Снежное лето

Она сбежала из своего убежища. Просидела с пол часа на полу, вырисовывая очертания лупы по тысячному кругу, собирая мысли в кучки. Ждала, когда же чаша весов пошатнётся либо в сторону «за», либо в сторону «против». Но быстро поняла — бессмысленно. Каждый аргумент не весит ни грамма. Пустые отговорки, оправдания, просьбы и мольбы. А затем просто встала, собрала вещи и вышла через окно. Вот так просто, без единого звука, без лишних слов. Понимает — промедлит, и уже никогда не соберётся с силами. А ей нужна каждая капля, чтобы закончить начатое. Олеся смахивает слезу со щеки и выходит на дорогу. Последний раз оборачивается, смотрит в горящее окно соседнего дома. Артём наверняка сейчас сидит на кухне с дедушкой Мишей и пытается объяснить ему, как работает компьютер. А старик всё равно не понимает. Сует под нос кружку, приговаривая: «Ой, Тёма, ну не проклинай ты меня. Ты просто покажи старому, а мы с бабкой сами разберёмся.» И Артём ему ответит: «Да бабушка Инна и сама всё знает, её и учить-то нечему! Вот Леся точная копия тебя, чёрт тебя дери!» — Это шо ещё за говор, — полушёпотом смеётся девушка, в точности копируя речь деды Мишы. На лицо рвётся предательская улыбка, и она жмурится, сбрасывая надежды. Ничего, не впервой. Уже проходила — в памяти до сих пор свежи ощущение детских пальчиков на запястье, умоляющие слёзы. Её так просили остаться. Те, для кого она стала доброй старшей сестрой, которая полезет и в огонь, и в воду. Всё ради детских улыбок. И она вправду шла. Сидела с ними до полуночи, учила грамматике. Брызгалась духами после сигарет — не без греха, но ради детей лепила из себя святую. Чтобы им было на кого смотреть, было с кого брать пример. А с кого ещё? С парней ровесников, которые по ночам рыщут по мусорным бакам в поиске лишней монетки, да вытаскивают бумажники у сонных прохожих? С хулиганов, которым она бесстрашно даёт отпор, пускай в жизни не держала ничего тяжелее тарелки с супом? Они все оставляют на ней шрамы, яркие синяки. Она плачет вдали, в худшие дни скуривает по пачке сигарет за вечер. Лелеет боль в одиночестве — не потому, что стыдно. Потому что дети будут бояться, если она сорвёт с себя маску защитницы и покажет клыки. Они потеряют последнюю надежду, а Олеся не хочет видеть в них себя. Поэтому возвращается позже обычного, чтобы дети не разглядели ссадины в полумраке, выливает на себя пол флакона духов. Поэтому плюётся, проклинает всё и вся, но снова надевает нимб. Ласково называет их ягнятами, треплет по голове, достаёт из карманов конфеты, купленные на последние деньги — сигареты выпросит у парней, достаточно немного пофлиртовать. Прячет глубоко внутри дьявольские рожки, грезит о ночных гулянках, поцелуях с первым встречным, безудержном сексе с «плохим парнем». Не поддаётся — боится, что станут смотреть как на мать-дешёвку. Она задыхается в искусственности. Ей противно строить из себя того, кем она не является. Наверное, поэтому уходит без сожалений. Поэтому с таким восхищением рассматривает фотографии Райли. Поэтому ей так легко и хорошо здесь — никто не знает её, никто не знает её родословной. Она и сама словно ненароком старается выкинуть из головы прошедшие семнадцать лет. Каждый вечер вспоминает про ягнят, идёт в магазин к тёте Оле, рассматривает конфетки. Строит планы, отсчитывает монеты, чтобы однажды купить все диковинные сладости и поехать в приют, навестить ребятню. А потом просит пачку сигарет и самые едкие духи, выкладывает последние карманные деньги. Подмигивает — никому не говори — убегает к заброшенному зданию, долго сидит и курит, размышляя уже о совсем другом, абстрактном, известном только ей самой. И обещания уходят в дальний угол к сотне таких же. Однажды она научится отпускать с концами. Не тешить себя пустыми словами вроде «я ещё вернусь» или «это не навсегда» — рубить с концом, без размышлений. Всё ведь так и работает, не так ли? Ничто не вечно, со всем рано или поздно приходится прощаться. На день, на два, на год. Навеки. По телу бегут мурашки. Олеся заправляет волосы за ухо, опечалено мотает головой. Она так любит жить. Она так ненавидит жизнь. — Кто это тут? Леся отшатывается, пытаясь разглядеть тёмный силуэт. В её сторону прихрамывает мужчина, и она признаёт в нём соседа лишь когда он встаёт к ней вплотную, отзываясь неприятным запахом в носу. Нимб возвращается на своё место. Уголки губ легко дёргаются, складываясь в вежливой улыбке.

