Двойной узел

Когда идёт дождь, в студии особенно уютно и спокойно. Запах канифоли и резины мешается с пóтом, скапливается над станками и оседает паром от дыхания на зеркалах в пол. Паркет натерт пуантами, расчерчен танцевальными туфлями и кое-где фигурно разрисован отпечатками пальцев. На зеркалах особо одаренные лепят стикеры; рисуют маркерами; оставляют по низу записки, но всякий раз, когда приходит время снимать видос, все это дело отмывается, и виноватые вынуждены стирать художества и ругать самих себя. Время позднее, в середине сентября рано темнеет, и по окнам молотит каплями редкий дождик. В очень освещённой студии тренируется молодёжь: юные участники, только-только присоединившиеся к команде с осеннего набора и старающиеся изо всех сил соответствовать уровню «старичков». Хосок не особенно поощряет чрезмерную отдачу, хотя энтузиазм этих детей не может не радовать. Он с удовольствием остаётся с ними допоздна, сам указывает на ошибки и помогает с личными партиями. Пианист давно ушёл домой; ребята тренируются под музыку с колонки. Мир и благодать, пот на худых лицах, тяжелое дыхание и топот по паркету. Все бы хорошо, если не… Старшие ушли домой ещё с восьми. Единственный нон-конформист — Ли Минхо, и без того знающий свою программу на зимний конкурс наизусть, зачем-то остающийся день за днём, танцующий с мелкими, заставляющий их комплексовать. Прыгает, выматывается, ругается на слабоватых, постоянно на взводе, как пачка фейерверков. Так продолжается уже две недели. Поначалу Хосок пытался орать на него, отправлять домой, даже сам подвозил, но Минхо не переупрямить: он остаётся, он бурчит, падает, поднимается и не отрывает взгляда от своего отражения. Когда Хосок понимает, что уговорить его он не сможет, то машет рукой и позволяет заниматься с младшей группой, несмотря на коллективный плач детей. Хосок сам по себе человек не самый упрямый или конфликтный; он живет по принципу «да ебись оно все как-то само», однако Минхо — старый друг и сокомандник, игнорировать его состояние становится все сложнее, учитывая то, что он не напивается или не накачивается стероидами, как некоторые; он просто тренируется до упаду, пока у него не начинают дрожать ноги, а потом ни с кем не прощается и уезжает домой. Чтобы на другой день прийти злым на дневной прогон и накормить кого-нибудь салфетками, скажем. Хосок дергает плечами, тормозит метроном: — Я устал, — честность — то, что отделяет настоящего тренера от тирана. — Иду на перекур. Отдыхайте, потом ещё раз прогоняем последние десять тактов, и по домам. Минхо, тебя тоже касается. Не убей тут никого, — и улыбается, как может. На Минхо улыбка не действует, он все такой же напряженный. Кивает. Молчит. Хосок со вздохом спускается на первый этаж и выходит на парковку. Парковка — во внутреннем дворе от бизнес-центра — окружённая со всех сторон жилыми домами, подъездами и чернеющими деревьями, кажется совсем тёмной. Ещё и фонари почему-то не работают; Хосок находит свой фургон, накидывает на голову капюшон от редких дождевых капель и залезает в телефон. Он вообще-то не курит: но ведь одноразки не считаются?.. Когда он выдыхает сладкий бананово-карамельный дым в сторону светящегося здания, замечает огонёк чьего-то телефона поодаль. Честно говоря, он подумал на мгновение, что встретит там одного своего знакомого, и сердце даже защемило приятным ожиданием встречи. Беда только в том, что знакомый никогда не был романтиком и скорее убился бы, чем приперся в пол-одиннадцатого к студии, а сидящий на бордюрчике