Снежное лето

Олеся потуже сцепляет руки вокруг моей талии и кладёт подбородок на плечо. — Погляди какая красота! Я обращаю внимание на рассвет. Такой величественный, покрыл кроваво-красным половину неба, окрасил пышные облачка. На горизонте уже виднеются очертания солнца, и его лучи мягко ложатся на кожу, согревая от порывов ветра. У меня перехватывает дыхание — никогда ещё не видела такой красоты. Выжимаю тормоз, останавливаюсь на обочине. Леся тут же спрыгивает, бежит вперёд с вытянутой рукой, точно пытается забрать кусочек в карман. Я не боюсь, отпускаю её — вокруг ни души. Достаю из сумки фотоаппарат, найденный в дальнем ящике. Совсем старый, плёночный. Купила за пару баксов в первом попавшемся магазине лет пять назад. Тогда он не долго мне прослужил — спустя пол года уже пылился на полках. Сейчас же, держа увесистую камеру в руках, я чувствую начало. Я наконец-то начинаю жить. Щёлк Новый старт застывает пятном на плёнке: розоволосая девушка, бегущая по пустынной дороге в алые небеса. Кажется, пытается нырнуть в них, испариться. Мне бы взглянуть на фотографию, но я итак знаю, что там её не будет. Провожу рукой по ещё жгущейся татуировке — сова сплюшка ластится к пальцам, пушит перья, кусает за ногу — и сажусь обратно на Вильяма. Нагоняю Лесю в пару секунд, вырисовываю вокруг неё круги. Мы смеёмся, кричим во всю глотку. Голосом свободы и счастья. А кровавый рассвет накрывает нас с головой, запоминая этот момент на веки, пронося его дальше, сквозь года. Навеки твоя, Райли. Навеки моя.

***

Наташа летит по собственному дому так, словно впервые в нём оказалась. По десять раз спотыкается на ступеньках, больно ударяется о поручни, врезается в тумбы и журнальные столики. Бежит на второй этаж, а затем без спросу распахивает дверь в комнату дочери. Ведёт себя совсем несвойственно себе — вспомнить бы, когда она вообще в последний раз поднималась к Райли. Но даже несмотря на то, что картинка в памяти едва-едва всплывает, она уверена — комната была совершенно другой. Женщина падает на колени, закрывает рот рукой, защищаясь от острых всхлипов. Привычка, чёрт бы её подрал. Привычка, от которой сейчас не остаётся никакого смысла. По голой комнате гуляет ветер. Шкафы открыты настежь, словно хвастаются пустотой. Тумбочки выпотрошены, книги на полках лежат мёртвыми телами. В стенах остались дыры от сорванных плакатов и картин. Словно никто здесь и не жил. Словно никого здесь и не должно было быть. В напоминание осталась лишь куча мусора и ненужных вещей в центре комнаты, и яркие полосы помады на голых стенах: «MAMA LIFE HAD JUST BEGAN» «TOMORROW IS ANOTHER DAY» «CALLED TO THE DEVIL» «НИКОГО НЕ БУДЕТ В ДОМЕ» «SHES ENOUGH FOR ME SHES IN LOVE WITH ME» И фраза. Та самая фраза, с которой Елизавета так спешила к дочери, застревает всхлипом в горле, когда глаза пробегаются по красному слову на открытом окне: «Умерла»

***

Экран телефона продолжает загораться от входящих сообщений и вибрировать, грозясь упасть со стола. Мама: 32 пропущенных звонка Father: 17 пропущенных звонков Бабулиус<3<3<3: 5 пропущенных звонков Артёмка: входящее сообщение:

Привет, Райли. Слушай, я знаю, всё вышло наперекосяк, но… Блять, послушай! Возбудили уголовное дело. Николая Ивановича забрали, уже есть подтверждение, что это Олеся. Она мертва, понимаешь! Не тешь себя пустыми надеждами! Чего бы ты там ни видела, это не… это не она. Я хочу, чтобы ты вернулась. Прошу тебя, умоляю! Не одной тебе сейчас тяжело. У бабушки Инны в тот вечер случился сердечный приступ, а я… А мне нужна лучшая подруга. Мне нужна моя старшая сестра…

(гудки-гудки-гудки)

Артёмка: входящее сообщение:

Николая Ивановича посадили. Сказали, что после войны у него какая-то психологическая травма, и в общем… Это он убил Олесю. Хотя, (усмешка) это и не было секретом. Бабушка Инна чувствует себя хуже. Она звонила тебе, но ты не отвечаешь даже ей. Просто хотел сказать что…

(гудки-гудки-гудки)

Артёмка: входящее сообщение:

(молчание) …бабушка Инна умерла.

(гудки-гудки-гудки)