— Ау! Приём! Минхо, ты игноришь меня, или что?!
На обиженные интонации Минхо не реагирует, на тычки в плечо — тем паче. Он стоит лицом к шкафчику и залипает в телефон, а на прикосновения шипит.
В раздевалке танцоров дым коромыслом — кто-то затягивается одноразкой, переодеваясь, кто-то забыл закрыть дверь из душевой и оттуда тоже вырываются клубы пара. Вдоль ряда шкафчиков стоят полуголые парни и быстро, методично одеваются, перекрикиваясь в голос. Из-за стенки слышны визги и хохот девчонок.
Минхо стоит обнаженным по пояс, с влажными волосами и пялится в открытый диалог. Чуть ли не впервые не знает, что написать. И надо ли вообще писать. Вот так живешь жизнь — уверенный в себе, а потом натыкаешься на типá, который в состоянии игнорировать сообщения часами. И висят в диалоге три последние смски Минхо, а с противоположной стороны — игнор. Может, занят, может, ещё что. Минхо в раздрае с тренировки: ему хочется общения, встретиться хоть раз после приезда с дачи, подзарядить свою социальную батарею. И что он получает в ответ? Да ничего.
— Ну да, ну да, пошёл я нахер, — зло бормочет Минхо себе под нос.
Тем временем, приставучий коллега скручивает из полотенца жгут и хлопает его по жопе. Минхо поворачивается с лицом человека, вот-вот готового совершить геноцид.
— Наконец-то, блин! Его величество соизволили вернуться на грешную землю, — издевательски тянет Сан (интеллект 3, ближний бой 47). — Чего ты загруженный такой?
— Я тебя сейчас сожру, — нежно тянет Минхо. На заднем плане кто-то сочувственно вздыхает. — Только я имею привилегию шлепать парней по жопе, Чхве Сан. И сейчас я дам тебе пиздюлей.
Сан взвизгивает, уносится — каланча с тонкой талией, ёжик на голове, очень красивый разрез глаз, но очень маленький инстинкт самосохранения — и Минхо мчится за ним, как хищник, не произнося ни слова, а когда догоняет, — отвешивает воспитательного характера подзатыльник.
Чимин морщится на неприятный звук соприкосновения минховской ладони с бритым затылком:
— Можно потише, блять? Мне вас на тренировке хватило.
Минхо корчит ему рожу, симпатичная мордашка Чимина кривится в отвращении.
Сан, потирая затылок, лыбится. С него все, как с гуся вода:
— И что, пойдёшь бухать-то? Мы вот собирались сейчас. Можешь и свою булку прихватить, раз уж он тебе так нравится, — и подмигивает, сволочь. Минхо с нежной улыбкой захватывает его в хэд-блок, и пока Сан прощается с жизнью, осведомляется:
— Какая ещё булка?
—…то есть насчёт бухать ты согласен… — хрипит Сан, но Минхо только сильнее давит на его шею локтем.
— Он имеет в виду того твоего
мальчика, — бархатным басом отзывается Сонхва с другого края раздевалки. Вот слух у него, честное слово. Слово «мальчик» какое-то пошлое. — Оленьи глазки. Когда у Хосока были съемки.
— А, Хани, — лицо Минхо смягчается, становится чуть ли не мечтательным. Сан тем временем синеет под оттенок своих же волос. Чимин изо всех сил пытается сдержать смех, делая вид, что он выше этих разборок. — Друг он. Не «мальчик».
— По вам и не скажешь, — да как он может говорить? Минхо вроде сильно держит, но язык Сана может довести до Киева и дальше. — Выглядите как ванильная парочка. Фу.
— Я тебя придушу.
— Ты уже. Пусти, Минхо!
— Что-что?
— Пусти… хён.
— Так и быть, — Минхо разжимает руки. Сан тут же выскальзывает и выпрямляется, показательно кашляя. Минхо закатывает глаза: — Кончай придуриваться, я тебя не прибил только из большой любви к коллективу.
