С самого пробуждения у Джисона болела голова. Это была мигрень: то ли на атмосферное давление, то ли не выспался (с дачи они приехали в ночь), то ли еще какое хроническое дерьмо. Джисон считал себя настоящим магнитом для неприятностей, причём любых — от неуклюжести и простодушия до неизлечимых болезней.
Кряхтя от сдавливающей череп гудящей боли, он закинулся обезболивающим, вспомнил про встречу с Минхо, и голова заныла ещё сильнее. Он не хотел идти; не оттого, что сердился или был не в духе, а просто хотел избежать неловкости, которая копилась между ними и которую Минхо явно планировал подкармливать своими действиями, словами и поступками.
Джисон никогда не считал себя скрытным человеком. Все его эмоции написаны на лице, они простые: радость, грусть, боль, отвращение и так далее. Но он прекрасно знал, что не любит говорить вслух о вещах, в которых не уверен, а поскольку неуверен практически во всем, иногда выходило, что люди ничего про него не знали. Он считал своей привилегией оставлять хоть какую-то информацию внутри, не парить тупыми подробностями, а Минхо, судя по всему, хотел влезть ему в душу острыми коготками, поскрестись по заржавевшим венам и вытащить личность Джисона себе на ужин.
Залпом выпивая стакан воды на кухне, Джисон ещё полусонно думал, что не стоит, наверное, так резко судить о Минхо, но двуличие, намёки и странные вещи, которые тот делал, давали понять о его намерениях больше, чем слова. Минхо хорошо было иметь рядом, как товарища; видеть его как нечто большее Джисону даже в голову не приходило.
Он ненавидел сближаться с людьми. «И все-таки, хули ему надо… — с потихоньку нарастающим раздражением думал Джисон по пути к чистке зубов. — Странный он, скользковатый. Я и не думал, что он чего-то ждёт от меня. Почему нельзя просто быть честным?..»
Мысленно обозвав пиздуном Минхо, самый большой лжец на планете пнул тростью дверь в ванную и потянулся за зубной пастой.
В комнате он был не один. На дне старой, почерневшей от времени ванной, сидел Чан на маленькой скамеечке, обхватив себя за колени и наклонив голову, обмотанную пластиковым пакетом. В воздухе явственно пахло осветлителем. Оттенок волос Чана описать было тяжело.
В противоположном углу ванной, словно отстранившись зоной карантина, Чанбин сосредоточенно брился. Свойство людей, долго живущих вместе: с годами их биоритмы синхронизируются, и они делают все практически одновременно.
Джисон мычит что-то приветственное сквозь рот, полный пасты. Чанбин кивает. Он заканчивает брить несуществующую растительность на подбородке, чуть меняет насадку на электробритве и переходит к вискам. Вертит головой туда-сюда, маленькие жесткие волоски летят во все стороны. Джисон морщится, но отодвинуться некуда: ванная немаленькая, но три человека это чересчур.
Чан изредка вздыхал, но ничего не говорил. Джисон странновато покосился сначала на него, потом на Бинни; может, поссорились?.. Обычно они разговаривали постоянно: обсуждали сны, планы на день, тексты, да ту же дачу. Ещё в электричке Чан болтал с Хенджином, а Чанбин вполне себе хохотал со всеми ними. Сейчас повисла тишина — не хорошая, не плохая, просто пустая. Джисон приходит к выводу, что социальная батарейка села не только у него.
На короткое мгновение Джисону кажется, что он находится в какой-то очень красивой картинке. Все трое, каждый в своей вселенной, с особенными личными деталями. Чан осторожно ощупывает осветлённые пряди цвета ванильного пломбира; Чанбин поворачивается в профиль, критично осматривая себя в зеркало; он сам шумно сплёвывает зубную пену в раковину. Ванная большая, с плиточными стенами и полом. Шампуни 12 в 1, зубные щетки, средства для волос и непостижимый уют, возникающий в месте, которое обживают слишком долго.
Чан говорит:
— Там ещё немного краски осталось… Хочешь, тебя покрасим?
Джисон тут же отрицательно мотает головой:
— Ой, нет, только не это, я ещё помню, какой был ужас в прошлый раз, — тогда он только переехал в Корею и перекрасился, чтобы его не искали. То было темное время: желтые локоны, истощение, харкание кровью и вечные оглядки на улице (
авдругменянайдут). Он трясёт головой, мигрень протестующе впивается в виски:
— Я думал синий оттеночный шампунь взять. Буду эмо. По-моему, прикольно.
