— Я еду на дачу, хочешь тоже?
— Че?
Минхо звонит чаще, чем пишет, и это очень неудобно, потому что — а вдруг Джисон занят какими-то важными семейными делами. Вряд ли, конечно, поскольку у него заблокированы все контакты родителей, родственников, бывших одноклассников и некоторых особенно отвратительных врачей.
А ещё консьержки. Больная сука.
Они с Минхо много гуляли в последнее время. Тусовались с танцорами, гоняли в кино, дегустировали сашими в ресторанах. Минхо стал из знакомого — другом, даже познакомил со своими тремя кошками и часто кидал мемы. Как именно сблизились, где был переломный момент, они оба не понимали. Да и не нужно им было этого понимать.
Звонок застаёт врасплох. Джисон контролирует готовку Чанбина. Чанбин варит рис и параллельно жарит макрель на сковороде. Когда у Джисона звонит телефон, и он поднимает трубку, Чанбин смотрит на него, как кот из мема. С открытым ртом и поварешкой в правой лапке.
Джисон пытается заставить свой мозг обработать и скворчащую макрель, и запыхавшийся голос Минхо (
ебется он, что ли?.. Одышка как у Чана после его гипоманий в стиле «пошли бегать на стадион в четыре утра»), и Чанбин все ещё на него пялится.
— Следи за рыбой, сын бляди, — говорит Джисон со всей любовью и уважением. Чанбин что-то отвечает, но Джисон уже отключается от диалога и говорит Минхо ещё раз:
—…чего? Какая дача?
— Обычная, — Минхо явно пытается отдышаться, слышно, как он вздыхает. — У меня откинулся друг с больницы, надо его кормить, отсыпать и минимизировать соприкосновения с городом. Родители разрешили поехать на дачу, она в двух часах езды на электричке, ты как? Завтра вечером выдвинемся.
У Минхо есть такая черта: он забрасывает информацией, и ему все равно на фидбек, его задача — поставить перед фактом и наблюдать за реакцией. Пока Джисон размышляет над каким-то «другом» Минхо из больницы, словом «
откинулся» и фактом нормальных отношений с родителями, Чанбин умудряется упустить рис.
Вторым звонком почему-то дозванивается Чан, и телефон выдает то самое меню двойных звонков, в котором не разбирается ни один живой человек на земле, и в котором, если нажать куда-то не туда, можно уехать воевать в Ирак.
Джисон выбирает путь наименьшего сопротивления: он кричит в трубку «Да, мы подъедем!» («Погоди, кто "
мы"?
погоди…»), отбрасывает костыль в угол кухни и, твёрдо стоя на обеих ногах, орет чем-то непечатным на Чанбина.
Они спасают рис, даже умудряются оставить едабельной большую часть макрели, затем Чанбин перезванивает Чану — у того было собеседование, и звучал он грустно, так что Чанбин идёт за пивом. После, на пару благословенных мгновений воцаряется тишина, Джисон пытается справиться с фактом, что он спас ужин (он ужасно готовит, но Чанбин — это легенда во плоти), а потом пытается нащупать костыль и чуть не падает.
Осознание приходит разом. Как холодной водой окатили: в душной кухне, пахнущей углями и водой из-под риса, с телефоном в одной руке и тарелкой в другой, впервые за четыре года Хан Джисон стоял на обеих ногах и не хотел выдернуть себе позвоночник от боли.
Он хмыкнул; так всегда делал Чанбин перед тем, как заругаться, подпер языком щеку, и, наконец, смог рассмеяться.
Удивительное дело. Это оказалось
так просто.
Не в зале физиотерапии, не в парке под сочувствующими взглядами, не примеряя какой-то навороченный бионический протез, а в воняющей дымом кухне, после звонка от парня, которого Джисон знает от силы две недели.
Может, у Минхо в роду были ведьмы?
~
Джисон выходит встречать Чанбина и Чана во двор, и Чан
замечает тут же. Он не как Минхо, не умеет игнорировать любые изменения естественно, поэтому его усталое лицо тут же освещается улыбкой.
Не говорит ничего, но все равно обнимает, и Джисон не против. От Чана пахнет усталостью, его социальная батарейка на нуле, подводка размазалась, глаза загнанные…
А Чанбин вот
заметил не сразу. Он смотрел только на Чана. Джисону показалось что-то иным в его выражении лица. Чанбин глядел на Чана так, как когда зимой у Джисона бывали приступы в промозглую погоду.
