говорил: Эрни, если уж хочется оставить заметки, но под рукой нет даже листка, то маргиналии на полях стоит делать исключительно карандашом. Но нельзя надавливать с силой на карандаш, тогда могут остаться следы и вмятины на листе. Нужно писать еле дотронувшись грифелем до листа, чтобы не осталось нежелательных следов. Каждая книга, которую мы берём в руки, с нами не навсегда. Мы должны относиться к ней бережно и аккуратно, чтобы следующий человек, который возьмёт её в руки, сделал это с благодарностью. Молодой человек медленно и запутанно читал трудные для понимания строки: «Увы! двенадцать раз лишь мне весна цвела; Мне в песнях не поют, что я сердцам мила, Что я плененных мной изменой убиваю. Но что же, подождем, — мою красу я знаю; Я знаю, у меня, во блеске молодом, Есть алые уста с их ровным жемчугом, И розы на щеках, и кудри золотые, Ресницы черные, и очи голубые…» Наверное, это было прекрасное стихотворение, жалко Эрнест этого понять не мог. В силу своего совсем иного склада ума он всегда испытывал трудности с пониманием и описанием человеческой души и чувств. Он мог составить причинно-следственную связь касательно чувств человека, даже мог понять её, но только когда это можно было сделать с точки зрения психологии как науки. На другой странице, чуть ниже, он заметил мягкие заметки на полях. Надпись короткая, неровная, но очень красивая, буквы словно плавно расплылись по поверхности листа. Каждая буковка была написана немного торопливо, но оттого она была не менее лёгкой и идеально плавной. Эрнест недоверчиво нахмурился, этот почерк был до боли знаком ему. Он перевернул страницу — и увидел ещё. И ещё. Поля были исписаны: где-то одно слово, где-то фраза, где-то знак вопроса, выведенный резко, но не грубо. «Притворство». «Слабо об утрате». «Красиво и пусто». «Здесь он врёт себе». Это не были аккуратные литературные пометки. Это был спор. Почти яростный. Диалог с текстом, в котором читатель видел совсем иной смысл по сравнению с тем, что в него закладывал изначально сам поэт. Эти маргиналии на полях были чувствами, мимолетными мыслями и личным мнением читателя. Эрнест почувствовал, как внутри его груди что-то болезненно сжалось. Почерк… Эрнест знал этот почерк наизусть. Не в переносном смысле — буквально. Он мог бы узнать его среди сотен других, даже если бы буквы были выведены в спешке, даже если бы чернила поблёкли, след от карандаша выцвел, а бумага истончилась от времени. Он знал, как Калеб невесомо касался карандашом листа, когда читал, как вытягивал буквы ближе друг к другу, будто не терпел неловких пауз между словами, как избегал резкости, позволяя почерку быть только мягкими. Эрнест не мог оторвать взгляд от страниц. Ярость заметок, их прямолинейность, почти жестокая честность— это так было похоже на брата. И всё это не противоречило любви Калеба к стихам. Напротив. Он всегда спорил с поэзией так же отчаянно, как любил её. Это был не просто узнаваемый почерк — это была рука, знакомая до боли. Он пролистал дальше — быстрее, нервнее. Заметки повторялись: язвительные, точные, беспощадные и неожиданно тонкие, почти болезненно честные. «Здесь он боится». «Любовь не может быть плодом страха». «Слишком много слов, когда сказать нечего». Эрнест сжал книгу так, что побелели пальцы. Дыхание перехватило, словно горестные воспоминания о брате попали в дыхательные пути. Он не мог понять, что книга, носящая в себе почерк его брата, могла делать в столь ужасном месте. Как она затесалась среди других книг, принадлежащих этому жестокому человеку. Почерк Калеба в книге означал, что он был частью этого места, возможно, он когда-то был здесь. И от этого становилось по-настоящему страшно. Эрнест медленно закрыл книгу и поставил её обратно на полку, стараясь вернуть том ровно туда, где он стоял. Руки дрожали, хотя он пытался удержать их спокойными. Мансарда больше не казалась просто чужой. Она стала слишком личной, слишком жестокой к Эрнесту. Она скрывала в себе историю, тайны; возможно, стены этой мансарды когда-то видели Калеба. Но что он здесь делал? Зачем он мог связаться с таким человеком, как Тони? И чего ему это стоило? Когда они познакомились, при каких обстоятельствах? Почему Эрнест ничего об этом не знал? Всё своё детство и юность молодой человек думал, что поистине был близок с братом, что многое знал о нём. Они проводили много времени вместе, достаточно много разговаривали, доверяли друг другу. Он наивно полагал, что брату нечего скрывать от него. Тогда как объяснить то, что Калеб, возможно, был знаком с Тони? Эрнест отрицал версию, что эта книга могла появиться у Тони случайно или быть взятой из библиотеки: в библиотеках всегда следили за состоянием книг, и любые маргиналии на полях удалялись перед тем, как книги выставляли. Он не верил и в эти случайности. И неприятное чувство того, что Эрнест когда-то уже видел Тони и именно в его библиотеке он нашёл сборник стихов с заметками, коробило изнутри. Что-то здесь было не так. Эрнест снова осмотрел стеллаж, стараясь унять дрожь в руках и не торопиться, чтобы ничего не уронить. Он открыл ещё несколько книг — не в каждой находил заметки, но в тех, где они всё же были, слова на полях оказались написаны с тем же трепетом, что и в первой книге. Он был уверен, готов был поклясться, что это почерк Калеба. Как удостовериться в этом точно? У Эрнеста не осталось сомнений: что-то здесь было нечисто. Он не мог унять панику и волнение от осознания того, что именно здесь обнаружил след самого дорогого для него человека, того, кого утратил навсегда. Но прежде чем предпринять хоть какие-то действия и попытаться разгадать эту загадку, молодой человек заставил себя остановиться: выровнять дыхание, приглушить бурю мыслей в голове. В эту же секунду дверь за его спиной распахнулась, и Виктор громко, поспешно позвал его: — Элиас, нам пора. Киллерман вздрогнул, выронил книгу из рук. Он торопливо положил книгу на стеллаж, пытаясь скрыть волнение и испуг, но, кажется, Виктор заметил. Пусть… Пусть сейчас он уйдёт, но вскоре обещает вернуться сюда, чтобы убедиться в правдивости собственных мыслей. Уходя, Эрнест таил в себе надежду, что ему лишь показалось. Но… что, если нет?