Чан улыбается ему. Сидя в ванной, он выглядит очень высоким. Ощупывает глазами, потом смотрит на Чанбина:
— Ты сегодня дома? — спрашивает. Чанбин лишь мычит и быстро выходит из ванной. Чан грустнеет ещё на несколько оттенков, и Джисон хмурится. Ничего не спрашивает, в данном случае лучшей стратегией будет наблюдение и невмешательство.
— Надо встретиться с Минхо, — немного неловко отвечает на чужой вопрос Джисон. — Он обещал сходить на ужастик.
Чан, все ещё опущенный и расстроенный, рассеянно кивает. Пакет на белой голове шуршит в такт:
— Минхо — отличный парень, Сони. Держись его, редко таких встретишь.
Джисон передёргивает плечами. Он в корне не согласен, но спорить не хочется. Ему нужно спросить кое-что важное у Чана, но тот настолько отстранённый и потерянный, что напрягать его — лишний геморрой.
С этими мыслями Джисон прощается и уходит из ванной. Чан остаётся сидеть там: на бледном алюминиевом дне, отсчитывающий минуты до смывки осветлителя.
Вопрос «
а ты когда-нибудь нравился парню?» остаётся на кончике языка Джисона и в центре его пульсирующей, болезненной мигрени.
~
Для человека размером чуть больше, чем блюдечко для американо, Джисон довольно-таки прыткий. Он зачем-то нарядился в ансамбль из шмоток, дотягивающих шкалу «бомж» до шкалы «любитель тиктока», украл у Чанбина ошейник с шипами и шикарный кожаный ремень у Чана. С тростью Джисон напоминает себе одноногого пирата, качающегося на ходу, словно на борту судна. Он довольно быстро приходит к месту встречи (к кинотеатру, описанному ровно в 1 минуте 53 секундах голосового сообщения, из которых Минхо половину времени сюсюкался с котом; Джисон тоже обожает Дори, но не голосовые сообщения).
Волосы пришлось зачесать на пустой глаз. Джисон любил пугать людей своей внешностью, но со временем ему осточертели пристальные взгляды, и он, как мог, сливался с толпой. От повязки, кстати, чешется кожа за ушами. А Минхо все равно не будет убирать ему челку с лица.
Мысль о Ли Минхо, мягким движением
любяще убирающем волосы с его глаз, Джисон проглатывает и не думает.
Дурацкий Минхо. Дурацкие намёки. Теперь все, что ассоциируется с мигренью — это непонятные намёки этого парня.
Поймите правильно, Джисону не нравятся парни. Ему вообще никто не нравится. Ему нравятся друзья; записывать высокий вокал; выпечка Чана;
дача в забытой богом деревне; холодный американо; улыбка Минхо; хип-хоп танцы.
Да твою мать.
Минхо появляется из-под земли, а точнее, из-за угла, стремительно, словно двухмерная мультяшка. Джисон поначалу зависает. Минхо одет… Странно.
Неловкость.
— Привет, Хани, — длинные серьги из бисера и серебра мотаются в мочках, оттягивая их к плечам. Джисон, кажется, видит ягодки рябины в длинных украшениях. — Прости, что заставил ждать. Я взял билеты заранее, пойдём?
В кинотеатрах есть один неоспоримый плюс: там темно. Но Минхо, эта катастрофа, позвал его на дневной хоррор. Феномен полуденного ужаса, все такое. Поэтому Джисон прекрасно может наблюдать за ним уголком глаза. Или всем глазом. Неважно.
Начать стоит с того, что на Минхо фиолетовая шёлковая блуза. И если с ее кроем, облегающим и чересчур вызывающим, ещё как-то можно смириться (а вдруг это сценический образ), то с беретом — нет. Берет — худшее изобретение человечества, думает Джисон. Серьезно? Из всех шляпок, повязок и кепок, он выбрал берет. Убор ему идёт: приколотый на русых волосах, явно пышных после мытья, берет придаёт Минхо очарования, но вместе с тем он выглядит таким странным, что у Джисона, привыкшего претенциозно выражать свои внутренние размышления, замыливается сознание.
Когда чужая тонкая ручка, унизанная всевозможными кольцами, накрывает его кисть, Джисон вздрагивает. Он отдергивает руку так, словно бубонная чума передаётся через прикосновение. Минхо смотрит взволнованно: во всполохах с экрана его чёрные глаза кажутся ещё глубже:
—…Хани? Ты в порядке? Ты уже минут тридцать ёрзаешь, тебе не нравится фильм?