В любом случае, заметив отсутствие палки, улыбнулся и салютнул двумя пальцами. Чистое пацанское уважение и пиво очень подняли настроение.
Все трое сели на лавочку у подъезда. Чан с Чанбином жили тут уже четыре года кряду, и выучили всех местных бабушек и бомжей наизусть; первые знали, что молодые люди не наркоманы, а вторые знали, что денег у них обычно не водится. Сидения на лавочке не порицались общественностью, и желающих доебаться было мало.
Чан весь — как выжатый лимон, даже белые волосы начали вымываться в желтоватый оттенок, похожий на лимонный сок. Не сказал, что за собеседование, что там произошло, но ясно — прошлись по классическому расистскому списку: начиная от внешности, заканчивая акцентом. Может, что-то высрали на чанову музыку, но вот это, скорее всего, просто невозможно.
Чан писал музыку, как бог.
Они синхронно пили пиво и перешучивались, описывая процесс приготовления ужина. Чан только кивал, при упоминании дачи оживился:
— Это твой новый знакомый? А можно, мы тоже поедем?
Джисон затормозил: он всегда подразумевал их троих, когда речь шла о приключениях.
— Ну разумеется, я не поеду без вас, — сделал глоток и подмигнул Чанбину: — Только там нет качалки.
— Я щас тебе эту качалку засуну туда, где солнце не светит, — сумрачно отозвался Чанбин. Потом посмотрел исподлобья: — Не думаю, что какой-то перец, которого ты знаешь ровно ноль лет, захочет принять у себя двух незнакомых людей.
— Ну, во-первых, я ещё поговорю с ним об этом, — Джисон закатывает глаз. — А во-вторых, вы идёте со мной в комплекте. Мы — только вместе, иначе никак вообще.
Чан улыбнулся и похлопал его по колену протеза. Чанбин тут же расслабился, вышел из образа гопника и мечтательно уставился на серое небо:
— Надеюсь, там будет речка…
~
Минхо ничего не имел против всех троих, только удивился и предупредил сильно снизить ожидания, потому что дача была полузаброшенным, гниющим, по его словам, местечком в жопе мира. Джисон ничего не имел против гнили, пацаны тоже, поэтому назавтра они выдвинулись с рюкзаками и протезом «для хождений» на электричку, и покинули черту города.
Пресловутый друг Минхо забылся в суете. Джисон удивился, когда вечером увидел Минхо на перроне, ожидающего их вместе с каким-то парнем.
Пока все знакомились, жали руки, Чан очаровывал Минхо своей личностью, а Чанбин взвалил на себя зачем-то джисонов рюкзак, Джисон разглядывал незнакомца. Минхо невесомо обнял, приветствуя, и с видом радушного хозяина потащил остальных вглубь деревни, благо топать от станции надо было минут пятнадцать.
Минхо сказал: «Это Хван Хенджин, он может вас обидеть, но вы не обижайтесь», и на этом смутном описании пресс-релиз нового лица кончился.
Хенджин был очень высокий, выше их всех, угловатый, с каре, собранным в хвост. Шёл молча, курил вейп, одетый так, словно на дворе стояло не бабье лето, а как минимум ноябрь. Джисон заметил, что он запинается при ходьбе, и немного притормозил.
Остальные вырвались вперёд, Минхо уже что-то громко рассказывал Чану, а Чанбин вставлял свои бесценные комментарии.
Хенджин шёл странно: как если бы вышка ЛЭП могла ходить. Выбрасывал себя вперёд рывком, содрогался всем телом, взмахивал тонкими руками, из ворота кардигана высовывалась цыплячья шея.
Страшно высокий, страшно жуткий,
страшно худой.
На руках, сжимающих диких размеров вейп, красовались вязанные перчатки.
Джисон не знал, как начать разговор. Он только подстроился под странный хенджинов ритм ходьбы и топал тростью по песку.
Хенджин молчал-молчал, а потом выдал:
— Тебе не кажется, что тебе не стоит носить обувь на платформе?
