глава 7.
25 августа 2022 г., 14:56
i don't believe in love at first sight
maybe i would if you looked at me right
Чан поднимает голову от ноутбука: — Бухой? — Обижаешь. Чан хмыкает и возвращается к ретуши фотографий. Чанбин думал было, что хмель от трёх пив и нескольких чашек соджу выветрился на холодном табурете с сигаретным дымом, но, зайдя в комнатку на втором этаже, где пашет жаром батарея, и гораздо теплее, чем на первом, он понимает, что его развезло. Он всегда был излишне восприимчив к алкоголю. Первый же, кто пошутит, что это из-за роста, отправится в нокдаун, а затем — в реанимацию. Никаких предпосылок к такому головокружению не было. Ну, может, только огромное озеро, вкусное мясо, улыбка Чана и костёр во дворе, пахнущий осенними листьями. Путаясь в ногах, он падает на жалобно пискнувшую кровать и пытается развязать шнурки минут пять. Чан какое-то время наблюдает за его потугами, затем вздыхает. — Ты такой же, как раньше. Выпьешь один миллилитр алкоголя — и уже в говнину. — А ну-ка не ругайся, — рекомендует Чанбин, не уверенный, что произнёс все буквы в правильном порядке. Чан закрывает ноутбук. — Давай помогу. Горе луковое. С кроссовками, слава богам, Чанбин ещё кое-как справляется сам, а вот куртку с него снимает Чан. Чанбин видит его лицо очень близко: сосредоточенное, умное, словно не пуговицы на джинсовке расстегивает, а шарады решает. — От тебя хорошо пахнет, — зачем-то говорит Чанбин. — Так, все. Ложись давай. Чан мягко толкает его в грудь, но Чанбин пьяный, ему очень хочется быкануть, и он быкует, даже приподнимается, бормочет какие-то угрозы и обрывки крутых фраз. Чан вздыхает: — Ты невыносим. Я выключаю свет, и ты засыпаешь, иначе я лягу на тебя и не успокоюсь, пока ты не задохнёшься. Чанбин толкает целую речь о том, куда именно и в какой последовательности Чан может засунуть свои методы заботы о ближнем. Становится темно. В голове плывет, перед глазами все волнами ходит. Чан подходит к его кровати и опускается на корточки, шаря в чанбиновом рюкзаке в поиске повязки для глаз. Ему не стоило этого делать; пьяный Чанбин — липучий Чанбин. — Хён, — если пошли возрастные обращения, которыми все трое и любой, посещающий берлогу, не пользуются из принципа, значит, дело плохо. — Чани-хён. В темноте плохо видно его лицо: смазанный блин, да светлые кудри. Чанбин кладёт руку ему на плечо. На стык плеча и шеи. Затем карабкается выше. Нежно, осторожно касается самыми кончиками пальцев чановой щеки. Ему кажется, что, если он ощупает все лицо Чана, тот засветится, будто наполненный фосфором. «Что я делаю… Зачем… У него такая мягкая кожа». — Бин, — каким-то очень низким голосом слышится от Чана. — Что ты делаешь? «Молчи. Сейчас просто молчи». Не к месту появляется чувство дежавю. Словно кто-то уже говорил эту фразу Чанбину. «Сейчас просто молчи». Чанбин что-то тянет, ноет его имя, бормочет пьяно. Чан так и застыл на корточках с розовой маской в виде кошачьей мордочки в руках. Светлее в комнате не стало, хотя Чанбин бесстыже ощупал все его лицо, даже ущипнул за нос. Чан мог бы расхохотаться, если б не было так грустно. Рот у Чанбина приоткрыт, взгляд совсем осоловевший. Лежит на боку, лицо на одном уровне с чановым, улыбочка его ещё эта — кривая ухмылка, когда он лыбится только половиной рта. Крыша едет, как обычно. Сегодня и без того было тяжко: мокрая кожа под футболкой. Бёдра. Ноги в песке и глине. Колючий затылок. Чанбин. Невероятно красивый. И столь же невероятно слепой. Чан пропускает момент, когда придвигается к нему ближе. Не даёт себе отчета вообще ни в чем. Ему так хочется дать себе возможность быть