ГОСТ Свободы

«Чертов Московский!» — думается Саше, когда он поскальзывается на резком повороте и встречается бедром со снежной брусчаткой. Вернее сказать, сугробом. Ибо сейчас весь центр города завален снегом и походит на обитель снежной королевы. Саша встает и отряхивает замерзшими руками полы темного пальто. Вот порадовал Генерал Мороз, так порадовал… Неделю мело так, будто он на всю зиму заготовки делал, а потом резко решил все обнулить, растопил снег и подарил петербуржцам на Новый Год снежные джунгли со страшным гололедом в придачу. Как обычно. Умей он говорить — обвинил бы горожан, мол, хотели зимы — получите-распишитесь. Сейчас же, потирая ушибленную ногу, Невский проклинал климат столицы вместе с Московским — за компанию. Нет, это надо иметь наглость! Вызвать его, в законный выходной, в самый сочельник не пойми куда, ради статьи, которую Александр предлагал на редакцию Мише еще вчера, на что тот лишь отмахнулся и предложил еще недельку поработать над колонкой. Но вот сегодня она ему резко понадобилась, и теперь Саша должен бежать, волосы назад. Хоть стой, хоть падай. На улице холодно, а новоиспеченный петербуржец так и не научился одеваться по погоде. Или не хотел. Он сейчас в слишком легком пальто и тонком шарфе, благо, перчатки взял, и то только потому, что те в кармане случайно оказались. Щеки щипает и колет, а от былой прически не осталось и следа — северный ветер никого не щадит. По телу бегут мурашки, и Саша меняет руку, что держит портфель, ибо та замерзла. — Да где же..? — журналист щурится и вглядывается в адрес на здании, переминаясь с ноги на ногу. Вот за что он любил планировку Петербурга — все четко: понятная нумерация, прямые улицы, и углы с проездами всегда стоят с табличками. Стоит выучить расположение улиц, и ты уже знаешь город как свои пять пальцев. Но проблема была не в адресе, а в том, что Миша объяснил место встречи примерно так: «после улицы с желтыми домами и резными колоннами поверни налево, иди, пока не увидишь белую церковь, обогни ее на шесть часов и тебе во вторую арку, увидишь красную и синюю палатки». Даже такую прекрасную планировку Московский умудрился испоганить. Саша его придушит. Ведь так можно описать половину Петербурга! Он шел двадцать минут, три раза упирался в тупик, и сотню раз проклял начальника, чтоб ему икнулось. Вскоре оказалось, что Миша не учел, того что на пути Саши будут две церкви. И, конечно же, он повернул у первой и сделал огромный крюк, и, каким-то волшебным образом, вернулся обратно. Пришлось идти еще раз. И откуда Московский знает все эти закоулки и дворы? Он что, ходит не по центральными улицам, а по чужим дворам? Это что, нумерация по-московски? Саше не нравится. Миша не ищет легких путей, в прямом и параллельном смысле, и еще Невского в это впутал, в прямом и параллельном смысле. Он проклянет Мишу, честное слово, только теперь по-настоящему. Он весь замерзший, по уши в снегу, с инеем на кудрях и запотевшими очками, спустя почти час пришел на назначенное место. Вроде оно. Оглядывается по сторонам — с Московскими нельзя быть ни в чем уверенным. А вот и красная торговая палатка, а рядом чуть поменьше — синяя. Он, наконец, на месте. Вроде. Тогда, где же сам Миша? Если еще не пришел, он порчу наведет, Юру как раз попросит… хотя нет, не стоит, тот на смерть сразу сделает. Саша выворачивает из-за угла и видит ворота. Нет, похоже, он снова ошибся. Это же дорога на Дворцовую. Не может быть такого, чтобы Михаил назвал бы место встречи не Дворцовой площадью, а «направо, да налево, прямо». Это же главная площадь страны! Хотя, может, он в очередной раз решил поиздеваться над Сашей? Скорее, второе. Иначе что за странное место встречи, а вернее, дорога к нему? Невский оглядывается в поисках начальника, а вокруг него суетится, кажется, весь Петербург — сейчас проходят новогодние гулянья, впервые жителям столицы не до работы. Шум, детский