***

— Спасибо большое за предложение, но я правда не могу, — Олеся убирает руки за спину, сцепляет их в крепкий замок. Ей так тяжело даётся отказ, — Я должна поехать. — Ну хоть на пару дней ещё! К чему такая спешка? Николай Иванович убирает вот уже третью кружку с чаем, несётся на всех парах на кухню. Просит, ставит чайник на огонь, но девушка непреклонна. Подходит, кладёт руку на широкое плечо, выкручивает ручку газа в ноль, и пламя с шипением исчезает. Дом погружается в тишину, втягивает в себя запах духов, смешивает его с гнилью и плесенью. Наверное, в доме не осталось ни одного места, где бы можно было спокойно вздохнуть — Леся вежливо отмалчивается, задерживая дыхание. Он смотрит на неё — она клонит голову набок, одаряет благодарным и в то же время печальным взглядом. Хлопает по плечу, а затем поворачивается и идёт за портфелем. Старика охватывает тряска. Он хватается за грудь, и сердце связывается морским узлом. Следит за чужими движениями, обливаясь кровью изнутри. У него так давно не было общения. Заколотился, замуровался, чтобы никто не смог пройти. Нет детей, нет жены, до чёртиков боится всякую живность — травма с войны. Нелюдимый, ненормальный. Так его прозвали в деревне. И, наверное, заслужено. Он и сам себе противен: по локоть в дерьме и грязи, матерится похуже сапожников, что люди крестятся и разбегаются когда слышат его. Чувствует, как стареет. Становится тяжелее ухаживать за огородом, невыносимо ноют кости. Да что там огород, он и о себе позаботиться не может. Ванная давно закрытая зона, душ покрылся паутиной, раковина стала домом для жуков. Каждый раз заходит, чертыхается и бежит вон, удерживая паническую атаку поглубже. Он ломается. Чувствует это, прекрасно понимает. И это его злит, раздражает посильнее людей вокруг. Удивительно, как соседи ещё не потребовали его съехать куда подальше, учитывая его характер. Среди всего этого однотипного дерьма Олеся становится для него неведомой ранее радостью. Такая отзывчивая, добрая, активная. Заходит с ватрушками, приносит бабушкино печенье, рассказывает истории, интересуется жизнью. А он охотно рассказывает всю подноготную, от и до. Ведает про войну, про ранения, осколки в спине; рассказывает про гибель ещё совсем маленького сына, измену, полное одиночество. Ему так хочется, чтобы Олеся сталась его внучкой, чтобы ласково называла дедушкой и нежно обнимала, как обнимает того придурка мальчишку. Ему так не хочется отпускать её сейчас, даже зная, как ему кажется, абсолютно всё. И в нём что-то щёлкает, разрывает мозг. Бросается на девушку, хватает за горло, басит: — Никуда ты не пойдёшь! Тебя никто не отпускал, сука! Не разрешено! Его колотит от собственного крика, столь похожего на тон ненавистного комбата. Олеся смотрит на него со слезами на глазах. Не может не то что вздохнуть, не может моргнуть — настолько крепка хватка Николая Ивановича. Хватается за первый попавшийся предмет, замахивается. Тарелка с треском бьётся о голову, и девушка вырывается. Толкает в грудь, бежит к выходу. Останавливается у двери, хватается за шею, где разгорается пламя. В глазах темнеет. Сомневается. Думает, а вдруг старику плохо? Вдруг она слишком сильно его ударила? Вдруг нужно вызывать скорую? Мешкает, забирает у себя спасительные секунды. Дурацкая привычка бояться. Она и пискнуть не успевает. Он нагоняет её, нависает тенью. Забирает с концами.