счастливым. Хотя бы сейчас, хотя бы здесь, в этой богами забытой деревне, рядом с лучшим другом, в которого он давно, бесповоротно, безнадёжно и полностью. Чанбин чуть дергается, когда хлопает входная дверь на первом этаже: в домике все-все отлично слышно. — О, пацаны верну… — и не договаривает, потому что Чан целует его в губы. Крепко, отчаянно и резко. За затылок — ртом ко рту. Зацепил нижнюю губу, языком прошёлся так, как мог, в голове будто колокол ударил. И отшатнулся. Чанбин глядел ошарашенно и по-прежнему пьяно. — Ага, — тянет он, трогая свои губы пальцем. У Чана на лице — чистый ужас. — Раз ты так, то и я тоже. Че терять-то. С этой непробиваемой жизненной философией Чанбин крепко хватает Чана за ворот футболки и притягивает к себе. Я буду тебя любить, пока меня это не убьёт. Поцелуй затягивается, и им обоим нечем дышать. Потому что дышать сейчас не нужно. Неприкасаемый, страшный в гневе, металлический, жёсткий, сердитый и суровый, безжалостный к уёбкам, ни разу не проронивший ни слезинки, умеющий достойно проигрывать, рычащеголосый Чанбин целовался так, словно это было последнее, что он делает перед концом света. Для Чана это было как разряд дефибриллятором или удар под дых. Грубость Чанбина была грубостью принимающей. Он тянул к себе, он немного сдвинулся с края кровати, чтобы Чану было куда поставить локти. Его пальцы сжимались на воротнике, но недостаточно сильно, чтобы причинить вред. Хотя сейчас ему стоило бы причинить вред. Пока все не стало хуже. А хуже становилось с каждой секундой. Потому что губы у Чанбина были очень мягкие, а на вкус он был как сорок пачек сигарет. Потому что Чан держал его лицо в ладонях — лицо своей безответной любви. И целовал его. Без раздумий и без оглядки. Сейчас все, что было — это Чанбин. Признаться, хотелось бы, чтобы этот миг длился вечно. С тяжелым дыханием, Чан было отстранился, чтобы поглядеть на него и хоть немножко прийти в себя, но был тут же втянут обратно. Чанбин не давал перерывов. Точно так же, как когда тренировался до упаду, точно так же, как когда писал музыку: все или ничего. Он хотел от Чана все. Это чувствовалось в его поцелуях. Это было у него в венах, билось под кожей. Неконтролируемое, жесткое, особенное. Чан почувствовал, как расплывается сознание, хотя и капли за вечер не выпил. Прежде, чем успел дать себе отчёт, оказался над Чанбином, коленями упирается в матрас, между коленями — чужие бёдра, ладони лежат на твёрдом животе. Кожа под майкой была тёплая. Чанбиново телосложение завораживало, инстинкты долбили по вискам все нарастающим желанием ощупать его полностью, расцеловать до синяков, заобнимать до хруста костей. А они целовались и целовались. Само время остановилось. Чанбин отрывался только, чтобы вдохнуть немного воздуха, и в какой-то момент этот вдох оказался музыкальным. Не то стон, не то запыхавшееся аханье легкоатлета, побившего собственный рекорд. Но скорее всего — стон. Чан глядел на него, и ужасно хотел включить свет. Эта тьма дико сбивала его с толку. Чанбин поднимается на локтях и тянется к нему ещё. Чан даже, кажется, слышит, как он просит. «Ещё. Ещё. Пожалуйста». Не уходи. Уйдёшь — сказка кончится. И все будет, как раньше. Возможно, он слышал чанбиновы мысли: сбитые в кучу, пьяные, смешанные, как кофейные зёрна при помоле. Чан обхватил его руками под плечи и прижал к себе. Обнял так крепко, как в обычной жизни никогда себе не позволял. Чанбин ответил. Его горячее дыхание было у Чана в волосах. — Я сейчас усну, — бормочет он. — Поцелуй меня ещё. Пожалуйста. И Чан целует. Как будто у него был выбор. Выбора в этой сказке не было изначально.~