— Так что, мне бронить на ещё одного? — осведомляется Сонхва. — Или как?
Минхо, вроде, и смягчился, но тут же сделался спокойным и отстранённым — как всегда.
— Нет, — холодно отвечает он. — Хани не придет. Он мне не отвечает. Занят, может.
— Ну, или ты ему просто не нравишься, — орет Сан уже из относительно безопасной зоны коридора, и тем самым подписывает себе смертный приговор.
Когда, уже после экзекуции и шумной поездки до бара, Минхо пьяным едет домой на такси, он действительно задумывается на тему их с Хан Джисоном взаимоотношений. Думает, правильно ли он понял все с самого начала.
Потому что знакомиться просто ради знакомства Минхо не стал бы ни с кем. Он подцепил Джисона только по одной причине.
Понравился.
И пытаться это отрицать, взращивать целую стену около-флирта и прочего бреда он не намерен. Может, в какой-то другой вселенной он и вился бы вокруг Джисона годами, смущался, жался по углам и пожирал глазами. Но сейчас в этом нет смысла.
Друзья значит друзья.
Любовники значит любовники.
А Минхо всегда был человеком с предельно честной жизненной позицией.
~
Мир ужасно большой. А ещё он имеет свойство сжиматься, сворачиваться, как картонная коробочка, до размеров комнаты, скажем. Или чьей-то грудной клетки.
Если мир сжимается в одну маленькую, сияющую точку — то это, по мнению Минхо, точно зал его танцевальной студии. Возможно, в месте соприкосновения его пальцев со станком, мира будет чуть больше, чем где-либо еще. Или, скажем, когда он прыгает сальто вперёд, больно впечатываясь голыми ступнями в мат, мир концентрируется в оси прыжка. Весь мир Минхо — это танцы, и поэтому он видит все самое важное для себя в танцах.
Но когда он выходит из студии, мир — картонная коробочка из-под хлопьев — распрямляется, раскидывает небосклон, согнувшиеся крыши домов и изогнутые линии бульварных арок. Когда Минхо идёт домой, он глазеет по сторонам. Он видит танец во всем: в ряби луж, в мелькающих огнях машин, в колыхании листвы. Мир сужается и распрямляется прямо как гигантские лёгкие. И он в нем — маленькая, но очень упрямая единица, двигающаяся в ритм.
Когда у Минхо спрашивают «А что тебе нравится?», он, не задумываясь, неизменно отвечает: «Все красивое».
Все красивые вещи в мире. Танцы, костюмы с блёстками, накладные ресницы, рисунки на кофе, японские рестораны, шерстка котов, упаковки от сока. Минхо не большой любитель толпы — он выделяет для себя индивидуальностей, видит в них что-то красивое, и только в таком случае продолжает общение.
Ему действительно тяжело смириться с чем-то некрасивым. Если вещь уродлива, то Минхо скорее умрет, чем наденет, съест или станцует ее. С ним бывает тяжело, — Минхо и сам в курсе, — но лучше не жить совсем, чем жить в уродстве.
У Минхо никогда особо не было комплексов. С детства — внимательный взгляд прищуренных кошачьих глаз, узкая ладонь для рукопожатия, поначалу сурово-пугающее лицо, потом, резко, милая улыбка, превращающая его в куколку — «
Привет, я Минхо». И появляется дружба или влюблённость, обычно не продолжающаяся долго. Минхо легко надоесть. Ведь что бывает с красивыми вещами? Правильно, они портятся.
Тупые и пустые разговоры всегда выводили его из себя. Это было чем-то типа подгоревшего тоста или натирающих туфель: можно потерпеть, а можно избавиться сразу. Терпением Минхо не отличался никогда — если ему кто-то не нравится, этот человек узнает об этом сразу.
Красота, в его понимании, — это нечто полное, насыщенное, привлекательное во всем. Он был уверен, что красив: несколько женоподобен, хоть и резок, как нож, кристально честен, упрям и неумолим. Наверное, в детстве ему слишком много позволяли. Спрóсите такое у Минхо, и он просто пожмёт плечами. Какая разница?