Джисон закашлялся. Он резко остановился, уставившись новому знакомому в лицо. Хенджин хмурил брови, кожа у него была дурная, губы — в мясо съедены. А так, красивый парень, если бы не моральный урод.
— Иди нахуй, — моментально сориентировался Джисон. — Че хочу, то и ношу, понял, чучело, блядь?
Минхо, метрах в десяти впереди, повернулся синхронно с Чаном. Джисон завелся с полоборота, моментально: ненависть никогда не спала, он жил, ощетинившись, с семнадцати лет готовый вцепиться в горло каждому, кто рискнёт сказать, что он какой-то
не такой.
Не такой, как все.
Хенджин тоже осклабился: пасть оказалась непропорционально большой по отношению к лицу, безумной, зубастой и злой. Джисон подумал, что успеет выбить ему пару передних зубов своей тростью, но Чан вырос, как из-под земли:
— Что здесь происходит?..
Минхо, подлетев, заглянул в перекосившееся лицо Хенджина и рявкнул:
— Я же просил тебя, блять!
От его тона вздрогнули все, кроме Хенджина. Тот с отвращением сморщился и промолчал. Минхо обернулся извиняться, но заметил, видимо, что-то необычное на лице Джисона и застыл.
Хан Джисон смотрел без доли шутки, без юмора, не пытаясь сбросить ситуацию на тормозах, он был перекошен пополам, и если бы не рука Чана на плече, непонятно,
что произошло бы с Хенджином.
Минхо смотрел в единственный, яркий, будто кварц, глаз; он увидел там историю, которая по-настоящему пугала, пахла настоящей болью, и прошлым. Тем прошлым, от которого не уйти, не убежать, а лишь отбирать свою жизнь обратно, вырывать поводья, грызть, кусать и сражаться.
Хенджина отшвырнуло за спины Чана с Чанбином; он по-прежнему молчал, обхватив себя руками поперёк живота, но уже не скалился, злобно зыркая на нового врага.
Чанбин медленно повернулся с какой-то немой угрозой, но Чан моментально все понял и метнулся к нему: взял под руку и что-то тихо шепнул.
Хенджин затравленно смотрел на всех по очереди, с каждой секундой молчания и тяжёлого дыхания становясь все тоньше, хрупче и острее, будто игла.
— Тут вперёд, — неожиданно сказал Минхо, не отводя глаз от Джисона. — Идите. Просто вперёд, мы вас догоним.
Чан кивнул. Джисон, все ещё в полумраке бешенства чуть было не ринулся за ним — по привычке: когда болело, он тянулся за Чаном, он знал, что боль можно заглушить и что Чан поможет, — но Минхо цепко ухватил за рукав:
— Нам нужно поговорить.
Три спины: высокая хенджинова и помельче — Чана с Чанбином, ушли вперёд. Смеркалось. Посреди широкой деревенской дороги, окружённой заборами, домами, пожилыми абрикосовыми деревьями и высокой травой, они исчезали будто три корабля в море. Небо перекатывалось в темно-синий, завешанное редкими облачками и загорающимися звездами. Сильно пахло травой, но ещё сильнее — грязью и домашней едой. Когда голоса ребят растворились в темноте и подступающем тумане, Минхо сказал:
— Прости его, слышишь?
Джисон вздрогнул от неожиданности, стиснул рукоять трости. Он сбился с темпа, цепанул носком неровность дурацкой дороги, стрельнуло в бедро, а оттуда — в позвоночник. Поморщился. Минхо не подхватил за руку, даже не шатнулся помочь. Джисон матюкнулся и выровнял темп.
— Он че, на крышу совсем двинутый? — уточнил он зло. — Или слепой, блядь, выборочно-слепой, потому что не заметил, что я хромой, но заметил сраные «Джорданы».
Минхо помолчал секунды три:
— Я говорил тебе про него по телефону. Не буду оправдывать, какой он редкостный говноед сам по себе, но он не фильтрует базар, потому что не умеет. То, как он к тебе обратился — он не нарочно, он пытался задружиться.
Джисон вообще не понимал, почему Минхо его защищает:
— Я, конечно, не фиалка, но он меня обидел. Все понимаю, шутки шутками, а это уже хуйня какая-то получается. Ты либо объясни мне, либо…
Угроза уехать так и повисла в воздухе. Минхо глядел внимательно. Джисон вздохнул, чуя, как остывает.
