Двойной узел

Чанбин в лучших традициях бесится, ругается через слово и с неподражаемым акцентом поливает грязью несчастного, случайно пихнувшего его на остановке: —…а самое главное, я его прекрасно видел, обошёл со стороны, а он все равно в меня врезался, и ни здрасьте, ни простите! Мчатся они, блядь, вот молодёжь пошла, короче, ещё сильнее мне настроение испортил, если это вообще было возможно… Джисон, ты слушаешь? Джисон понял, что уже пару минут не издавал понимающего «ага» и выпал из разговора, поэтому попытался реабилитироваться: — Да-да, ты ненавидишь слепых неуклюжих прохожих, задевших тебя по касательной… — Он со всей силы в меня врезался! Я не очень быстро иду, успеваешь?.. Меня бесит, что даже не извинился! В общем, поэтому я и опоздал. — Кричал вслед автобусу и грозил кулаком? — Я никогда так не делаю! Они решили прогуляться чуть дальше по бульвару до следующей остановки. Чанбин — метр пятьдесят, кожаная куртка, спортивки, андеркат под забавной причёской-горшком, сильная челюсть и широкие плечи, — ругается во весь голос и не обращает на прохожих внимания. Джисон слушает его и ухмыляется, он обожает, когда Чанбин выходит из себя, а поскольку случается это часто, каждый раз наблюдать — одно удовольствие. Чанбин идёт со средней скоростью, Джисону почему-то становится легче двигаться, и он почти не опирается на костыль, полностью перемещая вес на протез. Со стороны кажется, будто у него всего-навсего наложен гипс, скрытый под джинсами. — Ладно, хуй с ним, — Чанбин хлопает по карманам в поисках телефона, сверяется с расписанием, и они останавливаются ждать автобус. — Тебя почему дома два дня не было? Чан поседел весь. — Он и так седой, — Джисон закатывает глаз так, что ещё немного, и увидит свой микроскопический мозг. — Просто решил немного обстановку сменить, чего такого-то. Чанбин загадочно улыбается. Джисон тут же вставляет: — Может, я у девчонки ночевал! — А давно доктор Ким стал девчонкой? — Слушай, ну вот что тебе мешало немного мне подыграть, Со Чанбин, ты такая редкая сука временами, я не могу. Автобус подходит. Чанбин влезает первым, расплачивается, Джисон легко запрыгивает следом. Набито битком. Какая-то сердобольная душа при виде костыля приподнимается, но Чанбин ее тормозит: — Он постоит, не надо, сидите. Джисон возмущённо ахает: — А если я от боли умираю! — Не слушайте его, пожалуйста. Ты вообще молчи, — поворачивается и щурится. — Если бы что-то болело, ты бы дома ночевал, придурь. Джисон хмыкает. Туше. Пока они едут, Чанбин достаёт наушники и протягивает один другу. Они слушают новый трек какой-то крутой андеграундной группы, Чанбин интересуется тихо: — Ким сказал плохое что? Джисон мотает головой: — Не-не, со мной все окей. Я просто перекантовался там, стены стикерами обклеил, автомат ограбил, ничего сверхъестественного. Не парься. Понимающее мычание. Они едут до последней остановки, когда автобус уже практически полностью пустеет, а Чанбин, хихикая, рассказывает топ-двадцать кринжовых историй из клуба, барменом в котором он подрабатывает в ночь. Спальный район довольно жуткий на первый взгляд, на второй взгляд, если честно, тоже. Дома — как остатки почившей цивилизации, побелевшие от времени, глаза-окна в катарактах занавесок, дворики загнивают, а парковки забиты под завязку. Оба друга сливаются с окружающей средой, перемещаются тенями, пару раз затормозив у особенно примечательных лавочек. При Джисоне Чанбин обычно не курит, и делает вид, что не знает о курении Джисона. Джисон же повторяет про себя имя, чтобы изменчивая память не стёрла его окончательно. «Ли… Ли Минхо. Ли — популярная фамилия, Минхо — как из той группы… Что он вообще за птица такая, странный тип… Наверное, теперь до конца жизни помнить будет свой позор…» Однажды, Джисон встал утром в отвратительном настроении, заблевал весь толчок, потом залил раковину кровью из носа, и словно того было мало, разбил любимый кофейник Чана. Тот, предсказуемо, взбесился и ляпнул: «Да ты сегодня не с той ноги встал, что ли?!», а потом понял, что сказал, и так ужасно расстроился, что не разговаривал с Джисоном два дня. Джисон очень легко переносит слова, он не относится