Красота — это когда весь мир сходится в одной точке, сужается до комнаты, предмета,
человека.
Он не парится о том, чтобы кого-то обидеть. Обидчивые всегда отсеиваются самыми первыми. Слова — тоже мир, слушай и воспринимай их как хочешь, только вот вложенный смысл может быть неприятен. Минхо нравилось говорить неприятные вещи, и наблюдать за реакцией. Он никогда бы не позволил причинить себе вреда — потому и мир был к нему добр.
Холода к своей персоне Минхо не переносит. Пустые разговоры тоже своего рода холод. Игнор, снисходительность, покровительство — нет, увольте, на то есть родители. Минхо не теряет своё время на посредственность, но и отношений, по сути, не ищет. Отношения находят его сами.
С Хан Джисоном было малéнько по-другому.
Знакомство с Джисоном вернуло в детский садик — увидел, подошёл, заговорил. Минхо и раньше так делал, просто никогда не ошибался с порога.
Внешность Джисона — это коробка. Та, в которую сжался мир. И, пожалуй, впервые Минхо стало интересно, что в этой самой коробке прячется.
У Джисона был абсолютно чёрный глаз. Темные ресницы делали его ещё глубже, всаживали в череп, а капризные брови придавали экспрессии, выражения. Порой простодушный, порой — очень провоцирующий, он привлекал этой своей двойственностью, хотя и показался Минхо простоватым. Но, как было сказано выше, Минхо
ошибся. И эти ошибки, которые он допускал, общаясь с Джисоном, имели завидную тенденцию повторяться.
Например, Минхо, привыкший всегда быть правым, думал, что у Джисона волосы своего собственного оттенка — горький шоколад. А потом присмотрелся, даже спросил — оказалось, крашеные.
Ладно бы протез, тут кто угодно проглядел бы, загадка крылась именно в коробке. Джисон был как матрешка. Открой одну — будет ещё. И сколько их там — неясно. Что в конце? Последняя, маленькая матрешка, истинный Хани, чистый, понятный и простой, или
пустота?
Звенящая, холодная пустота на том месте, где полагается быть сердцу.
Джисон ел, набивая едой щеки. Джисон много жестикулировал, хотя и смущался чужого внимания. Пел вслух, пел, когда шёл, пел, когда сидел, пел, когда мылся. Джисон был весь — чистый звук и лохматая башка. Из-под майки Минхо видел торчащие ключицы и лопатки, рёбра, даже кости таза — такой он был тощий. Это все вообще не сочеталось. В Джисоне не сочеталось ничего: матрешки разложены в неправильном порядке. Это заставляло призадуматься.
Минхо был мягок с ним. Он и сам не мог точно сказать, отчего. Минхо мог быть нежен с котами, с мамой, с шёлковой рубашкой, с рисованием стрелок, с готовкой, ну, на крайний случай, со смешиванием коктейлей. Но никак не с друзьями. Джисон и тут умудрился стать исключением.
Все же, исподлобья оглядывая его на тусовках танцоров, во время их прогулок или видео-звонков, Минхо понял, что считает его красивым. Никогда не пытался понять,
каким считает Джисон самого Минхо. Это, почему-то, казалось очевидным.
И ошибкой. Ещё одной.
Ориентация. Какая, право, глупая вещь. Ну, нравится тебе кто-то, какая разница, какого они пола?.. Минхо вообще на такие мелочи не разменивается. Ему нравится линия позвоночника Джисона, нравится его широкая улыбка, нравится цвет кожи: крем-брюле, нравится голос и хриплый смех. Нравится, что Джисон ниже. Нравится, как он пихается плечом. И все прочие маленькие вещи.
А Джисону, похоже, Минхо не нравится совсем.