смех и звон дудочек повсюду. Люди улыбаются и пролетают мимо, обдавая то колким холодком, то горячим жаром. Они, кажется, заполнили собой всю дорогу. В воздухе так и летает предновогодняя вера, люди возлагают большие надежды. Компании держатся за руки чтобы не потеряться, они спешат к центру гуляний — это смахивает на один большой хоровод. Саша такое видел только на масленице в своем родном селе. Это и правда похоже на нее, только провожают не зиму и Старый год, да и встречают вовсе не весну, а Новый год с распростертыми объятиями. И в центре тысячами огней горит исполинская елка, вместо горящего чучела. Саша видит ее вдалеке, в самом центре празднества. Она воистину красива и статна. Взгляд цепляется за нее, заставляя задрать голову, чтобы посмотреть на самую макушку, увенчанную ангелом. — Дворцовая? — сквозь зубы шипит Невский. Нет уж, с Саши на сегодня хватит! Московского он не видит, поэтому дожидаться смысла нет. И если Мише так нужно — пусть сам ищет его! Может, он вообще ушел! Наплевал? И Саша сделает также! Пошел он! Сейчас все, чего хочет журналист — это горячий чай. Он имеет на это полное право! Он редко чем может так пренебрегать, но тут его начальник сам виноват — он перешел границы Сашиного терпения, а оно не бесконечное. Но только журналист разворачивается, как на его плечо неожиданно ложится чья-то рука, и Невский чуть вздрагивает. Не успел. — Александр? — тот в недоумении медленно поворачивается. — Константин? — и правда, перед Сашей почти на голову возвышается Уралов. Вот кого не ожидал увидеть. После их встречи с Колей они не виделись, и, честно говоря, журналист о нем и не вспоминал. — Какими судьбами? — спрашивает Саша, внимательно разглядывая художника. Тот был одет не так официально, как Саша, и, наверное, это спасало его от холода. Новый год кругом, а тот смотрит на Невского слишком хмуро. Они с Костей общались, но мало. В основном, их связывали общие приятели — Миша и Коля, ибо с Юрой Саша не так хорошо общался, как «Катюша». В общем, они, скорее, просто знакомые. Саше даже кажется, что Уралов его подозревает в чем-то, но молчит из-за Сибирякова, ведь Саша был полезен ему. Но, впрочем, это не особо важно, у Саши нет резона заводить с Ураловым дружбу. Ему это не выгодно. Потому плевать на его мнение. — Думаю, теми, что и вы, — легко ухмыляется художник, придерживая свою ушанку от дикого ветра. Невский жмурится, и сильнее прижимает длинную шею к легкому шарфу. Холодно, что до костей пронизывает. — Если честно, я здесь случайно оказался, просто заблудился. — Странно… — Странно, что заблудился? — удивляется Невский. Уралов еще сильнее хмурится, чем походит на тучу во время майских гроз. — Нет, не в этом дело… Но у Саши нет времени на разговоры, нужно идти домой, но прежде он все же попытает счастья, и поэтому он нагло перебивает Костю: — Константин, а вы, случаем, не знаете, где сейчас Михаил Юрьевич? Ну вдруг ему сегодня настолько «везет»? Как любит говорить Камалия: «случайности не случайны»? Возможно, Миша решил поднять все «Новое Время» в Новый год. Например, Костя ему сейчас несет эскиз на следующую неделю. Правда, ничего в руках у него нет. — К сожалению, знаю, как раз к нему направляюсь, — брови журналиста взлетают вверх. Браво — не ожидал. — Отведете? — Без проблем. Можно ли считать это призом за его страдания? Сейчас он быстренько отдаст статью и побежит на всех парах домой, к горячему чаю. — Неужто он и вас заставил работать? Не думал, что вы, Константин, позволите такое, — беззлобно хмыкает Александр, и они — негласно осторожно — вступают в новогоднюю суету; Костя идет большими шагами, а Саша еле поспевает. Люди вокруг будто стараются их обходить, но, возможно, ему лишь кажется. Над их головами висят яркие гирлянды в виде маленьких звездочек. Теплый свет мягко падает на кудри Саши, тише, чем снег, и Костя переводит взгляд с них на гирлянду — зарисовать