***

К Николаю Ивановичу никто никогда не приходит. Его дом всегда пуст, всегда тих. Из него доносятся разве что его грозные маты и причитания. Он и телевизор не смотрит — выкинул его на следующий же день после развода. Он боится звуков, не выносит их, гонит прочь. Но сегодня всё по-другому. За забором слышится толпа, в калитку громко стучат. Он тяжело сглатывает, пытается унять взбесившийся пульс. Запечатывает люк тумбой, шаркает к воротам. Весь на нервах, срывается из крайности в крайность — всю ночь то плакал, то злился и колотил стены, то ложился морской звездой на пол. Его дом стал его дном, пугающей бездной, где всё напоминает о случившемся. И сердце тянет вниз, туда, где лежит бездыханное женское тело. — В чём дело? — рявкает, едва высовывает нос. Знакомые лица мозолят глаза: бабка соседка держится одной рукой за сердце, другой за деда. Старик щурится, припоминая сколько было головной боли от несносных опарышей этой парочки. Незаметно хватается за вилы в стороне. Знает — не совсем же ещё мозги отшибло — пришли за потеряшкой, развалившейся в ледяном подвале. — Коль, — до боли знакомая интонация доносится до ушей, и сосед смотрит на некогда дорогого сердцу товарища. Сердце обливается кровью. Когда-то ведь войну вместе прошли, служили в одном полку. Мишка-Миха и Колька-Колян. Два брата-акробата, придурки, умалишённые, — Девчушка пропала у нас. Не видел? Ты знаешь, наверное. Олеся. Недавно прибывшая. Пальцы сжимают деревяшку до боли в суставах. — Неча тут шастать. Сбежала ваша Золушка. Идите отсюда! — булькает, бурчит от нервов и захлопывает дверь. Ему страшно. Обливается потом, вскакивает по ночам, носится по дому. Боится, что начнут искать с полицией, приведут собак. А запах — не кровь. Не отмоешь, не спрячешь. И тогда ему уже ничего не поможет. Ни медали с войны, ни крест, ни иконы, которые постепенно заполнили весь дом. Но ему везёт — бабушка Инна сдаётся, верит в байку про побег. Остальные тоже потихоньку стихают. Оставляют девушку в памяти как непостоянного подростка, ищущего приключения. А Николай Иванович выходит по ночам, мастерит от чешущихся рук. Никак не может успокоиться — пилит, режет. Копает. Неглубоко — спина громко хрустит с каждым движением, и он останавливается на полуметре в глубину. Впервые заходит в подвал, кое-как вытаскивает обмякшее тело наружу. Засыпает землёй, пока яркое полнолуние освещает ему окрестности. Ставит будку вместо надгробия — помнит, она сама говорила, хочет как-нибудь завести себе собаку. Хотела. Вкручивает внутри табличку со словами, крутящимися в голове последние недели три. Он не может спать, пока они гремят по черепной коробке. Наконец закончив, падает на колени рядом и срывается в плачь. И больше никогда о ней не вспоминает.

