Беглянка

      Мир вокруг пошатнулся, в затылке запекло, и даже рана отозвалась болезненным спазмом, когда Мэйбл осторожно провела пальцем по металлическим стенкам огнестрельного оружия. Металл, не пластик — значит настоящий, тяжёлый. Ей могло показаться, что бояться больше — невозможно, что Гидеон и так сделал всё, чтобы она побаивалась. Но всё оказалось куда серьёзнее.       Она очередной раз прокрутила в голове их разговор на улице, и его слова забились в её черепной коробке громче обычного. Убить всех, её и себя — это всё не шутка, не блеф. — Сейчас же отошла от ящика, Мэйбл.       Мэйбл дёрнулась, пускай и знала, что вероятность обнаружить её за взломом ящика — велика. Её пальцы ухватились за край ящика, что-то не позволяло ей отойти от него, словно она была готова… схватить пистолет? — Зачем тебе это? — Судорожно пробормотала она.       Гидеон вздохнул, как если бы его очередной раз попросили объяснить что-то несмышлёнышу. Однако он и не рассказывал ей никогда ни о своём прошлом, ни о том, что сделал для него отец, в отличие от матери, ничего. Внезапно он понял для себя, что Мэйбл его не знает. Его настоящего. — Это пистолет моего отца.       Мэйбл не поверила. Её рука потянулась в глубь ящика и подняла пистолет. В её представлении он не был таким тяжелым, но всё же пришлось постараться, чтобы ровно направить его на Глифула.       Лицо Гидеона мгновенно преобразилось, стало разъярённым от её наглости, но напряжение отсутствовало напрочь — магазин пистолета был пуст. Он двинулся к ней, пока та спускала предохранитель и задействовала вторую руку. Он видел, как её колотило, но она ещё не знала, что все эти старания напрасны.       Гидеон остановился рядом, на вытянутую руку, чтобы дуло пистолета прижалось к его груди. — Духу-то хватит? — Спросил он, схватившись за оружие и плотнее вжав его в себя. Мэйбл испугано пискнула, но не сдвинулась ни на миллиметр. Её дыхание, — прерывистое и тихое, — стало частым и шумным, как при панических атаках. — Давай, дорогая. Стреляй.       Она не могла убить человека и выгоду, которую хотелось извлечь из этого — была всего лишь попытка напугать. Её руки стали опускаться, медленно. Гидеон воспользовался её замешательством и, разозлённый, влепил ей тяжёлую пощёчину.       Всё вокруг помутилось, словно с глаз хлынули искры, и Пайнс отшатнулась назад, спотыкаясь и падая к «излюбленным» батареям. Гидеон склонился, чтобы поднять пистолет, и шуточно направил ствол на неё. Мэйбл вжалась спиной в батареи и привычно скрестила руки, закрывая голову в страхе под громкие всхлипывания.       Она услышала щелчок, вздрогнула. А затем поняла, что Глифул смеётся, заливается издевательским гоготом, отбрасывая пистолет на диван, и наконец до неё доходит. В нём не было никаких пуль, никакой угрозы.       Щеку пекло, как и ярость, вспыхнувшую подобно спичке. Мэйбл заставила себя подняться, хватаясь за подоконник, и посмотрела вперёд, за спину Гидеона, на три разных скважины в двери коридора. Затем уже на него самого. — Это действительно пистолет моего отца. — Холодно процедил Глифул и посмотрел на папку перед тем, как взять в руки. Содрогаясь с каждым прикосновением к глянцевой обложке, он сдержанно выдохнул, на мгновение прикрывая глаза. — Здесь есть лицензия. — Но она не на твоё имя, да?       Гидеон поджал сухие губы. — Сядь.       Мэйбл не стала испытывать судьбу и медленно осела на пол, не на диван — всяко лучше, чем с ним рядом. Она осторожно поджала колени к груди и обхватила ноги руками. Растрёпанные волосы щекотали, обрамляя побледневшее лицо. — Мы с тобой скоро улетаем, далеко. Чтобы расставить всё по своим местам — я скажу тебе, что мы никогда не вернёмся. — Мэйбл приоткрыла рот, собираясь высказать ему касаемо его обещания навещать её семью, но не издала ни звука, страшась, что хотя бы дозволенную ей связь с братом он мог отобрать. Сердце болезненно стучало, а безысходность давила своей силой с каждым сказанным Гидеоном словом. — Мы поменяем нашу жизнь, как давно следовало. Я хочу жениться на тебе со всей искренностью. Хочу надеяться, что мы вернёмся хотя бы к тому, чтобы симпатизировать друг другу. Ты изменишься для меня, я изменюсь для тебя.       