—…не сяду я на последнюю электричку и не уеду. Это будет совсем тупо, я устал. Просто…
Сложно было говорить. Сложно объяснить, почему он так завёлся, почему какая-то мелочь так выбила его из колеи. Минхо шёл рядом, запрокинув голову к небу.
— Хенджин очень непростой человек, — сказал он тихо. — Он только вылез из такой ямы, с какой не выбираются. Я не пытаюсь его оправдать, но просто тот факт, что он заговорил с тобой, значит, что ты для него не пустое место. Он не пытался ткнуть тебя носом в плохое, он просто… Я не знаю, Хани. Прости ещё раз.
Джисон — очень отходчивый, — уже не чуял прежней злобы. «Бог простит, а я запомню» было явно не про него. Становилось немножко стыдно, ведь Хенджин чем-то неуловимо напоминал самого себя: не то порванной пастью, не то взглядом исподлобья.
Он был важен для Минхо, и, пожалуй, только лишь это по-настоящему имело значение.
— Я не сержусь, — Джисон, играючи, пихнул Минхо плечом. — Сам подорвался на пустом месте. Это ты прости, я обычно не такой.
Глаза Минхо в сумерках стали совсем темными.
— Я знаю.
~
Домик утопал в зелени. Окружённый персиками и сливами, с плоской узорчатой крышей и кирпичными стенами, он напоминал глазированный пряник. Участок был давно заброшен, порос высокой травой и различными сорняками, единственная тропинка грозилась ужалить по голым лодыжкам крапивой и репейником, грядок как таковых не было вообще. Пятеро парней ввалились на территорию через покосившуюся калитку и замерли, поражённые сладковатым запахом растений, плющом по тёмной стене и нежным, почти незаметным, прикосновением почившего лета.
Минхо смущенно улыбнулся:
— Добро пожаловать.
— Простите за вторжение, — ответил за всех Чан. Трава доходила ему до груди.
Пока Минхо ковырялся с ключами, пытаясь открыть веранду, а затем — внутреннюю дверь, Джисон оглядывался. На участке не было ни единого фонаря, стемнело быстро, но в освещении с улицы была видна яма для костра, предусмотрительно выложенная кирпичами.
На этой даче явно давным-давно никто не жил.
Домик изнутри оказался совсем крошечным: кухонька, гостиная с буржуйкой на первом этаже, и спальня на втором, словно случайно пристроенным по ошибке. Было электричество и туалет, но не было горячей воды, газа и интернета.
Пол грязный, немытая посуда, и куча старых, поломанных, заплесневелых вещей, которыми обрастают заброшенные дома. Минхо позволил не разуваться, и они, уставшие, распределились по комнатам.
Хенджин единственный лёг на диванчике на кухне, отгородившись от остальных длинной челкой и полинявшими рукавами вязаной кофты.
Чан с Чанбином сами по себе уковыляли на второй этаж, привыкшие жить вместе, а на первом Минхо принялся разбираться с буржуйкой, чтобы отопить окоченевший, сырой дом, где сильно пахло стружкой.
Джисон натянул чью-то куртку и поплёлся заваривать на всех чай. Нашёл чайник, подключил в розетку, налил воды, и только тогда заметил Хенджина, злобно зыркающего на него из-за стола.
Джисон посмотрел на него в ответ. И улыбнулся.
— Я тебе сейчас про себя расскажу, — поставил он перед фактом. Хенджин фыркнул, думая, что прозвучит насмешливо, но явно напрягся. — А ты хоть слушай, хоть не слушай, все равно расскажу. В общем, я…
Когда Минхо зашёл на кухню минут через десять, выиграв сражение с буржуйкой, он увидел, как Хван Хенджин, презрительно молчащий на расспросы врачей и ненавидящий болтунов, с открытым ртом слушает рассказ Джисона и моргает раз в тридцать секунд.
Хенджин все ещё молчал. Но то, как он повернулся всем корпусом, то, как он слушал, дало Минхо возможность выдохнуть и тайком стереть пот со лба.
На деревянной лестнице к второму этажу материализовался Чан. Сказал:
— Он у нас такой. Одна голая душа. Огромная, блин, душа Джисона: всем там найдётся место.
Наверху оглушительно чихнул Чанбин. Дом оживал.