человек оказывается булкой Минхо. Кличка тупая, даже не забавная: называть тощего додика «Булка», но танцоры так привыкли к ней, что она как-то приелась. Хосок напрягает память: где-то недели три назад Минхо повсюду таскал с собой этого парня. Очень милый, болезненно-симпатичный и с хорошим чувством юмора. Хосок автоматически щёлкает пальцами, вспоминая имя. — Джисонни! Привет! Сидящий вздрагивает. Возможно, Хосоку не стоило вот так пугать практически незнакомого пацана, учитывая то, что около него лежит объемный костыль, способный переломить Хосоку хребет, но ему все равно. Он — очень общительный и дальновидный человек. Джисон напрямую связан с Минхо: с ним надо поддерживать контакт. — Э, — растерянно тянет Джисон. Хосок подлетает к нему, и прежде чем парень успевает хоть что-то сказать, быстро-летуче-невесомо обнимает. — Привет, малыш, — и ерошит мягкую макушку. — Ты чего тут? Темно, холодно. Или ждёшь кого? Хосок замечает: грязные джинсы, толстовку в катышках, осунувшееся, сероватое в свете телефона лицо. У Джисона впали щеки и синяки под глазами; может, осенний авитаминоз, а может, ему больно. Хосок лучше других людей видит, когда кто-то страдает: у него в подчинении куча собранных со всех концов страны танцоров, травмированных балетом, прослушиваниями и академизмом. Он, в каком-то смысле, их родитель и учитель. Джисону хочется дать чашку горячего чая с малиной и сказать, что все будет хорошо. — Я… — Джисон путается в словах, убирает телефон и смотрит прозрачно. На глазу — крупная белая повязка. — Я даже не помню, как сюда дошёл. Я не пьяный. — Да я вижу, — Хосок опускается рядом с ним на тротуарчик, не боясь запачкать тренировочные штаны. Штаны можно отстирать, а вот чужое доверие — нет. — Ушёл гулять, — Джисон почему-то продолжает говорить, хотя видно, что язык его живет отдельной жизнью от мозга. — И пришёл сюда. Не знаю, зачем. Посижу сейчас, и пойду домой. Или в больницу, — горестно усмехается. — Я поссорился с друзьями. Хосок вглядывается в него. Не в лицо, не в фигуру — в самого Джисона. Не будь тот так расстроен, ему стало бы неуютно. Хосоку часто говорили, что у него не самый приятный взгляд.  Слишком честный. — Обидел кого-то? — как можно мягче уточняет Чон. — Или тебя обидели? — И так, и так, — Джисон обхватывает себя руками. Хочет закрыться, как в панцире, да только панцирь с трещиной. — Я мудак. Не умею заткнуться, когда надо. — Я думаю, люди, которые тебя давно знают, в курсе, что ты не имеешь в виду то, что говоришь вслух, — размышляет Хосок. — Не думай о них, лучше скажи, что ты чувствуешь? «Булка» ёжится: — Я чувствую, что я гандон. Недоразумение, не умеющее ценить хорошего отношения. — Что для одного — хорошее, для другого — полная хуйня, — возражает Хосок спокойно. Джисон поворачивает к нему лицо: — Я Минхо обидел. Случайно вышло. Я не сказал ему, что мне… Бывает неприятно. Ну, знаешь. От тех штук, которые для нормальных людей ничего не значат. Хосок сводит брови и хмурится: — Ты — нормальный, Джисон. От того, что тебе некомфортно, ты не делаешься «ненормальным». Стоило, конечно, сказать Минхо, но чуткость ещё никто не отменял. Тут должен признать, — бордюр больно впивается в задницу, и Хосок потягивается: — Минхо явно не самый эмпатичный человек на свете. Ему надо сказать словами через рот, а потом сказать ещё раз, а потом сказать ещё раз и наклеить ему записку на лоб. Джисон впервые хихикает: — Как же он эту записку увидит, если она у него на лбу?.. — Когда будет любоваться собой в зеркало, разумеется, — подмигивает