Он опустился на диван. Его пальцы нервно стучали по папке, а она, словно загипнотизированная, не могла оторвать от неё взгляда. Что-то подсказывало ей, что пистолет — далеко не всё, о чём ей стоило бы знать. — Квартиру в Калифорнии я выставлю на продажу. Эту же тоже либо продам, либо сдам квартирантам. — Мэйбл догадывалась, что ему тяжело продать дом, в котором он рос и в котором жил его горячо любимый отец. Для него это своего рода огромная память. — Мне не нужны твои попытки обезвредить, бежать от меня; не нужны твои высказывания в мой адрес, что я не нужен и ненавистен тебе. Мы всё вынесем за рамки нашей будущей семьи и постараемся принять друг друга. Ты не уйдёшь, а я не отпущу.       Она сглотнула ком. В груди разверзлось дрожащее, мучительное ощущение сдавленности, подводящее её к тому, чтобы она начала кричать. Но вместо истошных криков Пайнс заливала себя тихими слезами, пока ногти оставляли вмятины на её ногах. — Я ожидаю твоего смирения, потому что уже всё решено. И прежде чем мы сдвинемся с мёртвой точки — мне остаётся рассказать тебе последнее. — Он сделал акцент на папке, и её уже разрывало от нетерпения, несмотря на внутреннее разрушение. — Думаю, пришло время рассказать.

***

      Гидеону было восемнадцать и он жил с отцом.       Школа была позади, он учился в колледже и его оценки всегда были безупречно высокими.       Бад участвовал в автопромышленности и, разумеется, со временем открыл свой собственный магазин автомобилей, из-за чего финансовый заработок бил все его личные рекорды. Вместо сухих буханок хлеба — он брал хлеб дорогой производительности, и вместо дешёвых скидочных продуктов, подходящих к концу срока годности, в холодильнике стали появляться свежие продукты, вне зависимости была ли на них скидка или нет.       Жизнь налаживалась, несмотря на неполный состав семьи, но никто из них не жаловался. Между отцом и сыном, по мере взросления Гидеона, нарастали более тёплые отношения и вскоре они доверяли друг другу так, как никогда и никому за всю жизнь.       Бад был не только его отцом, но и лучшим другом. Не то чтобы Гидеон не пытался завести с кем-то дружбу в школе, а затем в колледже — просто как-то не клеилось с ними в общении. У него было навязчивое подозрение, что не каждый считал его приятелем. Скорее, странным чудилой, с которым общих тем никогда не находилось, сколько бы не старайся. Поэтому единственный, кто мог его выслушать и поддержать — его собственный отец.       У него были неоднозначные «приятели», которым он занимал в долг, и собутыльники, разделившие с ним не одну бутылку, но до дружбы дело не доходило — теперь уже по желанию самого Глифула. Иметь любые связи, даже если они не самые надёжные — не есть плохо, — так твердил отец. Иногда на подобный сброд можно скинуть любые проблемы, чтобы выйти из воды сухим.       Но он и подумать не мог, что этим сбродом однажды станет его отец. — Папа, познакомься. Джоанна, — он взял руку стройной девушки в свою и вежливо представил отцу, — моя девушка.       Её волосы были объёмными, иссиня-чёрными, струящимися по оголённым плечам, а голубые глаза смотрели с неподдельной приветливостью, пока она улыбалась с видом на ровные белые зубы. Бад встретил её радушнее, чем Глифул мог себе представить. Он прокручивал эту встречу множество раз, и в каждой его представления были с не очень приятным завершением.       Он был с Джоанной всего неделю, но чувствовал, что мог пробыть с ней всю свою жизнь.       Когда они встретились, разделив в ожидании на улице одну скамью, между ними завязался длительный разговор, в последствие которого они выпили кофе в ближайшей кофейне, продолжая обсуждать всё на свете. Она заливисто смеялась, и ему нравилось, как небрежно торчали её тёмные волосы, придавая шарма миловидному личику. Ему нравился запах её духов. Это было что-то вроде кокоса с ноткой макадамии, и хотелось, чтобы он пропах им полностью.       Ей было шестнадцать. Юная, молодая, красивая. Неудивительно, что он потерял от неё голову и старался вложить в эти отношения всего себя. Её родители были знакомы с Бадом: как выяснилось позже, пару лет назад они приобретали у него автомобиль. И всегда принимали Гидеона, как родного, будто он приходился им сыном, что не могло не делать Джоанну счастливой.       