Сожительство

Рано утром я проснулся, чувствуя, как Софит старается выползти из моих рук. — Соф? — Мне плохо, пусти… Я убрал руки. Она чуть не свалилась с кровати, пытаясь встать. Дальше, судя по звуку, её стошнило. Два раза подряд. После Софа рухнула на кровать и со стоном взялась за голову. — Убейте меня. — Я тебе вчера говорил? — с укором сказал я. — Говорил. — Тебя не пить просил? — Просил. — Комментарии нужны? — Нет. Рафи, мне правда очень плохо, ну извини. — простонала она, держась за живот. Я протяжно вздохнул, убирая ей волосы со лба. Софа взяла меня за руку и сцепила пальцы в замок. — Ругаться будешь? — Пока нет, потом — подумаю. Таблетки выпьешь? Или тошнит ещё? — Несильно… наверное, таблетки переварю. Я дал ей те, что были от похмелья. Антидепрессанты выпьет позже, когда её отпустит. Софит выпила их и рухнула на постель. Жалобно посмотрела на меня. — Тебе нужно что-нибудь? — спросил я, укрывая её получше. — Животик болит. — Да ути ж моя бедняжечка. — я улёгся рядом и стал легонько поглаживать её по мягкому пухленькому животу. — Ещё. — пискнула Софа. — Моя несчастная маленькая алкоголичка, моя страдалица, моя дорогая сладенькая унылая печенька. — тискался я, жамкая и поглаживая её животик кругами, по часовой стрелке. Она вздохнула и закрыла глаза. — Рафи. — Да, моя любимая алкашка? — Ты меня теперь так называть будешь? — Возможно, мой милый алкоголик. — Ладно, это заслужено. Я спросить хотела. — Что именно? — Я тебе точно такой булкой нравлюсь? — Не булкой, а булочкой. И да, конечно нравишься. — Тогда тискай меня чаще, пожалуйста. — Загоняться-то не будешь, как вчера? — Я вчера была под таблетками. Сейчас я с бодуна честная. — Хорошо, буду жамкать твой животик постоянно. — Класс. — Так ты сейчас не стесняешься? — Нет. Мне всё равно. Я рада, что тебе нравлюсь такой, и ещё меня умиляет, что мы с тобой такая пухленькая парочка. — Мы зефирки. — я поцеловал её в щёку. — Есть не будешь? — Пока нет. Мьфь, пониже. — помурлыкала Софа, немного спустив мою руку к низу живота и стала водить по нему моей ладонью. — Ох, какой же ты тёплый и приятный. — Ты тоже, пышечка. Алкоголическая пышечка. — Я шоколадка с ликёром. — Ага. — усмехнулся я. Она задремала. Через час она пришла в себя, я дал ей антидепрессанты, а потом пошёл за едой к холодильнику. Завтракала Софит тортом, который я у неё подъедал. Затем она добралась до шоколадки. — Софа. — Нет. — София Флейм. — Не-а! — Моя возлюбленная сладкая клубничная зефирка в шоколадной глазури. — Говорю, нет! — она залезла на диван, прижимая к себе шоколадку. — Рафаил, я могу дать многое. Себя в том числе. Но только не шоколадку. — Я тоже хочу. — Возьми другую. — Эта последняя! — Я первая взяла! — София, дай! — Нет! — она рванула от меня в соседнюю комнату. — Моё! — Не смей есть её без меня! — я помчался следом. По квартире мы носились пять минут, пока я не загнал Софу в угол. Та самоотверженно защищала шоколадку, прижимая её к груди. — Ты в ловушке. — Я не отдам мою прелесть! — Выбирай: я или она. Софа потерянно посмотрела на меня, а потом на шоколадку. Зажмурилась. — Живи, любовь моя! — заголосила она, и рванула напролом. Софит влетела в меня, заставив потерять равновесие, и мы вдвоём рухнули на пол, а шоколадка отлетела в соседнюю комнату. — Моя печень. — простонал я. — Я тебя раздавила? — Софа лежала на мне и слегка приподнялась. — Нет, ты меня избила. Меня протаранила очень жадная пышка. — Эта жадная пышка сожалеет, и она не хотела травмировать тебя. — она погладила мне круглое брюшко. — Бедное пузечко, бедная печень. — Бедный я. — И ты тоже бедный. — Софа поцеловала меня в живот. — У кошечки боли, у собачки боли, а у Рафи животик не боли. — Мне прям легче стало. — усмехнулся я. — Да, мне для твоего моего любимого пузечка ничего не жалко. — А шоколадки? — Кроме шоколадки. — Ну я тоже хочу. — заныл я. — Я пострадал, я чуть не умер, а ещё мы вдвоём чуть пол не проломили, у меня болит спина и пузо, я хочу заесть свои страдания. — Я тоже. — Ты специально, да? Ты не поделишься со мной шоколадкой, я не получу лишних калорий, а наоборот — потеряю их, и похудею. И то, что я вешу сто тридцать шесть кило, только повлияет на то, что жирок я потеряю моментально, потому что чем вес больше, тем легче он уходит. Софа подумала, пока возилась с моим брюхом, ощупывая его, покачивая, и немного нажимая ладошкой, проверяя, насколько животик толстый. — Гм. Да, с этой стороны я как-то не рассуждала. Тогда пополам. Но вечером ещё возьмём! — Естественно. Мы — не мы, если на ночь не нажрёмся сладкого. — улыбнулся я. — Не «нажрёмся», а плотно поужинаем. Ты восемь лет для чего учился? Будь культурным, ты же врач, ты интеллигентный человек. — ухмыльнулась Софит. — Ты училась девять лет. Ты материшься чаще меня, и я уже молчу о том, как ты людям хамишь. — Они этого заслужили. — Да, но я никогда не забуду того случая с твоим дядей! — Которого случая? Их много. — Вы с ним стали ругаться из-за того, что у тебя детей нет, а когда ты его в трёх разводах упрекнула, и он тебе сказал «поучи меня, соплячка, ещё молоко на губах не обсохло!». Боже мой, до сих пор жалею, что пришёл к вам тогда. Ты ж ему ответила «а с чего ты взял, что это молоко?» с этой твоей наглой ухмылочкой, а потом меня по заднице хлестнула так, что я час сидеть не мог! — Ой, не надо. Час сидеть не мог ты по другой причине. Мы оба помним, какой тогда был мягкий сеновал, и какая шикарная звукоизоляция. И ты сам говорил, что тебе нравится, когда я хамлю. — Говорил. — вздохнул я и улыбнулся. — Люблю я тебя, моя хамоватая пельмешка… пельменина… пельмешина… — Пельмень. — Да, спасибо. — Я тебя тоже очень люблю, мой упитанный воспитанный аппетитный сырный шарик. Мы поцеловались. Затем поднялись и приступили к шоколадке. Но не успели её поделить, как в дверь раздался стук. Я пошёл открывать. Пришёл встревоженный сосед снизу, который услышал грохот и решил, что у нас на пол свалился шкаф. Нда, такого мне ещё не говорили. Не станешь же ему объяснять, что это свалились два таких… фигуристых… не маленьких человека, вот. Мужчина хотел помочь поднять этот несуществующий шкаф, семьдесят процентов которого сейчас разговаривали с ним, а тридцать ждали на кухне. Я соврал, что уже сам справился, извинился за шум, а когда закрыл дверь, у меня вырвался смешок. Неловко получилось.