ему Хосок. Джисон неуверенно улыбается. Танцор пихает его локтем: — Что тебя тревожит, чудо? — Я… — вместо того, чтобы сказать «не знаю», мелкий вдруг дергается и собирает себя в кучу: — Я очень плохо думаю. У меня плохие мысли, понимаешь? Все, о чем я думаю — как все будет плохо. Я пытаюсь от этого избавиться, и не получается никак. А Минхо… — запинается. —…Минхо тебя нашёл и начал быть странным? — продолжает за ним Хосок. Джисон смотрит округлившимся глазом. Хосок затягивается дудкой и улыбается. «Господи, какой же он милый, — мелькает в голове. — И даже не подозревает, насколько удивительный. Дурачина». Всегда, впервые знакомясь с Джисоном, вы думаете, что он яркий, активный и социальный человек, душа компании. Уже позже вы понимаете, что он интроверт. Замкнутый, тревожный и удивительно холодный. — Я знаю Минхо уже, сколько, лет пять? Может, дольше, — Джисон слушает его, положив голову на согнутое колено. — И он правда быстро влюбляется и так же быстро отпускает. Его язык любви, если позволишь, внимание. Знаешь, что такое язык любви? — он качает головой. — Это то, как человек показывает привязанность. Например, если Минхо почувствует хоть малейший холод к себе, он потеряет интерес и будет двигаться дальше. А я, скажем, люблю интеллект. Это все от человека зависит. Джисон явно огорчается, но Хосок спешит продолжить, пока тот совсем не скиснет (хотя дальше уже некуда): — Минхо — потрясающего таланта человек. Но он хочет найти свою отдушину, что-то, на чём сойдётся все его внимание, и так он нашёл танцы. Для таких, как Минхо, не иметь постоянного стабильного занятия смерти подобно, — Джисон хмыкает. В его глазу отражаются огоньки многоквартирного дома напротив. — Или вот, в отношениях. Если найдёт друга, то всего себя ему отдаст. «Судя по тому, что я вижу в последние дни, таким другом оказался для него ты». — Но я не могу кому-то отдать всего себя, — у Джисона в голосе тщательно скрытое разочарование. — От меня и так почти ничего не осталось. У Хосока дергается что-то внутри. Он прикусывает язык и мысленно даёт себе пощечину. Внешне же пытается улыбнуться как можно нежней. — Нельзя отдавать себя другим полностью, тут ты прав. Я не могу понять ваши взаимоотношения или ссору, потому что не погружён в детали, но одно я знаю точно. Джисон ждёт. Он действительно слушает, слушает так, как слушают врача или священника. Во внимании, потерянный, расколотый. Что за этим сияющим глазом? Да ничего. Пустота. — Ты можешь дать кому-то полюбить себя, — наконец говорит Хосок. — В этом нет ничего плохого. Это не экзамен, это не соревнование, и тут нет проигравших. С тобой все в порядке, Джисон. Поверь мне, — умные глаза сужаются. — Я вижу больше, чем ты думаешь. — А если ничего не выйдет? — разумеется, этот вопрос всплыл бы так или иначе. Хосок встаёт с бордюра и протягивает Джисону руку: — Тогда ты просто будешь двигаться дальше. Что дурного в том, чтобы ошибиться? Ты учишься на ошибках, ты не виноват в том, что не идеален, более того, — Джисон цепляется за него и встаёт, опираясь на костыль. — Более того, ты не виноват, если ничего не чувствуешь к нему. Пошли, мелочь, погреешься. Джисон явно не собирался заходить в здание, но Хосок уходит вперёд, и он тянется за ним, хромая ещё сильнее, чем обычно. Когда они заходят в служебный вход и ищут автомат с напитками, Хосок говорит ещё кое-что: — Иногда лучше сказать сразу, что у вас ничего не получится. Ложь — худшее, что может случиться. Но лгать самому себе… Хуже этого, наверное, только смерть.

