Джисон чешет подбородок, случайно сдирает царапину от бритья, облизывает соленые пальцы и испепеляет взглядом стену.
У стены стоят его враги (и это даже не зеркала). Костыли: все, как на подбор, назови их по именам, докажи, что у тебя нет личной жизни.
Подмышечная с зелёными наклейками (ее терпеть не может доктор Ким, говорит, что надо больше опираться на лапу, а не на подмышку. Физиотерапевт доктор Ян как-то раз обещал сломать ее о джисонову спину, если тот перестанет упражняться с нормальными палками); парочка локтевых (они ужасно неудобные, одну подарил Чан, выкрашены из золотого баллончика); и трости. Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Хан Джисон стоит, балансируя, и выбирает, каким способом будет позориться сегодня.
Останавливается на локтевом, легко прихватывает его и ковыляет на кухню, параллельно очень громко распевая «Марсельезу».
Пустая штанина протирает весь пол в квартире, на пение отзывается кто-то недовольным ворчанием:
— Ты можешь заткнуться хоть на секунду?! Люди заняты, вообще-то.
Джисон допевает куплет и только тогда отвечает:
— Вы где есть?
— Кладовка. Давай сюда, помоги.
Зрелище жуткое. Чанбин держит обеими руками угол старого, как мир, грозящего развалиться от малейшего тектонического сдвига шкафа, и упирается ногами в пол. Из-под шкафа торчит задница Чана. Джисон хмыкает:
— У вас свидание? А как же я?
— Завали, — шипит от тяжести Чанбин. — Подай швабру. Живо.
— Я почти достал ее, Бинни, — слышится страдальческое сопрано Чана из-под шкафа. — Мне не хватает рук. Господи, кажется, я видел таракана.
— Быть не может, — уверенно хрипит Чанбин. — Мы их ещё по весне вытравили, мразей. Джисон! Швабру, ну!
Джисон протягивает свой костыль и зависает, как цапля, на единственной ноге. У него прекрасно развито равновесие. Чанбин берет, не глядя, и протягивает Чану. Спустя пару минут копошения и цветистого мата наблюдателей, Чан наконец достаёт, что искал, и поднимается. Чанбин с грохотом опускает шкаф и возвращает костыль Джисону.
Находкой оказывается виниловая пластинка, покрытая слоем пыли толщиной в три сантиметра, Чанбин глядит на неё, как баран на новые ворота.
— И ради этого, — угрожающе начинает он: — Ради этой хуйни я торчал тут пятнадцать минут утром в выходной?! «Бинни, просыпайся, Бинни, мне нужна твоя помощь», — передразнивает фальцетом, кривится. — Бан Чан, ты редкий оригинал.
— Да погоди ты, — Чан чихает от пыли, на лице Чанбина торжество. — Это раритет! Джаз! Семидесятые!
Чанбин вздыхает так, словно проглотил целый лимон:
— Джаз. Я только что делал жим бронированным шкафом из-за джаза.
Джисон не выдерживает и хохочет. Чан не присоединяется к нему, с важным видом уносит свой раритет в студию, Чанбин (что за дурная привычка) со всей дури хлопает Джисона по плечу.
— Пошли кофе сварим. Сколько лет уже живу с этим парнем, все не привыкну, какой же он, сука, странный.
~
Чанбин, выпив три чашки фильтра залпом, уходит спать: вечером ему на работу. Чан сидит с Джисоном до последнего, а тот пытается показать, что не волнуется.
— Новое кафе открылось в центре. Блинчики, коктейли с кучей вишенок, карточки в подарок. Хочу очень сходить, вот и свожу этого дурика из танцевальной группы.
— А ты уверен, что ему можно мучное?
— Выясню. Да почему ж я так волнуюсь…
Чан загадочно улыбается, а Джисон в рот ебал эти его ухмылочки. Он не очень любит новые знакомства, но сейчас нечем заняться, надо побольше ходить, и вообще — уже вчера сам захорохорился, зарекся пойти, — придётся выполнять обещания самому себе. Есть сильнейшее желание удариться в юродство, ныть о том, какой же я есть всратый, недособранный одноногий пылесборник, но тогда есть вероятность получить от Чана по шее.