Первый месяц отношений проходил, как в сказке. До первой ревности, вызванной из-за вульгарного выреза на топе Джоанны и всего одного похотливого взгляда в её сторону от парня-официанта кафе, в котором они проводили досуг. Гидеон накричал на парня, затем на неё и со скандалом вышел прочь, не оплатив счёт. Подобные его истерики не успокоить, хотя она действительно старалась изо всех сил.       И тогда впервые схлопотала кулаком в нос. До крови, до хруста, в следствие которого её идеально ровный утончённый носик стал чуток кривым. После заживления она не могла смотреть на себя в зеркало и плакала, а Гидеон порой отпускал едкие замечания по поводу этого, пускай и был виновником.       Но Джоанна всего прощала его. С каждым месяцем она одевалась всё скромнее и скромнее, и училась не провоцировать любимого. Он хотел, чтобы она была зависима от него, потому как он сам намертво зависел от неё. Гидеон понимал, что это ненормально, но бороться с собой не собирался, поскольку отец поддерживал его в его управлении Джоанной.       Правильно, сынок, — говорил он, хлопая по плечу, — женщина должна быть покорной. А если она сопротивлялась — её ждало наказание. Иногда это был просто какой-то незначительный удар, ограничение в чём-либо, а иногда наказанием было взятие силой. Неадекватная страсть, заведённая из её слёз и дрожи, криков и бесполезных сопротивлений.       Она была подростком, слишком правильной в понятии секса, и мечтала потерять девственность только в первую брачную ночь.       Он разбивал её мечты под вырывающийся с каждым толчком животный рёв. В том месте её разрывала поистине адская острая боль, словно он собирался выскоблить все её внутренности наружу. Он не слышал ни её умоляющего голоса, ни криков, закрывая глаза от нездорового наслаждения. И резко, напоследок толкнувшись в неё несколько раз, кончил внутрь. Остановился как раз в момент, когда Джоанна начала молиться тихим шепотом.       Когда раскрылась её беременность — их родителям пришлось сойтись на том, чтобы поженить их. Они устроили скромную роспись, подписали бумаги о родительском согласии в виду их несовершеннолетия и смотрели на своих несчастных детей. Казалось, даже Гидеон был несчастен этими событиями, потому что не готов был к отцовству. Он считал, что был слишком юн для того, чтобы заботиться о ком-то, кто был слишком мал и беззащитен.       Она стала женой в почти семнадцать лет. И их совместная жизнь после этого стала кошмаром. Он избивал её, душил, толкал от стены к стене и насиловал даже на большом сроке. Джоанна не знала, как всё это не дошло до выкидыша — он контролировал, не прячет ли она таблетки, не принимает ли противозачаточные; да, он не желал быть отцом, но и убивать ребёнка, растущего в животе любимой, не намерен и ей не позволит. Если она такая правильная, значит должна понимать — это грех. Порой она специально нервничала, больше обычного, изводя себя до обмороков и давлений, но нет — стало поздно что-либо предпринимать.       Когда родился ребёнок, — мальчик, — Джоанна подумала, что всё не так плохо, и что они ещё могут быть примерной семьёй. Она привязалась к своему сыну и полюбила его — у него были такие же, как у неё, изумительно яркие голубые глаза. То, что он похож больше на неё, даже чертами лица, нежели на Глифула — грело сердце. Сыновья ведь чаще всего на матерей похожи, так?       А Гидеона в восторг это не приводило.       Он продолжал устраивать истерики, когда сын, которому нет даже месяца, громко плакал на руках Джоанны. Он обвинял её в том, что она понесла от другого. Раз ребёнок больше похож на мать — значит она вполне себе могла скинуть на него права отца, коим он, быть может, и не являлся, вынужденно женившись на ней по залёту. После лишения девственности она могла отдаться кому угодно. Если бы мальчик был похож на него, то ладно, но тут не разобрать…       К тому времени, как у него родился сын — Гидеону исполнилось девятнадцать, и он перешёл на заочное обучение. Джоанна бросила школу и посвятила свою жизнь материнству, терпя скотское отношение и крики. Успокаивалась лишь ночами, качая сына, и уверяла себя, что будет жить ради него. Он ведь ни в чём не виноват, но она знала, что ему будет трудно.       Только бы справиться.       