***

      Моё солнце. Лето прошло по щелчку пальцев. Уже середина августа — мы едем домой. Последние несколько дней прошли для меня как в тумане. Я ничего не видела, ничего не слышала. Смотрела лишь на неё, внимала только ей. Я изучила девушку заново, с самого нуля. Выучила местоположение новых веснушек, нашла новые точки-родинки на запястьях и бёдрах, запомнила ощущение сухих от очередного осветления волос. Она выглядит совсем по-другому. Не похожа ни на Веснушку с экрана, ни на Олесю из ночных кошмаров. Словно сбор и той, и другой в новом теле. Третья попытка, созданная идеально под меня. Конечный результат. Окончательный приговор. Моя Леся. Не показать, сколько всего я вижу в ней. Не объяснить, как на меня действует её тепло. Не описать словами, что я чувствую. Я бы дала всему миру свои глаза, чтобы каждый смог разглядеть в ней ту Олесю, что вижу я. Такая нежная, добрая, вечно весёлая и искрящаяся. Опасно красивая, что взгляд не отвести. Ненасытная — до боли по всему телу. До невозможного прекрасная во всём.       Мои крылья. Я собирала вещи с большой неохотой — ещё бы пару минут полежать рядом с ней. Остановиться вот так во времени и летать. Летать за грани воображения, высоко-высоко, чтобы чувствовать вкус неба на кончике языка. Так далеко, чтобы люди на земле и позавидовать не могли — не увидят, не узнают. Она дарит мне то, чего я и в помине не представляла. И я чувствую, как она постепенно врастает в мою спину. Прогрызается в районе лопаток, остаётся там огромными крыльями, туманно серыми перьями. Такими же, как её глаза. Глубокими, пьянящими. Незабываемыми.