Джисон надевает узкие джинсы, кепку, симпатичный чёрный патч с цветочными узорами и откланивается.
От волнения он спотыкается о тротуары от двух до шести раз, доводя прохожих до инфаркта.
До чанбинова бульварчика он добирается нескоро, прислоняется спиной к стеклянной стене бизнес-центра и курит, глядя на выход. Ли Минхо сказал себя позвать, но Джисон лучше подождёт пару часов, или уйдёт домой ни с чем.
Ему неожиданно везёт.
Минхо идёт со стороны остановки: спортивный костюм, сердитое лицо, медицинская маска, делающая его строже и старше. Когда он замечает нового старого знакомого, стягивает маску на подбородок и немного улыбается.
Улыбка у Минхо странная: как у главного героя-маньяка из манхвы.
Темно-фиолетовые волосы собраны в куцый хвостик на макушке.
Он подходит первым. Если бы прошёл мимо, Джисон даже не пытался бы его окликнуть.
Где-то на уровне адамова яблока странно щиплет. Чувство, будто наглотался газировки. Хочется прыгать, кричать, распевать во весь голос и долбить костылём о железные заборы.
Такое же бывает рядом с Бинни и Чаном. Такое бывает на вечеринках. Такое бывает с теми, кого Джисон знает двадцать тысяч лет. Это странное, щекочущее чувство родства.
— Знал, что ты придёшь, — вместо стандартного «привет, как дела, а как к тебе обращаться» сообщает Минхо. — Как ты?
Формулировка вопроса завела в тупик. Как? Никак, стою вот, жду тебя, как дебил.
— Да все окей, — Джисон чешет рукой с сигаретой голову и чуть не сжигает себе все волосы. — Не хочешь в кафе сгонять? В центре новое открылось.
Минхо щурится. Джисон замечает у него спортивную сумку, и понимает, что он шёл на тренировку, даже уже ожидает отказ, как вдруг Минхо говорит:
— Да, погнали. Я ебал, блять — по восемь часов у станка стою, как проклятый, все, выходной, они там как-то сами, — и устремляется вниз по улице, параллельно доставая джул и выдыхая облако приторно-сладкого дыма.
Джисон лыбится, топает за ним, почти не прихрамывая и не опираясь на надоевший костыль. Вдвоём, со стороны, они образуют довольно странный дуэт: Джисон больше говорит и жестикулирует, Минхо больше реагирует, молчит, говорит «ага, ага», и перед ними сами по себе расступаются люди.
~
Джисон зачем-то врет о возрасте, когда Минхо упоминает, что закончил танцевальный колледж. Минхо выглядит совсем взрослым: с работой, образованием, всем этим стилем и речью, хотя иногда вбрасывает супер-странные выражения и ведёт себя, как человеческого размера кот. Минхо смотрит на людей с отвращением, Минхо поворачивается к нему, и его лицо смягчается.
Так вот, Джисон врет. Минхо говорит: «Мне исполнилось двадцать два в том году», Джисон автоматически лжет, даже не успев уследить за языком: «Мне семнадцать», и Минхо не обращает на это внимания. Он вообще мало на что обращает внимание: на то, с какой скоростью идёт Джисон, на костыль, на повязку, не шарит глазами по телу, не спрашивает про руки, будто не видит ничего необычного. Есть отдельный тип людей, которые из вежливости прячут глаза; Минхо не такой, его абсолютно не волнует чужая внешность, такое чувство, что он смотрит сквозь и видит все, что ему нужно видеть.
Поэтому Джисон и врет. Он мелкий и щуплый, тощий, весь состоит из резковатых движений, поэтому сходит за семнадцатилетнего. Единственное, что выбивается из образа завсегдатая ритуального агентства — это лицо, и Джисон искренне не любит свои щёки и то самое выражение глаз, которое он делает, когда ему что-то нравится.
Словно щенок из приюта. Тот самый, которого все жалеют, но никто не берет домой.
Хочется быть крутым и холодным. Как Минхо.
Пока Минхо не шарахается на два метра от аниматора в костюме Пикачу с животным ужасом на лице, и Джисон не умирает со смеху.
Короче, да, он выдумал, что ему семнадцать, и даже сам не понял, зачем. Просто не хотелось пояснять, что нет, он не учится, не работает, пишет биты и да, Хани, а какое у тебя хобби? Читать рэп. Стыд и позор, нам такого счастья не надо.