То, что он говорит шепотом, ситуации вообще не улучшает.
— Нормальный фильм, — бурчит Джисон. Он в душе не ебет сюжета или страшный ли ужастик, потому что уже полчаса испепеляет взглядом проклятый берет. На Минхо ещё и макияж: это не внушает доверия. — Забей. Все в порядке.
Минхо недоверчиво щурится, но все равно отворачивается. Он явно из тех, кто внимательно смотрит фильмы, на которые приходят в кино.
Джисону слишком холодно в зале. И дело не в кондиционере.
~
Есть вещи, о которых Джисон никогда не говорит. Это логично, потому что не говорить — значит молчать, а молчать — значит не лгать, а если сложить все компоненты вместе, то можно получить вывод, что этих вещей попросту не существует.
Одна из таких вещей — патологическая уверенность в том, что он не может нравиться людям.
Можно пошутить и сказать: «Да ты меня вообще видел, бро, обнять и плакать», а можно промолчать. Джисон выбирает второе, хотя хорошая шутка тоже, в общем, неплохой вариант.
Он не доверяет Минхо. Все его намёки пахнут театральщиной. Джисон никогда не скажет этого вслух, но одна мысль о том, что у Минхо есть какие-то корыстные интересы по отношению к его персоне, вызывают желание расхохотаться до слез.
Поэтому Джисон делает так же, как когда у него что-то болит, но боль ещё не критичная, и, возможно, поболит — перестанет.
Он игнорирует.
~
Когда они выходят из кинотеатра, уже темнеет. Сентябрь, в конце концов. «Скоро день рождения у Чана, — отстранённо думает Джисон. — Надо подарить ему что-то хорошее. Например, клубничный маффин. Или чехол для укулеле. Или…»
Минхо чихает.
Джисон медленно поворачивается.
Минхо чихает нежно и тихо, будто кот, коим он, в сущности, и является. Он протирает нос рукавом от блузы (за что хочется хлопнуть его по рукам, если бы Джисон не решил чуть ранее не прикасаться больше к Минхо никогда в жизни) и морщится, потирая переносицу. На него незаметно, но колко оборачиваются прохожие. Не из-за чиха, а из-за того, как поразительно, женственно и утонченно Минхо выглядит. Его буквально съедают взглядами.
Джисон знает это, потому что сам его сожрал.
Засосал в ту чёрную дыру, которая находится у него на месте сердца.
— Чертовски холодно, — жалуется Минхо и достаёт телефон. — Я заказываю такси. Поехали ко мне — надо реабилитироваться после этого фильма. Полное дерьмо.
— Да уж, — пассивно отзывается Джисон, все пытаясь отвести от него взгляд. — Дерьмо.
Стало бы все таким странным, если бы Минхо не обнял его тогда ночью? Если бы не надел сегодня дурацкий бархатный берет? Если бы не смотрел, не моргая, с таким же взглядом, как Чан иногда сталкерит инстаграм Чанбина, когда думает, что его никто не видит?..
Может, нет. Может, они и были бы просто друзьями. Джисон загружается этим всем так сильно, что чуть не ломает ручку от трости, облокотившись на неё весом. Фразу про поездку к Минхо домой он понимает во всей полноте, когда они садятся в такси.
«Ты же видишь, как он тебя зовёт.
Хани. Так тебя больше не зовёт никто».
Машина мчится сквозь промозглый сентябрьский вечер. Хан Джисон впервые чувствует, что где-то на самом дне тёмной безэмоциональной ямы, где-то на месте куска мяса, заменяющего ему сердце, где-то, откуда в своё время скребком выдрали все человеческое, он ощущает тепло.
Почти забытое, необычное тепло.
Такое же странное, как пушистые, разделённые пробором, волосы Ли Минхо.
~
Минхо живет с родителями.
Это видно по большой квартире, пусть и далековато расположенной от центра, но в милом спальном районе, где вряд ли гасят в подворотнях. Видно по многочисленной обуви в коридоре и красивым пальто на вешалках. По кастрюле с домашним кимчи. Даже по картинам на стенах; и белье у них сушится на балконе, и стиральная машина новая, и у всех по своей комнате.
Сейчас дома никого нет, только это и радует. Джисон замирает на пороге скорее по привычке и настороженно заглядывает за угол.
Привычка оседает в лёгких мерзким ожиданием увидеть кого-то слишком знакомого, взрослого и возвышающегося. Стена родительского непонимания всегда отделяет милые семейные квартирки от мест скопления безработных студентов.