бы, да некогда, он запомнит. Оба глядят наверх, любуясь прогрессом человечества. Будто старые друзья. Люди могут создать нечто невероятное, но банально договориться для них — недостижимо. Поразительно. — Если я скажу что здесь ради друзей, вы мне поверите? — после долгой паузы, Уралов опускает взгляд на Сашу. Он хмыкает, зная ответ заранее. Люди его не переносят, и Александр — не исключение. — Поверю, — просто отвечает журналист, с интересом осматриваясь по сторонам, только не на собеседника. Он никогда не был на новогодних гуляньях, а тут каким-то ветром его сюда занесло. Шумно, и слишком мало места, люди буквально толкают друг друга плечами. Чем-то это все напоминает давку на Ходынском поле. Иронично. И где в этой толпе может быть Михаил, может, его вообще здесь нет? Может, он, как Николай, даже не соизволит появиться. И самый главный вопрос: что он здесь делает? Сашу этот вопрос очень настораживает. Может, он просто отмечает здесь праздник с семьей, а прерывать отдых ради газеты — того не стоит? Вполне в его духе. Но, все же, подозрения сами собой щекочут макушку. — И почему же? — тот кидает еле заметный, удивленный взгляд на Сашу, настолько короткий, что другой бы не заметил, но не Невский. — Потому что вы, Константин, похожи на того, кто будет терпеть Московского ради друзей, — загадочно полуулыбается Саша, пряча нос в шарфе. Он много чего замечает. И каким бы Костя ни пытался показаться непробиваемым, глаза выдают его. Больно они по-доброму смотрят на коллектив «Нового Времени». За исключением, разве что, Михаила, они оба не переносят друг друга на дух. На мгновенье каменная маска дает, как огниво-искра, и Костя теряется. Журналист предпочитает делать вид, что он очень занят резной лепниной над их головами, и не замечает замешательство Уралова. Тот молчит. Непривычно слышать подобное от недавних знакомых. Саша снова ежится от северного ветра, и коротко закашливается. Костя хмурится, словно учитель над двойкой отличника, и без лишних слов накрывает кудрявую макушку своей ушанкой. Тот только от удивления распахивает серые глаза, что за счет очков кажутся нереальными. Он поднимает удивленный взгляд на Костю. Рыбку напоминает. Тот отмахивается, мол, все нормально. Сашу это возмущает до глубины души, а жест доброй воли кажется ему унизительным. Внутри связывается узел. Он ведь уже не маленький. Почему все работники «Нового Времени» постоянно трогают его? Один поправит, другой скажет шапку надеть, а этот еще и нацепил ее на Сашу. Невский открывает рот чтобы найти тысячу и одну причину, чтобы вернуть шапку — как минимум, холодно на улице, и сейчас Костя из-за него может простудиться. Хочется избавиться от нее, вместе с неприятным чувством в ребрах. Только он набирает морозного воздуха в легкие, как его мысль заставляют остаться не озвученной. — Зима в Петербурге не сравнится с Уральской, — Уралов как-то по-доброму усмехается, глядя на Сашу, который смотрелся забавно; такой строгий и выглаженный, естественно, не считая прически, в пальто и с огромной ушанкой на голове — нелепо даже. Только Александр снова хочет возразить, раскрасневшись от мороза, как Костя затыкает его одним взглядом, который не терпит возражений. Саша еще недовольно пыхтит, но все же тихо благодарит Костю, натягивая ушанку как можно больше. Шипит то ли от досады, то ли от ледяных мурашек. Тепло — шапка еще не успела остыть от ее хозяина. Стало теплее. Саша чувствует, как что-то приятное щекочет лопатки, нечто неизвестное, но точно мягкое. Он хмурится этому чувству, и мысленно сбрасывает его в талый снег. Он ошибался насчет Кости. Вернее, то, что тот недолюбливает его. — А вы с Урала? — прерывает тишину Александр. Необычно, он даже не заметил, что они с Костей просто молчат. Обычно он не допускал такого в диалогах, стараясь максимум выжать из общения. — Да, из Екатеринбурга. — Далеко же вы забрались, — оценивая не