Джисон решает играть в загадку, пока случайно не рассказывает Минхо половину интимной информации про себя и половину позорных историй про своих друзей. Минхо поначалу держится, потом начинает ржать.
Смех у него прикольный: будто кто-то колотит пилой по цинковой стене.
—…и, короче, — Джисон мешает трубочкой американо с убойной дозой апельсинового сиропа. — Чан вообще не вдуплил шутки. Тогда мы стали повторять ее постоянно, это не смешно, это продолжалось месяцами. Чанбин только открывал рот, и я говорил: «Кажется, она положила гвозди?», а Чанбин такой: «Нет-нет, погоди, не уверен», и повторял все сначала. Просто представь: мы играем в мафию, например, меня убивают первым, и Бинни предлагает мне оставить послание из собственной крови на стене, а я пишу: «Собирает мать сына в школу…». Чан сдался через неделю. Мы подходили к прохожим, к официантам, к контролерам, этот сраный анекдот стал притчей во языцех, Чан грозился съехать.
Минхо скрывает улыбку, когда подчерпывает ложкой овсянку. Джисон морщится: кто вообще жрет кашу в кафе?
Ли Минхо — странная личность. Он резковат, не следит за тем, что говорит, холоден с официантами и любит кидать на людей свои жуткие взгляды. Но Джисону нормально. Никак не избавиться от чувства, что уже где-то его видел.
— Погнали на трамваях кататься, — неожиданно говорит Минхо, вытирая рот салфеткой. Джисон соглашается раньше, чем успевает что-то подумать:
— Погнали.
~
Примерно в тот момент, когда Джисон рассказывает про легендарный запрет Чана на фразеологизм «ровные движения» в любом контексте, у Минхо звонит телефон. Он вежливо извиняется и отвечает.
Трамвай стучит по рельсам, покачиваясь на поворотах. Минхо говорит в трубку что-то вроде: «Да, скоро буду», и Джисон вопросительно поднимает брови.
— Мой друг позвал нас поглядеть его выступление, — Минхо поправляет маску на лице, но видно, как его глаза тепло улыбаются. — Интересовался, чего это я прогулял тренировку. Ругался, между прочим.
Джисон пожимает плечами:
— В таком случае, возвращаемся?
— Нет, зачем? Как раз доедем.
Он недоумевает:
— Мы на другом конце города от вашего зала.
На лице Минхо сияет чистое торжество:
— А я и не говорил, что Хосок выступает в зале.
Оказывается, некий Хосок — уличный хип-хоп танцор, ставящий свои проекты посреди площадей, улиц и бульваров Инчхона. Пока они трясутся до места назначения, Минхо с жаром рассказывает, что Хосок сам ищет музыку, придумывает хореографию и набирает людей. У него даже есть канал на ютубе и золотая кнопка, но Минхо запрещает смотреть видео, чтобы не испортить сюрприз.
На пару мгновений Джисон смущается, потому что, как ни крути, не особо любит публичные скопления, но Минхо все делает и преподносит потрясающе естественно, и Джисон не удивился бы, узнав, что выступление спланировано специально для него.
Трамвай останавливается в нескольких метрах от столпотворения на площади, окружённой модными магазинами и палатками с уличной едой. Вечереет, загораются золотыми огоньками гирлянды, громко играет музыка. Вокруг надменной статуи какого-то господина, очевидно, того, в чью честь и названа площадь, люди копятся особенно усиленно. Оттуда и орет музыка.
Джисон вываливается из трамвая, Минхо — следом. Он заинтригован, поскольку толпа что-то одобрительно выкрикивает, слышен свист, аплодисменты и щелчки камер.
Несколько танцоров исполняют неизвестный Джисону танец, ловко двигаются под музыку и взмахивают длинными руками, гипнотизируя собравшихся вокруг, заставляя лица людей расплываться в улыбках.
Парень посередине (скорее всего, тот самый гениальный Хосок), в широких штанах и с кудрями, перехваченными банданой, танцует лучше всех. В глаза бросается его фигура: корпус жёсткий, словно внутри тела Хосока скрыт железный остов, но при этом гибкий и невероятно привлекательный. Когда Хосок делает стойку на одной руке, толпа взрывается аплодисментами.