~

Джисон стоит у автомата с горячими напитками в холле первого этажа, пустынном и напоминающим лобби отеля, пьет купленный Хосоком чай из пластикового стаканчика и думает, как же он вообще оказался в такой ситуации. Провалы в памяти у него случались и раньше: он и впрямь в расстроенных чувствах пришёл к танцевальной студии, не давая себе отчета куда и зачем шёл вообще. Хотелось в больницу, скрыться под сердитым взглядом доктора Кима, но тогда ощущение, что он вечно перекладывает свои ошибки на других, станет еще ярче. Он немного думает о рассерженном Чане, и даже несмотря на то, что чужой гнев пугает его до ужаса, ему дико хочется вернуться обратно в берлогу. Хосок ему нравился — Джисон вообще любит авторитетных «взрослых», способных дать ему точные указания и сориентировать в чём-то, в чем он не разбирается, да и вообще после разговора с ним стало полегче. Он обжигает язык и морщится. Надо вызвать такси и уехать домой. Помыться, обработать составляющие части мазью, выспаться и, наконец, перестать быть таким эмоционально незрелым. Когда он видит Минхо, быстрым шагом двигающегося к выходу со стеклянными кружащимися дверями с противоположного конца коридора, сердце пропускает удар. Ему все ещё стыдно. Стыдно за свои слова, за приступ агрессии, за весь этот тотальный игнор, и за то, что думал только о двузначности действий Минхо, даже не пытаясь копнуть глубже. Зажигалка. Танцы на улице. Вечеринки у танцоров. Дача. Озеро. Костёр. Тёплые пальцы. Крепкие объятия. Фиолетовая блуза. Рябиновые серьги. «Ты думаешь, я милая?». Ли Минхо. Чёрная дыра. Засасывает все хорошее, оставляя на поверхности плохое. Вот кто такой Джисон — вечная холодная пустота. «Ты нормальный». Хоби сказал это только, чтобы утешить? Или он правда так думает?.. Спина Минхо в сером спортивном костюме стремительно удаляется. К черту все. Джисон молчал всю свою сознательную жизнь. Молчал, чтобы не схлопотать по ебалу, потом молчал, чтобы не солгать, потом уже не мог заткнуться вовремя. Когда надо говорить, он молчит, а когда промолчать — орет. Сейчас он чувствует, что поорать действительно стоит. Потому что Минхо уходит. А у Минхо — мягкие волосы, красивая улыбка, странные повадки и умение подойти первым. Возможно, ему ничего и не нужно было от Джисона. Возможно, он просто хотел завести друга. «Я обычно не такой»

«Я знаю»

Джисон набирает в лёгкие воздуха. Как на чановых уроках по вокалу: все по инструкции. Сжимает кулаки, стаканчик из-под чая летит на пол. Если даже он мудак, то пусть хотя бы будет честным мудаком. Имя Минхо, выкрикнутое громко и надорванно-отчаянно, заполняет холл, отражается от потолка, стен, колонн, изумленно вытаращившегося ночного охранника, попрыгунчиком-эхом возвращается обратно к орущему Джисону. Он все же крикнул. Так громко, как только мог. Потому что иногда бывают времена, когда тебе нужно быть громким. Серая спина тормозит перед дверями. Минхо быстро оборачивается: не задумываясь, не колеблясь, словно только и ждал этого крика. Кошачьи глаза удивленно расширяются: —…Хани?…

~

Джисон смотрит прямо на него. Не в пол, не куда-то ещё: в глаза. Может показаться, что он злится. Весь нахохлился и выпустил шипы, но на самом деле, за любыми, даже самыми ядовитыми иголками, скрывается мягкое тело. Обычное, человеческое. Джисон — не матрешка и не коробка. Он — человек. Он — целый мир. Минхо и представить себе не мог, как сильно скучал, пока не услышал знакомый громкий голос. Этот же голос шутил странные шутки, от которых почему-то смешно. Этот же голос рассказывал миллион и ещё тележку историй про берлогу, про музыку, про текста песен, про цвета трамваев, он же увещевал Хенджина, он же визжал под холодными озерными брызгами. Этот голос сказал Минхо: «Не прикасайся ко мне». А как быть, если все, чего ты хочешь — коснуться?.. Минхо идёт к нему навстречу. Джисон — ковыляет как может. Они встречаются в центре холла, где стоят кожаные диванчики и высокие декоративные растения. Прямо под колоннами, такие разные и такие странные. Только два непохожих кусочка пазла смогут подойти друг к другу. — Привет, — говорит Джисон, запыхавшись. — Привет, — говорит Минхо удивленно. Джисон пытается отдышаться, он опирается на костыль всем телом, перекошенный набок, маленький, поломанный, встрёпанный. Явно плохо спит и ест, чем-то неуловимо напоминающий Хенджина, отрицающего любую помощь до конца. Минхо никогда и не думал помогать ему: боялся обидеть. Сейчас он впервые (впервые в жизни) осторожно берет его под локоть, помогает выпрямиться, с профессионализмом спортсмена и нежностью старого (нового) друга убирает кудрявые волосы  со вспотевшего лица. Джисон пялится. Не отшатывается. Одно маленькое незначительное прикосновение перерастает в рой контактов, которые становятся цепью. Которые вызывают зависимость. Минхо не может сдержать волнение в голосе, хотя ещё час назад злился. Неделю, день, сегодня утром — он очень злился, он волновался, он пытался дозвониться, пробить адрес, вытянуть хоть что-то из социальных сетей, сталкерил по всевозможным загвоздкам, но ничего не нашёл. А увидел его — и злость ушла. Все-таки, Джисон его гиперфиксация. Хорошо это или плохо?