Минхо недоуменно оборачивается на него:
— Чего встал? Проходи давай, тут никто не кусается. Ну, кроме Дуни иногда… — и начинает звать кошек. Джисон снимает кроссовки и все ещё поёживается.
Ему все только кажется. Здесь безопасно. Здесь даже миленько, он вынужден признать. Но нет магнита, утоляющего боль, притягивающего к себе. Нет Чанбина и его железа, нет Чана и его всепоглощающего присутствия. Есть Минхо и три кота: два рыженьких и один серый.
Джисону тут не нравится. Он чувствует себя лишним. Ему хочется забиться под одеяло и спрятаться. Минхо тащит его в свою комнату, а в горле встаёт ком.
Комната Минхо напоминает ему свою собственную. Ту, о которой он так хочет забыть.
Не деталями: все же они с Минхо слишком разные, у того станок, велотренажер, шведская стенка, аккуратный шкаф, стол с милыми письменными принадлежностями и плакаты с глэм-роком. А самой архитектурой, потолком, паркетом, мебелью — у Джисона тоже это было. На двери точно так же не было замка. В горле встаёт ком и никак не хочет уходить.
Минхо замечает его скованность.
— Хочешь, полежим, мультики посмотрим? У меня на ноуте «Время приключений» скачано. Оно, правда, на английском, но мы справимся.
Наверное, подумал, что Джисон устал. От чужой заботы становится совсем паршиво. Джисон решает про себя, что никогда не пойдет в этой квартире на кухню. Никогда не зайдёт в явно мажорную ванную, не коснётся выключателя или ручки двери. Все, лишь бы не думать.
Все, лишь бы забыть.
Только голос Минхо, звучащий знакомым призраком из этой, реальной жизни, заставляет его очнуться.
—…ты вообще настоящий?
— С чего наезд? — серьезно интересуется Минхо. Он часто спрашивает прямо; Джисон и не думал врать ему в глаза. Вопрос получился слишком резкий, и он отвечает не совсем тем, что изначально имел в виду:
— Я обожаю «Время приключений».
Валяясь на мягком пледе, совсем не таком, как жесткие одеяла в берлоге, Джисон чувствует разгорающуюся боль в позвоночнике. Будто мигрень обернулась сметаной и сползла с головы в спину. А ещё он ощущает себя совсем маленьким. Как тогда, давным-давно, лежал так же один и смотрел любимый мультик, пытаясь отгородиться от родительских голосов за звонкой речью с экрана.
Минхо лежит все ещё в фиолетовой блузе. Он следит за сюжетом меньше, нежели странновато поглядывает на Джисона, настроение которого за сегодняшний день меняется чаще, чем погода на море.
Марси говорит: «Ты снилась мне, когда я была в коме. Я была старая и сморщенная, а ты все ещё милая и розовая». Принцесса тут же смущается и отвечает: «Ты думаешь, я милая?» Джисон проговаривает их диалог губами: он знает его наизусть. Минхо замечает это, и улыбается.
Хан Джисон понятия не имеет, как он выглядит со стороны. Его энергия прошивает насквозь, его улыбка, смех, движения, мимика, юмор — это все как разряд молнией. И сейчас он съеживается в комочек, кажется таким маленьким и беззащитным, ужасно обиженным этой встречей и этой квартирой, и Минхо не знает, что с ним делать. Комфорт между ними куда-то делся, словно и не было его вовсе. Джисон сейчас совсем чужой. Минхо не понимает, в чем ошибся.
Хотя и уверен, что ошибка была.
~
— Я пойду, наверное, — Джисон встаёт и поправляет ошейник. Минхо смотрит из-под ресниц; ему нравится чёрная полоса на чужой шее. Сейчас кажется, что Джисон уже не матрешка, а закрытый сейф. Бетонный, титановый, невозможный и жестокий. Почему, что его спровоцировало, триггернуло, почему он такой холодный — неясно. Минхо щурится:
— Я думал, ты останешься на ночь. Могу дать тебе пижаму, а моя мама готовит очень вкусные завтраки. Оставайся, чего ты?..
Джисон замирает. Его лопатки напряжённо выпирают из-под футболки.
Голова болит. Господи, как же болит голова.
«Моя мама».
— Извини, — резче, чем следует, отвечает Джисон. — Мне нехорошо. К тому же, пацаны волнуются. Я…
Минхо подрывается. На лице — искреннее беспокойство. Джисон вряд ли понимает, насколько искреннее.
