Сожительство

Утром меня разбудил шум дождя за окном. В меня утыкалась Софа, которая уже тоже не спала. — Доброе утро. — сказал я и поцеловал её. — Доброе. — Софит взяла мою ладонь обеими своими. — Раф, пойдём к врачу? Отличное начало. Осознание и проблемы — первый шаг на пути к её решению. — Конечно пойдём. — Прямо сегодня. — Да, хорошо. — И можно я на работу не пойду? — Я сам хотел попросить тебя взять отпуск. Софа кивнула и взяла телефон в руки. Она написала директору, что болеет, и её не будет какое-то время. У меня же сегодня был выходной. Завтракали мы хлопьями с молоком. Софит лежала головой у меня на плече и возилась ложкой в хлопьях. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я, приобняв её. — Как белый карандаш. — То есть? — Белый карандаш тоже никому не нужен, потому что он бессмысленный и никто его не любит. Ё маё, надо срочно что-то делать. Я взял её личико в руки и поцеловал. — Белый карандаш нужен чёрному листу бумаги. Я стану твоим чёрным листом бумаги. — Ты перекрасишься? Я глянул на свою золотистую чёлку, которая с утра ещё не видела расчёски и лохматилась. — Ну… вообще я в переносном смысле, но в принципе можно. — Я пошутила. — Софа обняла меня. — Я люблю тебя, мой чёрный лист. — И я тебя, мой белый карандаш. В полдень мы уже сидели в больнице. Софа взволнованно мяла мою ладонь, пока я разглядывал плакаты с улыбавшимися людьми. Когда было 12:15 мы вошли в кабинет. За белым столом сидел черноволосый молодой мужчина. — Раф! — заулыбался он, увидев меня. — Привет, Крис. — улыбнулся я в ответ. — Хах, офигеть, сто лет не виделись! Ты как? Какими судьбами? — Мы к тебе по делу, в общем-то. — Я взял Софу за плечи и подвёл к кушетке. — Это София, моя дама сердца. — Здрасьте. — промямлила она. — Здравствуйте, очень рад. — он надел очки и внимательно посмотрел на нас. — У кого из вас проблемы? Я взглядом показал на девушку. — У меня. — ещё тише сказала Софа. — Можно Рафаил со мной посидит? — Да, конечно. — Спасибо. — я сел рядом с булочкой. — Я вас слушаю. Софа набрала побольше воздуха в лёгкие, и выпалила всё, что у неё накипело, обложила матом несколько упомянутых людей, призналась в том, что украла у матери конфеты в десять лет, показала исполосованную руку, а в конце вовсе разрыдалась. Крис помолчал, дав ей успокоиться, а потом попросил меня выйти на пять минут. Позже Софочка вышла, держа в руке рецепт на лекарства, и передала, что теперь Крис звал меня. Я чмокнул её в губы и зашёл. Он сидел на столе и протирал очки. — И что скажешь? — спросил я сразу. — Она где-то работает? — Да, в книжном. — Ей лучше уволиться, и ближайшие месяца два сосредоточиться на своём здоровье. Я выписал ей кое-какие лекарства, но… — он замолчал. — Но? Договаривай. — Суицидальные наклонности — это серьёзно. Я хотел поговорить насчёт того, чтобы положить её в больницу. — Всё настолько плохо? — заволновался я. — Если случится приступ, она может отравиться теми лекарствами, которые я ей выписал. Она не опасна для общества, поэтому настаивать на диспансере я не могу, просто тогда тебе придётся получше за ней следить. — Фух блин, не пугай меня так! Я уже подумал, что ей по-другому помочь нельзя! — Можно, она же не буйная и не агрессивная. Лучше не оставлять её одну, относиться со всем возможным вниманием, пониманием и заботой. И вообще давать понять, что она такой же человек, как и все. Кроме расстройства там явно куча комплексов. — Ладно, чем ещё я ей могу помочь? — Разговаривай с ней. Обо всём на свете. Интересуйся. Прогулки на свежем воздухе тоже могут помочь. Да, ещё не раздражайся из-за неё, или хотя бы не показывай этого. И не повышай голос. Человек сейчас очень чувствителен ко всему. От таблеток она может стать немного рассеянной, так что лучше про них напоминать. — Хорошо, это всё? — Да. Через три недели приводи её опять, посмотрим, что будет. — Лады, спасибо огромное. — Обращайся. — пожал плечами Крис. Я вышел в коридор. Софа ждала меня и изучала листочек с лекарствами. Я взял её за плечи и повёл к выходу. — Рафи. — Да, сладенькая? — Что из этого поможет мне умереть? — она протянула мне рецепт. Я вздохнул, забрав у неё бумагу. — Соф, если ты умрёшь, я буду очень скучать, мне будет плохо без тебя. — Ты можешь умереть со мной. — И ты можешь пожить для меня. пожалуйста. Софа опустила взгляд и сглотнула. — Есть хочу очень. — Сейчас в аптеку зайдём, и пойдём кушать. В кафе пойдём? За пироженками. — Со сметанным кремом? — Да. — А какао можно? — Конечно можно, пышечка. — Пышечка? — переспросила Софа, осматривая себя. — А что такое? Я тебя так уже три с лишним года называю. Она вдруг остановилась перед витриной