Какая разница.

— Ты в порядке? — он убирает чужую кудрявую прядь за ухо, быстро осматривает с головы до ног. — Конечно, не в порядке, но я все равно должен спросить, что ты тут делаешь, почему не отвечаешь, я чуть с ума не сошёл, я… — Минхо. Джисон смотрит прямо на него. Прямо в него. Мир немножко искажается и призмой врезается в руку Минхо на чужом плече. Он отшатывается: — Черт, извини. Я… Я не хотел. — Нет, я… От неловкости своих и чужих движений Минхо нервно смеется. Ему сейчас все равно до всего: и до охранника, остающегося сторонним наблюдателем их странной сцены воссоединения, и до Хосока, который абсолютно точно как-то с этим связан, и до того, что центр вот-вот закроется, и до того, что дождь усилился, а с собой нет зонта. Не все равно сейчас только на Джисона. Он — самое важное. В нем все самое важное. Джисон подхватывает его смешок и дергает подбородком: — Мы оба — такие придурки, да?.. — Минхо кивает, ухмыляется. Сейчас даже не думает о том, что на нем нет макияжа и одежда всратая, для тренировок. — Прости меня. Что убежал. Что игнорировал. Прости. «Прости» оседает в горле горьким комом из невысказанных слов. За эти недели Минхо уже успел сто раз проанализировать и продумать все моменты, где он мог Джисона обидеть. От своей явной заинтересованности в нем до колких шуток. Он ошибся, он это понимал. Если он хотел удержать Джисона рядом, извиняться стоило ему. Но удерживать никого не пришлось. — Да ничего страшного, — срывается с языка. Хотя было страшно. Неприятно, с осадком, недоверием и обидой. А когда он приходит и извиняется, Минхо тут же оттаивает. Не забудет этого, конечно, но оттаивает. Как лёд. — Я не хотел тебя обидеть, — тихо говорит Минхо. Он не привык вести такие разговоры, но придётся начинать привыкать, судя по всему. — Взваливать на тебя свою… Эм, привязанность? Я не знаю. Мы слишком мало знакомы. — Это правда. — Вот, и… Но я правда имел это в виду. Ты мне все ещё… Блять, я не знаю, могу ли я это сказать. Джисон выпрямляется, возит носком кроссовка по полу: — Что я тебе нравлюсь?.. Это ведь не так, и ты это понимаешь. Минхо, потерянный в собственных мыслях и кризисе, связанном с тем, что в данный момент он фильтрует сто процентов того, что хочет сказать, вскидывается. — Ты обалдел? — Пошли на улицу, — Джисон шаркает мимо и двигается к выходу. — Тут закрывается скоро. А на улице идёт дождь, и у них нет даже одного зонта на двоих. Поэтому они прячутся под козырьком того кафе, где впервые познакомились. Джисон роется по карманам, достаёт пачку каких-то дрянных тонких сигарет, протягивает зажигалку. Немного неловко, зато искренне: — Тебе надо? — У меня электронка, — и Минхо машет джулом перед чужим носом. Джисон хмурится. — Ты тогда попросил у меня зажигалку. Зачем, если не куришь? — Тогда курил, — Минхо прячет кисть одной руки в кармане толстовки, чтоб согреться. Пальцы другой мерзнут под холодным осенним воздухом. — День был паршивый, не было денег кредит оплатить. Думал, все уже, хуже не будет. А потом тебя увидел. — И хуже все-таки стало? — без особого энтузиазма шутит Джисон. Минхо усмехается. — Честно говоря, нет. Ты оказался милым, я стал больше тренироваться, а с деньгами помогли родители. Да