Минхо не приходил к такому выводу: вывод получился сам собой. Как бы Джисон не хохотал с ним, как бы не рассказывал про друзей и даже про себя, он всегда оставался большой матрешкой. Джисон может показаться глуповатым и шумным, слишком открытым и даже наивным, но на самом деле, он никогда не говорит всей правды. Попадается на лжи, спотыкается, падает, разбивается, но все равно встаёт и продолжает врать дальше. Что за этим сияющим глазом? Да ничего.
Пустота.
Пустота и вакуум.
Хотя Джисон и принимал его руку, когда Минхо предлагал. Автоматически, но все же. Брал из его пальцев напиток, давал помочь себе вскарабкаться на крышу на одной из вечеринок, разрешал за себя заплатить, подвезти, любым образом помочь. Но
ничего в этих действиях не было. Джисон вёл себя мило с Минхо просто потому, что считал его другом.
А у Минхо так не бывает. Минхо категоричен. Либо друзья,
либо…
Спустя почти месяц общения и выходные на даче, Минхо понял, что Джисон прекрасно без него обойдётся. А вот он без него — нет.
И это по-настоящему пугало.
Матрёшки с пустотой внутри, покрытые трещинами и выколотыми глазами. Пустые матрешки с широкой джисоновой улыбкой. И Минхо, пытающийся раскрыть их все, пытающийся найти свой мир, но раз за разом терпящий поражение.
Джисон победил его, ни разу не проигрывавшего, даже не прикладывая усилий.
И тем не менее, Минхо считает его невероятно красивым. А красивое просто так не теряют. Красивое не отдают другим, красивое хранят, как скупой рыцарь — под сердцем, зашивают под кожу, проверяют каждый день: на месте ли, не сбежал куда?..
Друзья у Джисона были мировые: чего один Чан стоил. Чанбин зыркал поначалу, но Минхо привык к таким взглядам. Думал даже о ревности: Чанбин и Джисон братья не по крови, по судьбе. Но Чанбин раскрылся со временем, прямой как палка, честный, железобетонный. Чан же скорее как таблетка ибупрофена: универсальная, от всего поможет, что ни болит, примешь — и пройдёт. Джисон вписывался в их трио идеально; они вместе были симфонией.
Красивые.
Но даже в общении с друзьями Джисон оставался матрешкой. Видно было, что Чанбин силой пробурил практически до последней оболочки; а Чан, того гляди, и сорвал бы последнюю пломбу на непонятной личности Джисона, да только не хотел. Ясное дело, позовёт Чан его, велит: «
Расскажи», и Джисон расскажет. Минхо тоже так хотел. Хотел только поманить, и
его неуловимый Хани — тут как тут. Лежит, мурлычет, даёт себя гладить. Только не тут-то было.
Ночь, рука за руку у костра, объятия под тёплым одеялом и запах лимонных маффинов — вообще ничто для Джисона, судя по всему. Минхо изо всех сил к нему. Он прекрасно понял бы, скажи Джисон четкое «нет». Но Джисон его будто и не видит вовсе. А у Минхо мир схлопнулся.
Мир соединился в одном-единственном человеке.
Минхо, пожалуй, ненавидит куда больше вещей, чем любит. И больше всего на свете он ненавидит, когда
его мир его отвергает.
~
LeeKnow: ты спишь?
LeeKnow: ты умер?
LeeKnow: напиши хоть как доехали
LeeKnow: ты дурачок
LeeKnow: как вам дача???
LeeKnow: быстро отвечай мне.
J.One: Ну ты и настрочил тут… Мы стирали вещи. Чан с Бинни странные какие-то. Не могу понять, что стряслось. Как там Хенджин?
LeeKnow: нормально. отвёз его в общагу, наварил супа с брокколи, пациент скорее жив. даже подзагорел
J.One: Я рад за него.
J.One: Спасибо, что дал пацанам съездить на дачу, им понравилось капец.
LeeKnow: не за что. вы меня накормили — уже считай плата за проживание
LeeKnow: хочешь погулять?
J.One: Не особо.
LeeKnow: [Голосовое сообщение 1:53]
J.One: Это звучит неплохо. Тогда давай завтра. Окей?
LeeKnow: окей:)