только расстояние, но и путь Уралова, кивает Невский. Бам! Рядом над ухом разрывается хлопушка. Саша вздрагивает всем своим существом, а Костя лишь немного дергается, но не пугается, как его спутник. Военный, неужто? Саша поднимается и смотрит на то, как разноцветное конфетти вместе со снегом опускается на всех, и прохожие улыбаются, кто-то нервно, а кто-то и правда искренне. Новогоднее веселье так и летает в воздухе, вместе с горелым запахом взорванной хлопушки. Бумага падает прямо на очки, и Невский снимает их, чтобы протереть. И кто это будет потом убирать? Вот подкинули они работенку дворникам. — У нас на Урале столько охотников, что громких звуков я перестал бояться лет в семь, — поясняет Уралов, замечая настороженный, но едва уловимый, взгляд. Значит, и оружия не боится, делает вывод Саша. А художник на реакцию «изнеженного петербуржца» только коротко хмыкает — забавный. То есть, он не боится копать под Московского — одного из самый опасных людей столицы, но пугается обычной хлопушки? Забавный — мягко сказано. А без очков, Костя вообще отмечает, что тот больно молод, а очки его старят. Наверное, даже будучи ребенком, он носил их и таскал с собой целую библиотеку. Он на секунду представил то, как маленький и худощавый Саша, со своими большими серыми глазами, еле тащит за собой кипу с книгами, волоча ее по полу, зато те без проблем помещаются в его голове. Карикатура чистой воды. Костя хмыкает — а из Невского вышел бы больше какой-нибудь тихий библиотекарь, чем скандальный журналист. В тихом омуте. — Что вас так развеселило? — хмурится Александр, явно понимая, что смешок по его душу, больно пристально на него смотрят. — Да ничего, — отмахивается, но все еще ухмыляется Уралов. Саша кидает недовольный взгляд, но почему-то уверен, что хоть над ним смеются, Костя не насмехается. Не в его характере. Уралов же выгибает бровь и смотрит на журналиста. И что это было? — Константин, а сколько нам, собственно говоря, еще предстоит идти? — оглядываясь по сторонам, спрашивает Саша. — Да мы уже на месте. Но ни Московского, ни кого-то похожего на этого черта — не было. Только каток с прокатом коньков и гудящая ярмарка под боком. И все увешано гирляндами разной масти, точно они оказались в Зимнем дворце на приеме у Императора с миллионом свечей. Или на небе среди звезд, смотря с како… — СА-А-А-А-АШКА-А-А-А-А-А-А!!! — только Невский успевает обернуться, как на него налетают, ноги подгибаются от неожиданности и они вдвоем валятся на Костю. Тот инстинктивно пытается поймать, но все равно вся троица падает. — Да блядь, — выдавливает ругательство Уралов, еле вдыхая воздух. Он, когда падал, кажется, задел еще парочку людей, и те попадали на манер домино. Теперь на Дворцовой площади, на главной площади страны, в снегу валяются жители столицы великой Империи, в толпе которых наверняка много влиятельных людей — смех, да и только! Но Саше сейчас не до них, ведь самое смущающее в этой ситуации это: — Сашу-уля-я! — Камалия буквально сидит на Саше верхом, будто он — прыткий скакун, пока тот лежит на Косте, что приобнял его за плечи: наверное, когда он падал, тот его пытался поймать — спасибо ему за то, что Саша, кроме чести, не лишится здесь чего-нибудь еще. Невскому дискомфортно до боли, ведь Камалия — девушка нелегкая, а ему предстоит только догадываться, какого сейчас Косте — тот явно ощущает тяжесть всех съеденных и столь обожаемых журналисткой чак-чаков. Его-то эта ситуация не смущает. Люди вокруг потихоньку поднимаются и косо на них поглядывают. Лучше убейте, честное слово. Невский чувствует, как внутри его совесть просто бьется в истерике о стенки подсознания. — А мы тебя обыскались! — радостно кричит девушка, и зажимает Сашу в тиски объятий, прижимая носом к груди, буквально пытаясь задушить его, отчего Невскому становится дурно, а дышать получается через раз. И краснеет он еще сильнее, мысленно принося