Джоанна — не запертая в клетке птица и могла покидать квартиру. Гидеон, так и быть, сидел с сыном, а она пошла к Баду, чтобы забрать некоторые вещи мужа, за которыми тот послал её. Бад встретил её также приветливо, как обычно. Он заверял, что всё будет хорошо, говорил, что Гидеон ещё ребёнок и ему пришлось рано повзрослеть, и что все трудности вскоре минуют их семью.       На какой-то миг ей правда казалось, что Бад мог дать ей поддержку, которой она заслуживала после стольких проплаканных ночей. Но воспользовавшись моментом в тот день, он просто изнасиловал её. Толкнул на диван, задрал одно из её скромнейших платьев, порвал нижнее белье и сделал то, что давно намеревался. Сложно удержаться от молодого красивого тела, когда у самого секса не было уже несколько лет точно.       Этот день стал вторым самым страшным в её жизни. Один разрушил мечты, а второй отнял желание жить. Всё, что после этого удерживало — так это её сын. Солнышко с ясными голубыми глазами.       Бад пригрозил, что ей никто не поверит, и что если она расскажет, то поплатится за длинный язык вдвойне. Её родители до сих пор верят в их «счастливую» семью и даже не догадываются, что происходит с их дочерью на самом деле.       …       Укажешь на её место, и она не дёрнется, — Бад отдал ему пистолет с очередными жестокими наставлениями. — Достаточно припугнуть. Джоанна будет молчаливой и ласковой. Ради благополучия своего отродья она сделает всё, что прикажешь, сынок.       Таким образом он вернулся пьяный, в полном неадеквате после встречи со своими собутыльниками. Джоанна вовремя убаюкала сына и вышла в коридор, встречая мужа с опущенной головой. Молчала, цеплялась за края рубашки и кусала язык под сомкнутыми губами — боялась. Всегда боялась его, когда он выпивал. Неважно, покорна она или нет: когда он пьян — всё иначе.       Он пришёл к избитой теме измен и сходу начал кричать, размахивая руками. Соседи не раз жаловались в полицию на громкие перепалки в этой квартире, но никто так и не вмешался за последний год. — Не нужно мне указывать, как воспитывать мою жену! — Отвечал он.       Всё продолжалось раз за разом, одна и та же сцена, в которой Джоанна оправдывается и падает ему в ноги. В этот раз она была готова целовать их до потери пульса, потому что к её голове прижалось ледяное дуло пистолета.       Казалось, эти унизительные поцелуи его задобрили, и Гидеон, присвистывая и качая в руке пистолет, направился в детскую. — К-куда ты? — Испуганно спросила Джоанна, вскакивая на ноги. — Проверить мелкое отродье, которого ты называешь моим сыном. — О… он спит! — Зашипела она, коснувшись его предплечья. Гидеону не понравилось это предвзятое прикосновение, и он дёрнул локтем, из-за чего Джоанна неловко отшатнулась назад и упала на пятую точку. Она тут же подорвалась и поспешила преградить ему путь у дверного проёма в детскую.       Сердце билось тревожно и быстро.       Пока у него в руках пистолет — он и на метр не приблизится к малышу.       Глифул вцепился в густые растрёпанные волосы Джоанны и дёрнул за них, пытаясь отвести её в сторону, но девушка выставила руки по обе стороны дверного проёма, удерживая свою позицию. — Ты что, сволочь, не поняла меня? Отошла немедленно. — Брось пистолет, и тогда заходи! Нам страшно! — Ты, подлая шлюха, будешь указывать, что мне делать? Неблагодарная тварь! Я принял этого спиногрыза, женился на тебе, а ты даже пальцем не пошевелила, чтобы сделать что-то для меня! — Это твой ребёнок! — Крикнула она, резко толкая его в грудь. — Твой! Он твой!       Он спустил предохранитель и направил на неё ствол, вынуждая замереть, подобно каменной статуе. Лоб покрылся маленькими бисеринками пота, рот приоткрылся от нехватки дыхания. Дрожащий взгляд вперился в когда-то любимого человека. — Отойди, Джоанна. — Процедил он. — Не вынуждай меня.       Девушка медленно двинулась в сторону, пропуская его и судорожно вдыхая терпкий запах перегара. Гидеон склонился к кроватке, презрительно смотря на сына, и продолжал крутить пальцами пистолет. Джоанна побелела от ужаса, потому что запомнила, как Глифул спустил предохранитель. Одно неверное движение — и он выстрелит. Он может случайно попасть либо в ребёнка, либо в себя самого. А она не хотела этого.       Подкравшись, она потянула на себя Гидеона, отдаляя его от кроватки. Тот чертыхнулся и набросился на неё с криками, и их перепалка стала настоящим сражением. Разумеется, мужчина физически был сильнее её, но она верила, что хотя бы сможет отобрать оружие, чтобы всех обезопасить.       