Мир сходится в одном человеке, и схлопывается, засосанный в чёрную дыру.
— Я могу чем-то помочь? Тебе принести аптечку? Эй, присядь, — но Джисон зло отталкивает его руку. Лицо из растерянного становится агрессивным. Минхо замирает. Сейчас Джисон похож на того себя из деревни, готового выгрызть Хенджину печень.
Минхо честно не понимает, что не так. Впервые собственная способность игнорировать чужие чувства оказалась противной и отвратительной.
— Не трогай меня, — очень и очень тихо говорит Джисон. Темные волосы закрывают глаза. По худой спине проходит тщательно скрываемая дрожь.
«Что я сделал не так?»
— Что я сделал не так? Хани?
— Я ухожу. Спасибо за вечер.
Он подхватывает трость и заваливается на стену. Отшатывается от красивых голубоватых обоев, как от огня. Глаза Минхо округляются.
Джисон убегает так, как будто сейчас его будут бить.
Он отступает в светлый коридор в настоящем ужасе, таком, который не покажут в кино. Стены давят, голова трещит по швам. Ему кажется, что сердце вот-вот лопнет, будто перезрелый арбуз.
Минхо, его прикосновения, эта квартира, воспоминания
, больно, странно, убери волосы с моего лица, я хочу тебя поцеловать, не иди за мной, не прикасайся, не бей, пощади, не смей жалеть меня.
Не смей жалеть меня.
Минхо тем временем идёт следом за ним. Накопленное внутри выплескивается наружу злым:
— Что я тебе сделал?! Блять, что происходит? Ты можешь поговорить со мной, я заебался уже угадывать твое настроение! — Минхо заводится моментально. Он ненавидит холод.
Джисон сейчас — минус восемьдесят два градуса по Цельсию.
— Я просто хочу домой, — Джисон поворачивается, принимая чужую претензию. Минхо не знает, каких сил ему стоит вступить в эту перепалку, он не знает,
не видит, как Джисон напуган. Как сильно боится.
Как Джисону до ломоты в висках страшно, что его
ударят.
Если Минхо сделает хоть одно резкое движение, то…
— Все же было хорошо! Я твой друг, почему ты закрываешься? — Минхо, в растерянности, агрессивно трёт свою щеку, размазывая тональник. — Ты убегаешь, молчишь вон сегодня весь день, не думал, что мне важно, что с тобой творится? Посмотришь мне в глаза, наконец?!
— Нет, — Джисон быстро надевает обувь. Когда натягивает кроссовок на ступню протеза, его пальцы трясутся. — Ты ничего не понимаешь. Я не хочу сейчас разговаривать.
Сухие фразы, брошенные Джисоном, поджигают Минхо как осеннюю листву. Даже когда Минхо злится, его взгляд ровный и прямой. Он только обнажает клыки. Джисон же в глаза не смотрит. Он прячется в свои матрешки. Минхо этого терпеть не намерен.
Сейчас или никогда.
Друзья значит друзья.
— Ты мне нравишься.
Джисон устало вздыхает. Он уже держится за дверную ручку, протез не касается пола, занесённый для шага вперёд. Сил на шутки нет. Этот день вытянул из него все силы.
Ему действительно хочется сейчас расплакаться. Дать слабину. Позволить всему закончиться. Но он не даёт.
— Ты действительно мой друг, Минхо. Ты тоже мне нравишься, — говорит он безразлично, просто чтобы хоть что-то сказать. Перед глазами уже лифт, подъезд и автобус до дома. Спрятаться в берлоге, укрыться, никогда не выходить наружу. Забыть эту ужасную квартиру, забыть страх перед Минхо.
— Нет, ты не понял. Я устал намекать.
Минхо открывает коробку. В ней ничего нет. В ней нет Джисона, в ней нет его мира. Только пустота.
— Ты мне нравишься. Очень сильно. Я хочу дружить с тобой, я никак не буду рушить нашу дружбу, ничего не изменится, если ты не чувствуешь то же самое, но ты должен знать: я думаю, я в тебя втюрился. Такие дела.
Ли Минхо переводит дыхание. Джисон смотрит на него так, словно видит впервые. Потом усмехается: горько, будто съел ложку горчицы разом. В голове стучит похоронным набатом.
Как же это неуместно…
Если он думал, что таким образом заставит меня остаться, то сильно ошибся.
Джисон разворачивается и уходит. Он молчит. Если не будешь ничего говорить, то не соврёшь.
Сейчас хочется только одного — убежать. Убежать и никогда не возвращаться.