извинения Константину, Камалии и всем вокруг. Он пытается отстраниться, но его лишь сильнее обнимают. От девушки пахнет алкоголем — оно, в принципе, и не удивительно: зрачки расширены, прическа растрепана, а улыбка с красной помадой шальная, того и гляди расцелует его и не смутится. — С праздником тебя! — кричит Зилант. Праздник так праздник, и, о господи, накаркал! Она целует его в щеку, сбивая очки и шапку, оставляя красный отпечаток губ в качестве какой-то ей одной известной метки на щеке Саши. — Камалия, отвянь уже от новичка! А то смотри, он как помидор уже раскраснелся, того и гляди лопнет от стыда! — Московский, появляется в лучших традициях скоморохов, под дудочки поблизости, разве что шуток-пребауток не хватает — делает он это громко, и так, чтобы его заметили и услышали все. Саша сегодня точно задохнется от стыда. Сначала Зилант, а теперь его очередь? Вот же плут. Миша улыбается со злобным оскалом, смотря на Камалию. Саша эмоцию даже через запотевшие очки улавливает — ревность. Он это серьезно? После того, что Саша узнал от Лени, — с которым, как оказалось, они с ним работали в «Искре», совпадение чистой воды, но очень удачное, — то, что Михаил ревнует девушку — очень странно. Коля, как и обещал, достал досье одноклассников Московского; среди них оказался Леня, и тот охотно поделился о скандале почти десятилетней давности, расписывая все в красках. Странно, что сам Николай не рассказал ему про эту историю. Он ведь понимал, что Саша откопает эту грязь. Он ведь сам, со слов Лени, сдал Московского и того француза. Так в чем была его проблема? Это сэкономило бы время. Но Сибиряков не проронил ни слова про свое кадетское прошлое. Саша же в ответ предоставил такую информацию, за которую кому другому пришлось бы заплатить такую сумму, на которую Невский смог бы в Гатчине построить целый дворец. — Ой, ладно-ладно! Девушка хитро хихикает, стреляет глазами как самая настоящая плутовка на балу, и поднимается с Невского, а он чувствует спиной, как Костя явно начинает дышать. Михаил протягивает руку и помогает подняться Саше, а Юра — Косте. Даже странно, что тот оставил эту ситуацию без колкой шутки. Оба быстро поднимаются, отряхиваются от снега, и Саша уже оглядывается в поисках своего дипломата. Быстрей бы уйти. — Не это ищешь? — Михаил с усмешкой протягивает чуть заснеженный портфель. — Да, в нем та статья, что вы просили, — редактор лишь усмехается. И как-то косо смотрит на ушанку. Ну да, Невский в ней глупо смотрится, и что с того? Зато он не заработает себе отит. — О, она мне уже не нужна, — просто пожимает плечами тот, смотря на Сашу, будто то, что он потратил почти два часа своей жизни на эту бессмыслицу — вполне себе сносное дело. Он ему будто мстит за что-то. — Подождите, как это уже не нужна? — Невский быстро моргает, и делает шаг навстречу Михаилу, смывая алый поцелуй Камалии с красной щеки. — Александр, вы ведь опоздали на целых двадцать минут, — поднимая светлые брови, просто-напросто, как ребенку объясняет Московский, равнодушно глядя на Сашу и на его попытки отмыться. И не важно, что Московский сам только-только подошел. — Но… — тут его взгляд оживляется, и в уголках глаз собираются морщинки озорства. Миша хитро ухмыляется, делая шаг к Саше. — Раз вы здесь, то можете остаться с нами, мы как раз собирались отмечать вместе, думаю, ваша компания будет в самый раз, — он неоднозначно кивает на спорящих о чем-то Камалию и Юру, и тщетные попытки Кости разнять их, хотя лучше бы брал пример с Вильгельма — тому глубоко плевать на все происходящее вокруг, он даже слова не проронил со встречи с Сашей. Он выбирает наименьшую из зол? Лучше уж с Сашей, чем с этими? — Считайте это официальным приглашением, — рядом одновременно присвистнули Юра с Камалией, оторвавшись от своей склоки. Что это за реакция? Михаил ему что, много чести оказывает этим приглашением? Он секунду назад послал его