ещё и мы начали гулять. Все наладилось, вообще-то. Джисон затягивается. Неглубоко, а дым пахнет клубничным ароматизатором. — Я совсем не такой, как ты думаешь. Ты видишь только вот это все, — обмахивает себя ладонью. Как неодушевлённый объект. — Личико. Какой я бедный-несчастный, ну, типа, понимаешь… — Нет, — перебивает его Минхо. В голосе звенит металл. — Я вообще это не вижу. Хватит проецировать на меня свои загоны. Дай договорить. Джисон поднимает бровь. Говорить? Говори. — Извини уж, если слишком резко, — Минхо убирает электронку и скрещивает руки на груди. Где-то гудит машина, по козырьку тарабанит дождь. — Ты мне понравился, потому что ты — как целый мир. В тебе есть что-то, чего нет во мне. Если ты не заметил, я даже повелся на твою сказочку о возрасте, не потому, что я тупой и слепой, а потому, что мне наплевать. Джисон, — своё имя в чужих устах звучит инородно и странно. — Ты мне нравишься, потому что ты умный. Смешной. Сильный. Острый, настоящий и очень… Живой. Хватит думать, что я тебя жалею. Фу, даже говорить противно. Джисон слушает его, повернувшись в полоборота. Впервые Минхо понимает, что в нем действительно ничего нет. Даже не так — не нет, а не осталось. Не осталось ничего честного, потому что он слишком много врал. Самому себе и окружающим, просто чтобы быть в порядке. Просто чтобы быть нормальным. И если Джисон — это пустота, то Минхо приложит все усилия, чтобы эту пустоту заполнить. — Я не знаю, кто я для тебя, — уже спокойнее продолжает Минхо, когда понимает, что его слушают и слышат. — Не знаю, хочешь ли ты отношений со мной, хочешь ли дружить, но я — я хочу всего. Просто знай. Для меня ты — идеал, которым мне не суждено стать. Как гоночная тачка, не вписывающаяся в поворот. Как прожженный сигаретой рукав. Как прыжок с высоты в холодную воду. Как первые морозы. Как запах осени и сладких яблок. Ты для меня — как куча не связанных между собой вещей, как повседневность, как рутина, которой наполнена моя жизнь и которая приносит мне покой. Ты — мой стертый асфальт, ты — мой запах гари, стирального порошка и медицинской ваты. Ты — мои самые любимые вещи. Все, что мне нравится — в тебе. Иногда такое бывает со старыми друзьями. А иногда — с незнакомцем, стрельнувшим тебе зажигалку одним ветреным августовским днём. Хан Джисон слушает его неверяще. Наконец, говорит: — Ого. Я имею в виду… — тушуется, сбивается. Минхо слишком честный. — Я не знаю, смогу ли ответить такой же взаимностью. — Все окей, — быстро успокаивает его Минхо. — Я понимаю. Тебе и не нужно.

«Нет, нужно»

Люби меня. Кто я без тебя? — Дай телефон, — неожиданно просит Джисон и требовательно протягивает руку. Минхо, введённый в ступор, немного тупит, но все же отдаёт ему айфон. Джисон копается в гугл-картах, и спустя пару минут отдаёт обратно. На какой-то точке с окраины города стоит красный флажок. — Это адрес мастерской, — поясняет Джисон. — Ты сможешь найти меня там. Приходи, Минхо. Я не смогу ответить тебе взаимностью сразу. Но я буду стараться.

Потому что ты мне нравишься, и потому что я готов стараться ради тебя.

Я хочу тебя поцеловать. Это странно?

Странно. Мы самые странные.

— Хорошо, — Минхо улыбается. — Хорошо, я приду.