И когда Джоанна, наконец, надёжно вцепилась в пистолет — Гидеон случайно выстрелил. Пуля пробила её ладонь и вонзилась ей в живот. — Джоанна?..       Она закряхтела, накрыв здоровой рукой рану, и распахнула рот так, будто её пнули ногой в живот. Ноги её не удержали, и она тотчас повалилась на пол.       От выстрела, прозвучавшего в детской, заплакал малыш, которому едва исполнилось два месяца.       Гидеон выронил пистолет, замерев в ужасе от представшей его глазам картины, и молниеносно упал на колени к Джоанне, тряся её и умоляя не умирать. Он ощупал карманы и как назло не мог отыскать свой телефон — видно, забыл в баре. Но до того, как он взял в руки телефон Джоанны — она была уже мертва.       Вызывать скорую нет смысла. — Блять… блять, блять, блять! — Он стал бить себя по голове и выть, как умалишённый. Детский плач на фоне заставлял его виски пульсировать, и он с остервенением рванул к кроватке, упираясь в стенку руками и тряся её, чтобы сын умолк. — Заткнись, сучонок!.. Завали пасть! Не ори! — С глаз лились слёзы, он был в панике и не знал, что делать. Плач усилился, стал громче, разрывая ему сердце. Комната наполнилась запахом крови, от чего его затошнило. — Всё из-за тебя!.. — Он шлёпнул младенца по щеке, сдерживая себя от того, чтобы не ударить сильнее. — Всё случилось из-за тебя!..       Теперь он должен решить, что делать. Он должен был придумать, как избежать наказания, но так и видел себя за решёткой. Видел отца, смотрящего на него с судебной трибуны, как на разочарование всей его жизни. Он не успел окончить даже колледж! Ему девятнадцать, и он не мог сесть в тюрьму — впереди была целая жизнь…       Но раз он дошёл до такой крайности, как убийство… то он будет последователен, потому как не мог выносить этого плача.       Он задушил своего сына. Душил, пока не затихнут даже слабые похрипывания.       Гидеон поднял маленькое тельце.       Если же с Джоанной он мог что-то придумать, то с ребёнком не выйдет, а воспитывать его, даже если всё обойдётся, или скидывать на руки Бада на случай, если придётся сесть в тюрьму, он не посмеет. Поэтому лучшее, что пришло ему в голову — избавиться от него.       Он принёс его на кухню, разделал на куски и расфасовал по пакетам, глотая слёзы. Все кухонные принадлежности он начисто протёр и замочил, ровно как и пластиковую доску, на которой разделывал младенца, а затем, под покровом ночи, пришёл к помойке, к своре дворняжек, и скормил им останки двухмесячного сына.       Всё без остатка, вплоть до костей.       …       Гидеону повезло, что у Бада были уйма связей и денег. В таком маленьком городе, как Гравити Фолз, подкупить судью — как два пальца об асфальт. В больнице также — всё подстроили так, будто у Джоанны и не было детей, не было родов, иначе бы её ребёнок стоял на учёте и у него бы была своя медицинская книга с ведением болезней и сделанных прививок.       С полицией было сложнее. Убийство Джоанны было выставлено, как случайность, в ходе которой всё и случилось. Пока полицейские ходили, выясняли детали — Гидеон кусал локти от беспокойства, и зазря: в больнице сообщили, что Джоанна не вставала на учёт, и никто не подтвердил беременность. От всех бумаг наскоро избавились.       Полиция ничего не нашла даже с ордером на обыск, ничего, кроме личных вещей Джоанны. От детских вещей Бад и Гидеон избавлялись вместе всю ночь, когда последний позвонил отцу ночью в истерике и полностью изложил ситуацию. Родителям Джоанны пришлось отдать большую часть акций от бизнеса Бада, чтобы полностью замять всё. И благо они согласились.       Бад сделал всё, чтобы отмазать Гидеона, и вскоре дело закрыли.       Папка и пистолет, как главное доказательство этим зверствам, оставались под замком в отчем доме, пока Бад не скончался.       Гидеон старался жить, закрывать глаза на прошлое. Прошло два с половиной года после того случая, и он повстречал Мэйбл незадолго до Рождества.       Тогда он понял, что поменяет свою жизнь, начнёт всё с чистого листа.       Мэйбл свободна, молода и прекрасна. У неё нет детей, и они будут с этим осторожны. Он не повторит ошибку прошлого и станет счастливым. По-настоящему счастливым.