на все четыре стороны, а теперь изменил свое решение! Будто ребенок, он придумал какой-то план игры в своей голове, в которой Саше предназначена роль игрушки, которой помыкают, как хотят. Так говорят голубые глаза. Он не собачка, которой можно играться, когда только вздумается! Позовешь, а она прибежит, виляя хвостом. Невский стискивает зубы и поправляет очки, гордо, задрав подбородок. — Благодарю, но я пойду. У меня свои планы. То есть никаких. Он забирает портфель, смотря холодным взглядом в лазурные глаза, предупреждающе. Саша разворачивается так, что с его заснеженных плеч слетает целая буря, как с ледяного короля. И уходит по-английски, даже забыв отдать Косте шапку. «‎Гад! Гад! И еще раз гад!» — Саша пробирается сквозь гудящую толпу, ему хочется закрыть уши и не слышать ничего. Минуту тишины. Шум давит так, что его тошнит. Тишины. Горячие дыхание обжигает щеки, а глаза слезятся от острых порывов ветра. Невский не замечает, как прибавляет шаг, в несколько раз быстрее своего размеренного темпа. Толкается, даже не извиняясь. Не узнает сам себя. Московский плохо на него влияет. Уйти. Лучше бы не приходил он сюда. По работе он его вызвал! Ага, конечно, держи карман шире! Глупый. Он просто издевается над ним! Подлец! Гнусный! Бесчестный! Самовлюбленный! И..! — Саша! — окрикивают его в который раз и хватают за руку, тот оборачивается, разрезая воздух одним взглядом. — Саш… — немного тушуется Московский, и поумеривает свою наглость от стального взора. — Погоди, я… Запинается, а журналист настолько зол, что лучше бы Мише сгинуть с этого света. Опять это чертово обращение на «‎ты». Московский постоянно стирает между ними все границы. Он выдергивает запястье и старается скрыть бушующую метель внутри. С каких пор он так ярко реагирует на чьи-то выходки? — Михаил Юрьевич, — не дает даже начать. Выделяет официальное обращение, противно смакуя его, — я выполнил ваше указание, и теперь могу идти домой, раз статья вам не нужна. Он отворачивается и делает шаг прочь, но его снова ловят за вторую руку, не пускают, но не дергают — просто удерживают. Будто это уже не приказ, а просьба. — Саш, прости, это была глупая шутка… — Московский понижает голос на несколько тонов. — Я просто хотел, чтобы ты тоже пришел. Невский растерянно смотрит перед собой. И как ему на это реагировать? И что это значит? Пошутил? Зачем? Чтобы пришел? Вопросы бьют по вискам. Миша прикусывает себе язык, и быстро исправляется, будто пугаясь своей откровенности. — Сюда, на Дворцовую. Понимаешь, каждый Новый год наша редакция празднует вместе. Я хотел, чтобы ты влился в коллектив — как благородно. — Обычно мы выбираем место проведения совершенно случайно, каждый пишет место на бумажке, а потом тянем. В этом году это каток, — Миша делает шаг вперед, чтобы его было лучше слышно. А Саша несознательно дает ему второй шанс, вставая вполоборота. Может, Дед Мороз, несмотря на то, что Миша ему не писал лет пятнадцать, решил сделать ему новогодний подарок? — А почему же я об этом не знаю? — скептично отзывается журналист. Звучит, как выдуманная на ходу ложь. — Мы тянули бумажки в середине ноября, а ты пришел в декабре, замотались и забыли сказать, вот и все. А потом… Не знал, как лучше тебя позвать, думал, что ты откажешься, и… — Московский делает еще шаг вперед, но Саша отшатывается. Даже если это правда… — И правильно думали. Я не собираюсь участвовать в этой глупости, — Саша горделиво вскидывает подбородок и разворачивается, игнорируя быстрый стук сердца. Сцена, достойная «Войны и мира», и он отступает назад. Ускользает, как шелк. Московский чувствует, как он пропускает его между пальцев — это его последний шанс: если он сейчас не остановит Невского, то потеряет нечто важное для себя. Его план провалится. План. Нет, такого он не может допустить. Он не проиграет. И Миша хватается за последнюю, ускользающую ниточку. — Тогда это мое желание!