~
Время было позднее, но никто не хотел спать. У усталости есть стадия, когда устаёшь настолько, что одна мысль о кровати и сне кажется инородной. К тому же, внутри было холодно, а снаружи Чан и Чанбин натаскали дров и старых досок, и развели костёр.
Получилось почти сразу — пламя взметнулось над кирпичной ямой, затрещали сучья, дым стоял столбом. Минхо с Хенджином притащили из дома табуреток, и они все, как заговорщики, расселись с чашками кругом огня, обсуждая всякую чушь и рассказывая о себе.
Худое, изможденное лицо Хенджина казалось чуть здоровее в оранжевом свете костра. Они будто оказались в детском лагере, и все мигом помолодели лет на пять: в одежде, которую не жалко, без макияжа или укладок, простые, настоящие, не пытающиеся притворяться.
Джисон переживал, что Чан с Чанбином не придутся Минхо по вкусу. Минхо был язвительным, хитроватым, разным с разными людьми, но тут все как-то сложилось. Чан смеялся, они казались давними знакомыми. Чанбин дымил своей вонючей сигаретой и со страшным лицом рассказывал анекдот про гвозди.
Джисон, как всегда не рассчитавший погоду и что за городом ночи холодные, сидел в носках Чана, под курткой Чанбина и накрытый пледом, вытащенным из-за дивана Хенджином. Тот все ещё молчал, но расположился по левую руку, и иногда, когда думал, что Джисон не видит, бросал на него короткие взгляды.
Где-то Джисон прочёл эту фразу: взаимопонимание белых ворон. Истощенный, злой, оголенный нерв Хенджин был его альтер-эго. Грел пальцы о чашку чая, укутанный, будто зимой, и покачивался из стороны в сторону. Волосы у него пушились, а нос краснел от холода.
Хенджин вовсе не был плохим парнем. Просто с ним произошло что-то плохое, и никто не мог осуждать его за то, кем он стал.
~
Джисон всегда спал один: даже в берлоге на его напольных матрасах спал только он, максимум позволяя взять парочку ребятам, остающимся ночевать после вечеринок. Но в крохотном домике в богом забытой деревне, в комнате с буржуйкой была только одна кровать, высокая почему-то, застеленная одеялами и пледами, большая, занимающая почти всю гостиную. И вот так легко получилось, что Минхо закрыл дверцу печки, укутался в пижамную куртку и улёгся с краю, оставив Джисону огромный кусок кровати в пользование, не сказав ни слова.
Минхо уснул, отключившись, как севший мобильник. Джисон снял протез, перелез через него и тоже завернулся в кокон у стены. Было тепло, от буржуйки несло жаром, за окном стрекотали оставшиеся с лета цикады. Перед глазами стоял тёмный затылок Минхо, перекрасившегося в брюнета на днях. Джисон захотел его обнять, но подумал, что это будет странно — Минхо же не Чан с Чанбином, — повернулся к нему спиной, прижал колено к груди, и, к собственному удивлению, моментально уснул.
Наверху, среди двух детских кроватей по краям комнаты с низким потолком и деревянными стенами, Чан переоделся в безрукавку, зевнул, как крокодил, встрепал Чанбину волосы и тоже улёгся. Его ноги торчали с короткой кровати, но он выглядел вполне удовлетворённым жизнью. Чанбин убедился, что друг уснул, тайно достал из рюкзака плюшевого Бульбазавра, и, прижав его к груди, тоже задремал на противоположном краю комнаты.
Чан приоткрыл один глаз, посмотрел на него с теплотой и провалился в сон.
На кухне, Хенджин умирал от холода — но не от обычной зябкой ночи ранней осени, или промозглого дома — а от внутреннего, голодного холода, кожи, примерзшей к костям, трясущихся рук и синеющих губ. Он положил себе на живот бутылку с горячей водой и, с ходящими ходуном плечами свернулся в комочек, пытаясь не думать, пытаясь успокоить бушующий разум, просто забыться и уснуть. Даже тишина деревни не помогала ему, куда бы он не пошёл, он брал с собой себя. В итоге, запив три таблетки снотворного (
выпейещечтотебемешаетещенемногоивсекончится) залпом, и он сумел закемарить, тревожно сомкнуть ресницы и уснуть.