ни к чему серьезно, а вот Чан со своим синдромом спасателя взвалил на себя грех сквернословия и потом долго извинялся. Было интересно, оттолкнула ли Минхо собственная неграмотность, или ему вообще похер и подобные смол-токи для артиста — всего лишь ежедневность? Джисон поймал себя на том, что слишком много размышляет о незнакомом пареньке, когда они прошли весь район насквозь и добрались до дома. Чанбин незаметно (он думал, что незаметно) осмотрел Джисона, сделал себе какие-то заметки в голове, стукнул его по спине так, что щелкнул позвоночник, и зашёл в подъезд. Их студия-дробь-берлога находилась в неподражаемом месте — в подвале. Это было удобно для Джисона и его аллергии на лестницы; для соседей, которые не слышали, как они записываются и как Чанбин орет в микрофон слово «ебать» двадцать раз подряд; для прохожих, потому что Чан имел привычку играть этюды на синтезаторе, когда грустил, а грустил он часто, и подобные музицирования могли длиться часами. Словом, зайдя в подъезд, надо было пройти все почтовые ящики до конца, проигнорировать лифт, открыть неприметную дверцу и спуститься по наклонной вниз. Там не было ступеней — просто скат, как в скейтерском парке, довольно длинный, заканчивающийся обитой ватой дверью с надписью: «Осторожно, злая собака!» и мигающей лампочкой над. У двери было пять разных замочных скважин, и пока Чанбин ковырялся в них, Джисон прислонился к стене и вымазался в известке. Чанбин вошёл первым, стянул обувь, кинул куртку, та упала на пол, он тут же поднял ее и повесил, зная, каких пиздюлей можно отхватить за бардак в прихожей, и только потом крикнул: — Мы дома! Берлога имела названия «студия», «мастерская», «холостяцкий лофт» или, на худой конец, «сральня». Но никогда «квартира» или «хата», потому что здесь работали, создавали и собирались на тусовки, веселились и плакали, действительно жили и наотрез отказывались от общепринятых понятий о комфорте. Мастерская уходила глубоко под жилой дом, она была длинная и развилистая, как муравейник, где за каждым поворотом может быть практически что угодно. Минусом можно назвать низкие потолки и узкие коридоры, которые зачем-то заставляли шкафами, полками, прибивали картины и иконы, вешали гитары и праздничные плакаты. Пол голый и на редкость чистый — на полу не должно лежать ничего, чтобы никто не мог споткнуться; порожки Чан сбил в первый же день, как Джисон переехал к ним жить. Пахло там всегда по-разному. Обычно: карри и пивом, реже — благовониями с ладаном и машинным маслом, но чаще всего дурацкими дезодорантами и резиной, которой были оббиты комнаты, где создавалась музыка. Окна были только под потолком, и то не везде. Маленькие, узкие, как в «Паразитах» По Чжун Хо, — на кухне, в спальне, в ванной зачем-то, и все. Поэтому курить в берлоге было нельзя. Чан не любил дыма; а запах было сложно вывести. Курили в коридоре, либо у подъезда. Чанбин считал данный запрет блажью, но Чана слушался. Джисон знал, что если хоть кого-то на белом свете Со Чанбин уважает, так это Чана. В длинном, похожем на кишку коридоре с бордовыми обоями кто-то включил световую проводку. Раздались шаги, и в прихожей вырос сам Чан: невысокий, ладный и худой, светлые кудри прижаты потолком. Он улыбается во весь рот при виде Джисона и лезет обниматься. Чан выглядит уставшим. Лицо немного серое, одежда мятая, глаза опухли. Джисону становится интересно, сколько дней он не спал. — Сони… — объятия крепкие. — Я волновался, блин, где тебя носило? Телефон можно было взять, я звонил сорок раз. — Был на курорте, — Джисон выпутывается из сильных рук, смущается, краснеет. Чан доводит его до смущения постоянно — к такому не привыкнуть, просто Чан вот такой есть, ты ему ничего, а он для тебя — все на свете. — В больничке спал, чел, не парься, ради бога… Чан вздыхает, взъерошивает и без того торчащие волосы: — Добро. Будете кофе? Я делал часов, э-э-э… — он смотрит на наручные часы и виновато улыбается. —…часов пять назад. Уже остыл, наверное. Извините. — Сойдет, — Чанбин хлопает его в грудь, тот даже не дергается. — А у нас будет что-то типа обеда? Лицо Чана непроницаемо. — Ужин в холодильнике. Чанбин орет во весь