***

      К концу рассказа Мэйбл била паника. Крупная дрожь свела всё тело, и она дышала через раз, всхлипывая. Её глаза стали красными, припухли, как и лицо. Во вмятинах от ногтей образовалась кровь. Правда Гидеона стала ударом, из-за которого она полностью пересмотрела к нему своё отношение. И взгляд. Она смотрела на него теперь не как на тирана, а как на убийцу. На жестокого убийцу, который посмел после одного убийства сразу же приступить к другому.       Гидеон плакал. Он отбросил папку и подошёл к ней, рассчитывая из меньшего хотя бы на объятия, но она отстранилась.       Её зубы постукивали от животного страха и ужаса. Мэйбл прокрутила в голове тот день, когда впервые повстречала его. Когда он, такой галантный и симпатичный, предлагал ей свою помощь поздним зимним вечером. Глядя ему в глаза тогда — она даже не догадывалась, что несколько лет назад этот человек скормил собакам своего сына, убил свою жену и остался на свободе.       Она любила убийцу, спала с убийцей, слушалась убийцу. — Н-не подходи… — Выдавила Мэйбл, смотря на него снизу вверх заплаканными глазами. — Ты убийца… ты ненормальный… — Мэйбл, пожалуйста… — Всхлипнул он. — Я не собирался её убивать, это вышло случайно… Я никогда не пошёл бы против тебя с пистолетом, я… я не смог бы с этим жить… — Ты смог жить после её убийства! — С криком обвинила Мэйбл и вскочила на ватные ноги. Голова резко закружилась, сердце сжималось с каждым судорожным вздохом. — Ты разделал своего ребёнка на куски! — У меня не было выбора! — Крикнул он в ответ сдавленным басом. — Я любил её! Она была моей половинкой, моей жизнью! Но ребёнок не был моим, понимаешь? Я не жалею об этом! — Да как он мог быть не твоим? Только из-за того, что он похож на Джоанну? — Мэйбл развела руки в стороны, продолжая сквозь слова надрывно рыдать. — Как ты живёшь с этими воспоминаниями? Ты же помнишь её мёртвую на полу, помнишь куски своего ребёнка в пакетах! Что ты за чудовище?! Николь была права, тебя в психушку надо и под замок! — Николь?! — Он завёлся. Слёзы мигом пропали, и он кинулся на Мэйбл, больно тряся её, как тряпичную куклу. — Когда вы словом обмолвиться успели? Что она тебе наговорила?! — Отпусти меня! — Мэйбл дёрнулась, сопротивляясь, несмотря на боль. — Пусти! Псих и убийца, пусти! — Это ничего не поменяет! — Выкрикнул Гидеон. — Ты будешь со мной! Будешь! Будешь благодарна мне за всё! — За всё?! — Мэйбл смогла вырвать руку и потёрла её второй, чтобы облегчить спазм из-за его хватки. — Быть благодарной тебе за «всё», как была благодарна Джоанна? Что дальше, а? Тоже мне пулю в живот загонишь? Убьёшь меня? Сделаешь мне ребёнка и его тоже — порежешь на части и скормишь кому-нибудь? — Заткнись… ей богу, заткнись, Мэйбл Пайнс! — Он занёс над ней руку, но она не сжалась, как обычно. Смотрела прямо ему в глаза, и он опустил руку, наблюдая, как её слёзы продолжают течь по бледному лицу. — Я не боюсь. — Процедила она. И врала, что не боялась, когда всё внутри сводило от паники и ужаса. — Твой рассказ на многое открыл мне глаза, и теперь… я буду знать, что обречена сдохнуть где-нибудь тут. Или в Калифорнии. Или в Канаде, если суждено долететь туда не в вазе с прахом.       Гидеон размашисто ударил её по лицу, и она вновь припала к стене. Тронула щёки трясущимися руками, где кровь уже смешалась со слезами, и удушливо закашлялась, пока её не вырвало.