ASjуЯ

Её невозможно выкинуть из головы. Стоит лишь раз заметить в толпе, и больше никогда не забудешь. И мне хочется закрыть её. Спрятать птицу под майками и толстовками, закрыть в клетке и выпускать лишь тёмными вечерами, сидя в зашторенной и закрытой за семью вратами комнате. Чтобы не слышать восхищённые возгласы и мольбы взглянуть ещё хоть разок; чтобы не тянули руки, не облизывались. Чтобы никто-никто. Никогда-никогда. А она кружится по комнате, выманивает на улицу, красуется перед всеми в коротком платье, в вызывающем топе. Машет соседям, весело хихикает на их недоумевающие взгляды. Будоражит кровь. Я улыбаюсь ей, смотря исподлобья. Сжимаю кулаки от желания сломать ей ноги. А она всё хихикает, даже когда по возвращении я рву её одежду, кусаю тело, оставляю кровавые следы на видных местах. Хихикает и тянется за поцелуем. Переворачивает с ног на голову, выворачивает конечности. Снова и снова. Опять и опять. — Нам пора, милая. Я поворачиваюсь. Олеся стоит возле окна, разглядывает выходящего из машины Ивана. Облизывает губы, заинтересованно щурится и улыбается. По телу бегут мурашки. Я срываюсь с места. Подлетаю к ней, бросаю на кровать. Затыкаю поцелуем, сжимаю запястья до красных пятен. Она обвивает талию ногами. Сжимает так, что позвонки начинают громко хрустеть. Выбивает почву из-под ног. Смеётся, отбирает воздух. Пробегает по лезвию, и глазом не моргнув. Маленькая Райли снова повелась. Приревновала к ничему. Завелась с одного взмаха ресниц. Глупая, глупая Райли.       Мой архангел. Я не отпускаю её ни на секунду. Крепко сцепляю пальцы, когда выходим из комнаты, держусь ближе, когда спускаемся по лестнице. Я чувствую себя в безопасности только рядом с ней. Только когда она рядом. Только когда она держит меня за руку, клонится и жмётся щекой к плечу. Она может ломать меня сколько угодно. Пересчитывать проступающие косточки пальцами, отрывать их одну за другой. Что угодно, если это удержит её рядом со мной. Я больше не плачу от совместных ночей. Не кричу от жестоких прикосновений к ранам. Не разбрасываю колкие слова, лишь бы держалась подальше. Леся создаёт новую боль для меня. Ту, на которую подсаживаешься с первого раза. Настоящий наркотик. До сумасшествия тяжёлый — до безумия приятный. Я готова вкалывать его каждый день, каждую ночь. Он становится необходимей глотка свежего воздуха по утрам. Ломка от отсутствия боли, — иногда смеюсь про себя я. А после иду к ней, встаю на колени, склоняю голову. Прошу — умоляю — об этих сладких муках.       Мой последний выстрел. — Давно не виделись, Райли, — Иван идёт навстречу, разведя руки в стороны. Я непонимающе дёргаю бровью и прохожу мимо, прямо к багажнику. Вильям уже закреплён на специальной площадке, торчащей из-под «гелендвагена». Лёгкое прикосновение пальцами к сидению, словно это обязательный обряд. Сегодня мой мальчик впервые поедет в город. В первый и в последний раз. — Плохое настроение, малышня? — он ожидает бурной реакции на нелестную кличку, но, когда в ответ снова получает молчание, подходит ближе и наклоняется, — Да ладно, неужели лето прошло так плохо? Леся чмокает меня в щёку и идёт в машину. Я провожаю её взглядом, дожидаюсь, когда дверь закроется, и улыбаюсь уголком губ. — Оно прошло идеально. Поворачиваюсь к мужчине. Лёгкий загар, свежая стрижка под ноль, новый фиолетовый браслетик из мулине рядом с идентичным розового цвета. На неизменной чёрной майке повисли солнцезащитные очки. Я дружески хлопаю Ивана по плечу. Прошло всего лето, а у меня ощущение, словно я видела его слишком давно. Где-то в прошлой жизни. Он хмурится, замечая тонкую кисть. Недовольно косится на остальное тело, подмечая излишнюю худобу и бледность. Вопрос уже стоит большим вопросительным знаком над головой, крутится на языке, когда я приближаюсь к его уху и шепчу: — Глаза выколю.       Моя последняя подсказка. — Всё нормально? — спрашивает девушка, когда я сажусь в машину. — Всё супер. Она шумно выдыхает, разочарованно качает головой из стороны в сторону. Но я вижу её улыбку, вижу удовольствие в глазах. Ей нравится, когда я ревную. Ещё один способ сказать, что я её люблю. И не важно, что эта пресловутая фраза вылетает из моего рта каждое утро-день-вечер. Каждый час-минуту-секунду. Ей всегда мало, ей нужно больше больше больше. Пока она не утонет в моих чувствах, пока я не сломаюсь под их тяжестью. Она садится ближе, кладёт голову на плечо, сжимает рукой шею. Будь её воля — закрутилась бы, обвила всё тело своим. Недостаточно, хрипит по утрам, и я остаюсь в кровати, вновь отказываясь от завтрака. Недостаточно, шепчет днём, и я припадаю к губам, уже едва чувствуя свои собственные. Недостаточно, стонет на ухо, и я впадаю в агонию, раздвигая ноги. Ей всегда мало. Ей нужно больше-больше-больше.       Моё будущее. Сквозь тонированное окно виднеется всё: двухэтажный дом, забор, гараж. Иван что-то бурчит под нос, рявкает то ли на меня, то ли на пустоту перед собой, а затем автомобиль трогается с места. И пейзаж плавно уплывает назад, не оставив после себя ничего. Меня никто не провожает. Впервые за столько лет бабушка не вышла помахать вслед. Впервые я не сказала ей и слова на прощание. После того, как Леся вернулась, мы с ней не общались. Даже не знаю, что с ней — видела скорую под окном, но на этом всё. Она не выходила из комнаты, не приходила на обед. К нам по три раза на дню заглядывали соседи, приносили завтрак, обед и ужин, чтобы не померли с голоду. Но бабушка так и не съела ни кусочка. Я лишь слышала, как в ночи, когда Леся утопала в мире грёз, по дому тенью проносится кашель и надоедливый писк. Артёма я видела лишь раз, и то из окна. Подбитый, сломанный, обиженный. С перевязкой на ладони, с яркой раной на щеке. С огромной дырой в груди. Пьяный, грязный, бешеный. Настоящий Джокер. Рука уже потянулась к ящику, где лежит ножик, когда девушка перевела моё внимание на себя. С тех пор я и его больше не видела. И вот я остаюсь здесь. Оставляю позади проклятое лето, забрав с собой самое ценное, самое важное. Самое-самое. Олесю. Плод больной фантазии. Результат сломанной психики. Я всё знаю. Конечно я всё знаю. Такая прекрасная. Такая идеальная.       Моя. — Только моя, — подпевает Леся, царапая шею ногтями.