голос: «УРА, УЖИН» и несётся на кухню со скоростью болида. Джисон с Чаном ковыляют следом, как раз чтобы успеть увидеть вытянутое лицо разочарования: — Так в холодильнике ж нихуя нет, — грустно констатирует факты Чанбин. Чан скрещивает руки на груди: — Вы ничего не купили, вот ничего и нет. Топай в магазин, Бинни. Джисон хихикает: — Твоя очередь, дурашка! Чанбин, только что потерявший двух своих лучших братанов, предавших его на тропе войны и оскорбивших в лучших чувствах, с лицом раненого кролика грустно идёт обратно на улицу, а Чан с Джисоном, прихватив остывший кофе, перемещаются в «гостиную», походя обмениваясь утренними новостями. Гостиной называлась самая большая часть муравейника, (большая за счет снесенной когда-то стены), где обычно устраивались вечеринки и мини-рэп-баттлы, а в обычное время комната служила спальней и коворкингом. В углу стояла двухъярусная армейская койка Чана с Чанбином, рядом примостились матрасы Джисона, оставшееся пространство представляло собой первобытный хаос из дивана с помойки, кофейного столика, принадлежавшего деду Чана, макбука с трещиной на экране и ещё кучи полезных в хозяйстве вещей. Джисон с невероятным удовольствием поставил костыль к стене (тот упал, Чан поморщился), плюхнулся на матрас с размаху, от чего зазвенели чашки на подносе, задрал штанину и со вздохом облегчения принялся отстегивать протез. Чан, отпивающий горький холодный кофе, наблюдал за ним из-под ресниц. Когда ремни, мягкая подложка и силиконовый чехол были убраны с бедра, Джисон принялся растирать кожу, мурлыча себе что-то под нос. Чан, держа чашку двумя пальцами, легко поднял протез и утащил его на стол у стены: смазывать и чистить. Бросил Джисону тюбик с мазью, передал кофе. Он все делает автоматически. Чан — идеальный человек, он точно знает, что, как, когда и где. Он умеет делать искусственное дыхание, танцевать хип-хоп, готовить шакшуку и рыдать сразу после того, как посмеётся. Джисон думал порой, что если и был в кого-то влюблён, то однозначно — в Чана. Он уверен, что у Чанбина так же. Австралийский эмигрант с просроченным видом на жительство, гениальный музыкальный продюсер, автор, писатель и шеф-повар Бан Кристофер Чан в серых от времени бриджах поджимает под себя ноги и строго говорит: — Если тебе плохо спится, дай мне знать, и я починю, — даже не уточняет, починит что, ибо эта вещь может быть чем угодно: от примуса до разбитого сердца. Джисон лыбится искренне: — Словил плохой вайб. Не хотел вас парить. — Как знаешь. Долго ждал Чанбибку, чай? Хихикая над кличкой, которую Чанбину в глаза скажет только суицидник, Джисон отвечает: — Да не. Вдохновения набирался, там у его клуба такая крутейшая танцевальная студия, я даже поговорил с одним оттуда… Думаю, ты его знаешь, ну ты вообще всех в Инчхоне знаешь. — Ложь и клевета, — ржёт Чан. Джисон продолжает: — Они такие, артисты… Не как мы, летучие какие-то, в общем, я понаписал там аж сочинение целое, а тот парень вообще меня к ним позвал, сказал, у меня лицо живое, — Джисон смешно сморщился, стал похож на курагу. — У меня живое лицо? — Очень, — улыбается Чан. — Пойдёшь? — Думаю, да, а почему нет? Может, если мы соберёмся через сто лет в обед клип снять, нам понадобится подтанцовка. А они тут как тут, план железный, а главное, надёжный. Чан допивает кофе, понимающе кивает. Они все ещё ищут свой продакшн, работая с кучей разных лейблов, не могут найти тот самый свой: из одних их шпыняют за недостатком таланта, из других за недостатком смазливости, а в третьих у людей вызывает шок иностранец, инвалид и чувак с дисциплинарным делом о буллинге в старшей школе. Джисон обожает их команду, и когда думает о них, поджимает от удовольствия пальцы на здоровой ноге. Тем временем входная дверь хлопает, и Чан морщится, явно думая, что Чанбин забыл либо ключи, либо деньги, либо зачем вообще выходил. Но тот орет: — Идите жрать! На кухне Чанбин стоит гордый, как молодая мать, прижимает к себе два арбуза и дыню. Чан улыбается, хотя и должен быть строгим: фрукты — это не мясо и не рис. Джисон пищит от радости. Они разделывают плоды огромным ржавым ножом и набивают рот костями пополам с текущим соком.