Словно того мало, у этого парня самое улыбчивое и приветливое лицо на планете, а контур рта напоминает сердечко. Джисон околдован танцем. Все вокруг околдованы, Минхо одобрительно хлопает в ладоши.
Сама по себе приходит мысль: а как выглядит Минхо, когда танцует? В каком стиле он преподносит своё искусство?..
Танец продолжается под трек с отличным рэпом, и Джисон почти не удивляется, когда Минхо орет ему в ухо, что читает на записи тоже Хосок. Талантливый человек талантлив во всем.
Удивительно, но это — и танец, и исполнение, музыка, общее настроение: яркое, фриковатое, ни на что не похожее, — все это не вызывает никакого комплекса неполноценности. Джисон искренне восхищён.
Музыка и танцы Хосока пробуждают жажду жить: сильную, неуправляемую и до скрежета в зубах оптимистичную.
Когда, наконец, танцевальная группа завершает выступление, воцаряется хаос. Их забрасывают шумом, смехом и цветами. Хосок улыбается ещё шире (хотя это казалось невозможным), принимает все похвалы и обнимает товарищей по группе за плечи. Джисон собственным глазом видит, как какой-то мелкий блондинистый парень тянется вручить главному танцору букет ужасающе желтых тюльпанов, но спотыкается и со всей дури падает. Хосок бросается помочь, а Минхо, хохоча, под руку вытаскивает Джисона из толпы.
Джисон ловит себя на том, что тоже смеется до слез, когда они садятся на лавочку и переводят дыхание.
— Понравилось? — задыхаясь, спрашивает Минхо. Джисон всплескивает руками:
—…спрашиваешь! Вот это класс! Никогда такого не видел, как он это делает?.. Ты видел эту стойку?!
Минхо снова смеется. Смех у него низкий.
— Я вас познакомлю. Поверь мне, оно того стоит.
Хосок находит их сам — Джисон даже не успевает вяло протестовать из-за смущения. Танцор обнимает Минхо, радостно жмёт Джисону руку. Он весь в поту, в мыле, усыпан блёстками и славой:
— Боже, какой ажиотаж!.. А ведь мы раньше это только в зале прогоняли, кто ж знал, что людям такое понравится… Приятно познакомиться, — тут же, прямо Джисону, тот не успевает и слова вставить, только лыбится: — Это из-за тебя наш Минхо прогуливает тренировки?
Наш Минхо корчит физиономию и отмахивается. Хосок хохочет:
— Ничего, ему можно, ты такой милашка! Ой, хотите с нами? Мы сейчас поедем, отснимем ещё одно выступление, чтобы смонтировать покруче, там аренда только на час, но надо успеть, а потом, — потом поедем куда-то жрать, пьянствовать и праздновать, хотите?
Хосок буквально забросал их информацией, и его уже кто-то звал. Минхо соглашается, Джисон не успевает возразить. Божество уличных танцев, странный, неуловимый, летучий Хосок одаряет их последней ослепительной улыбкой и уносится. Только его и видели.
Пока Джисон ещё отходит от этой крышесносной энергетики, Минхо нетерпеливо тянет его за рукав футболки:
— Погнали, а то они без нас уедут. У фургона Хосока есть подножка, но, если что, я тебя подсажу… Или ты чем-то занят? Мы можем тебя до дома подбросить. Джисон?
Джисон в состоянии только окончательно растерять образ крутого парня и нерешительно промямлить:
— Но ведь я там никого не знаю… — боги, как ему хочется поехать! Этот мир — мир сцены, порхающих людей и необычной музыки, манит его, как мотылька на свет. Минхо фыркает:
— Ты и меня этим утром не знал. Мы не маньяки, хотя… Может, немножко маньяки. Давай, не ломайся, будет круто, все равно никому нельзя напиваться в хлам и употреблять что-то сильнее противовирусного, Хосок утром загоняет на тренировке… Погнали, Хани, тебе там понравится.
И Джисон почему-то соглашается.
Самое забавное — ему реально нравится.
Непонятно, что сильнее: крепкая хватка Минхо за кисть или ощущение, что он принадлежит к этим ненормально нормальным людям.