магазина с игрушками и стала рассматривать своё отражение. Она была в свободной рубахе, которую дёрнула назад, и ткань обтянула округлую пышную фигурку. Из-за того, что Софа её сильно дёрнула, одна пуговка расстегнулась на пухлом животике. Девушка опустила руки и стыдливо потянулась её застёгивать. — Я такая жирная… — Вовсе нет. — я сам застегнул её пуговичку и чмокнул в щёку. — Ты прелесть. — На мне пуговицы разлетаются. — Ты же сама рубаху так стянула. — И что? И вот что на это ответить? Я обнял Софу и поцеловал. — Я очень люблю тебя, моя дорогая булочка. Я не считаю тебя жирной, ты даже не близко. — Ты врёшь. — Нет, я честен. Пожалуйста, малыш, не обзывай себя. Ты красивая и милая мягонькая мармеладка. Пойдём, покушаем твои любимые пирожные, а потом придём домой и что-нибудь посмотрим вместе. Или почитаем. Или… — Давай вместе ванну примем? — Давай, сладенькая. Мы пошли в кафе. Но там Софе стало грустно и она попросилась домой, так что пирожные я взял с собой. По пути я завернул в аптеку. Дома, пока я выкладывал пирожные и читал аннотации к таблеткам, Софа ушла в нашу спальню. Пока я читал, то прислушивался к звукам из комнаты. Она включила телевизор. Через десять минут я закончил. — Соф, сладенькая, подойди пожалуйста. Выпьем лекарство. — Я не могу. — Почему? — Мне плохо. Я пошёл в спальню. И там застал Софу, которая завернулась в рулет из одеяла на полу, и лежала так, смотря в потолок. Я поднял её, не доставая из одеяла, и принёс на кухню. Там уложил на диван и дал выпить три таблетки, попить, а потом стал кормить пирожным с ложечки. — Я наберу ванну. — сказал я, вытирая её щёчку. — Хочешь, я ещё сварю нам глинтвейн? — Да. — А что ещё ты хочешь? — Тебя. — она поцеловала меня. Софа кое-как выпуталась из одеяла и обняла меня со спины, сложив на брюшке руки и поглаживая его. И пока это происходило, мы с ней паровозиком ходили по квартире, набирая воду в ванну и варя глинтвейн. Через полчаса мы залезли в полную пены горячую ванну. Софе нужно было снять с руки повязку, и когда я это сделал, она тут же всунула её в воду. — Стой! — вскрикнул было я, но поздно. — Вытащи, жечь ведь будет! — Мне не больно. Честно. Я вздохнул. В принципе, сутки прошли, жечь и щипать сильно уже не должно. Настаивать я не стал. Софа отпила глинтвейн, а потом стянула резинку с волос. Медные пряди рассыпались по её плечам и закрыли глаза и румяные щёчки. Она отодвинула их, прильнула ко мне и положила голову на плечо. — Рафи. — Да, милая? — Можно я никогда не поеду к семье? — Соф. — я обнял её. — Это твои родственники. Тебе и решать, видеть их, или нет. — Мне кажется, я кроме тебя никого и не люблю. Ты мне очень нужен. — Я рядом, сладенькая. — я поцеловал её в лоб. — Я всегда буду с тобой. Ты тоже мне нужна, моя булочка, очень сильно. Ты поправишься, и когда это случится, мы с тобой поедем туда, куда ты хочешь. — На море. На пляж. — она слабо улыбнулась. — Как год назад, когда ты из-за животика стеснялся. — Тогда он хоть меньше был. — вздохнул я, радуясь её улыбке. — Сейчас кто-то заметнее стал килограммов на пятнадцать. — Этот кто-то похудел. — А одна булочка будто не старается его откормить обратно? — Старается. Но вдруг не получится? — у меня вырвался смешок, а Софа обняла меня за брюхо. — Ну ладно, мы оба знаем, что получится, но всё равно. Мне очень нравится, что у тебя пузечко такое большое. И мягкое, и зимой с тобой спать тепло. И вообще ты выглядишь таким сладким пончиком, я бы тебя так и съела целиком. — она потёрлась об меня щёчкой и похлопала жирок на пузе. — Я сейчас кое-что скажу, только ты пожалуйста не смущайся. — Что там? — Я тебя так обожаю, — я взял её личико в руки и начал чмокать щёчки, носик, лоб и губы. — Ты такая булочка, плюшечка, конфеточка, моя маленькая самая-самая сладенькая девочка, мармеладочка, моя любимая няша-пухляша, мой круассанчик, моя тефтелька, пироженка моя дорогая с шоколадным кремом, я тебя вижу, мне тебя сразу затискать хочется, моя вафелька! Она сильно раскраснелась и вжалась в меня лицом. — Мой толстячок самый лучший. — Моя пышечка самая любимая. Так в ванной мы тискались до самого вечера. Я дал Софочке таблетки, после которых она очень проголодалась, и мы стали готовить ужин. Так как моя пышечка преследовала цель вернуть мне потерянные семь с лишним кило, она решила приготовить шоколадные печеньки, а меня попросила сделать гуляш. Правда, несмотря на то, что мы съели очень, ОЧЕНЬ много гуляша и печенья, посреди ночи мне опять приспичило покушац. И на следующее утро Софа сильно изумилась, когда не обнаружила в холодильнике колбасы, крабовых палочек, пирожных, и кастрюли куриного супа.