— Пиздец. Пиздец-пиздец-пиздец.
Палкой об дверь, протезом — о тумбочку для обуви. Джисон так сильно спотыкается, что падает со всей дури на пол и, врезавшись коленом, скулит от боли. На шум выбежал Чанбин:
— Ты че?.. Я думал, ты у Минхо ночу… Блять, эй, ты живой? Вставай-вставай, — споро подхватил за локоть и поднял. Джисон даже не обратил внимания на сбитую в кровь коленку.
Перед глазами стояло лицо Минхо. В этой ненавистной квартире, аж пропахшей
чужой семьей.
Чанбин матерился:
— Под ноги смотреть надо! Че валишься, как мешок с мукой, а бежишь куда, спрашивается? Опаздываешь, чтоб тебя? Аллё, Джисон! Ты слышишь вообще?
Чанбин подумал, что друг пьяный или угашенный. Джисон молчал — такое случалось раз в год, и то, даже если у него что-то болело, он убеждался, что все в радиусе пары километров в курсе его страданий. Если Джисон молчал, значит, что-то было не так.
Джисон выглядел пустым. Глянул прозрачно, отвел взгляд. Чанбин взволновался не на шутку.
Словно почуяв горе, из глубин берлоги вылез Чан. Весь смятый, сонный, разбуженный:
— Что у вас тут?.. Сони? — Чанбину: — Что с ним?
— Я ебу, блять?! — взрывается Чанбин. — Он такой явился! Думал, он с Минхо — нет, приперся, колено вон разбил, и молчит!
Чан заметил кровь и рваную штанину.
— Пошли обработаем. Бинни, ты иди. Я сам с ним.
Чанбин вздернул брови и полез было в спор, но Чан нахмурился. Чанбин взъерошился, презрительно фыркнул и умотал на улицу курить. Он всегда слишком сильно переживал за Джисона и мог навредить своей заботой.
Например, опрокинуть на него банку с перекисью водорода или перепутать таблетки.
Чан же все делал правильно, но Джисон и этого не запомнил — и не заметил. Пластырь был квадратный, с котятами. Джисон закрывает лицо руками.
На плите кипел чайник. Горела желтая лампа с китайским абажуром в маленькой, загроможденной шкафчиками кухне. Из окна под потолком дуло. Чан налил ему жасминового чая и сел напротив. Заглянул в лицо.
— Ну, чего ты?..
Джисон никогда не отличался спартанской выдержкой, но умел сводить все в шутку или игнорировать до последнего. Сейчас ему показалось, что кто-то прорвал внутри него дамбу, и одна-единственная по-настоящему добрая поддержка провоцировала потоп из слез.
Парни не плачут, парни не плачут…
И парням не признаются в любви другие парни. Красивые танцоры с театральной брошюрки.
Красивые люди не влюбляются в уродливых.
У таких, как Джисон, попросту не было шанса. Ещё мать говорила: они тебя жалеют.
Заткнись.
«
Все тебя только и делают, что жалеют! А ты ценишь это? Ценишь хорошее отношение? Что дальше, а? Наркотики? Скажи, ты так сильно хочешь умереть, после всех наших попыток тебя спасти, да, сынок?.. Ты ничего в жизни ценить не умеешь».
Заткнись-заткнись-заткнись.
«
Я устал намекать. Ты мне нравишься»
«Только не ты, Ли Минхо. Почему это должен быть ты…»
Парни не плачут.
Джисон уронил голову на стол и упёрся в столешницу лбом. Его плечи дёрнулись пару раз, как у недобитой дичи. Чан молчал. Он даже не пытался утешить или обнять. Сейчас это было бы бесполезно и глупо.
— Можно я тебе все-все расскажу, а? — слышится из-под стола. — Только я буду много ругаться.
— Можно.
И Джисон рассказывает.
~
С тех пор, они об этом больше не говорили. Истерика осталась забытой, похороненной тем вечером на кухне, слез будто и не было вовсе, воцарилась тишина. Джисон сидел дома.
В основном, в гостиной: смотрел аниме, что-то читал или притворялся читающим, валялся без дела и даже не надевал протез, чтобы встать. Прыгал просто так, как поломанная игрушка, производил кучу грохота, смотрел стримы без наушников и ни с кем не разговаривал.
Пытаясь отвлечься от себя и своих мыслей, Джисон стал больше наблюдать за соседями.
И замечать странности.
Ну, например, Чанбин перестал выделываться перед Чаном. Не в смысле выпендриваться или спорить по каждому поводу, а в смысле милашничать, пищать, подпирать щеку кулаком и кокетничать. Раньше это было в порядке вещей — и очень забавно, потому что Чан всегда ужасно смущался, а Чанбин хохотал басом. Сейчас он как-то посерьезнел. Они вместе работали над треком, Чанбин методично приносил еду, стирал вещи, таскался в качалку, но те непринужденность и веселье, которые были естественным, повседневным флиртом между ними с Чаном, исчезли.
Или то, что Чан перестал лезть к Чанбину. Перестал обнимать его со спины, закидывать руку на плечи, тыкаться носом в шею. Понятно, почему Чан не трогал Джисона — давал ему пространство, но Чанбин всегда был вне всяких границ, их вечная раздражающая близость и провоцирующие шутки куда-то испарились, и Джисон понятия не имел, куда.
Это было странно. Ещё с поездки на дачу он не помнил, чтобы друзья ссорились: все трое имели свойство сраться постоянно, на регулярной основе, иначе выжить в симбиозе было невозможно, но жить вместе, как чужие… Это уже слишком. Джисон совсем запутался, а спросить — как-то некрасиво.
С другой стороны, чем дольше смотришь, тем больше видишь. А Чан всегда
так смотрел на Чанбина? Долгими, протяжными, тоскливыми взглядами, после которых он машет рукой, словно сдаётся и продолжает жить обычной жизнью? Или Со Чанбин, покрытый цельнометаллической оболочкой толщиной в десять сантиметров — давно ли ты, Со Чанбин, молчишь в ответ на вопросы своего лучшего друга, злишься и надуваешься, словно рыба-ёж, но
молчишь?..
Джисон перестал понимать положительно все, когда стал замечать, что Чан иногда ночует в других комнатах: не на их с Бинни армейской койке.
Джисон не понимает, почему Чанбин носит футболки Чана, которые ему ужасно велики.
Что вообще происходит?..
Кроме того, Минхо звонит. Он звонит, и звонит, и звонит, и пишет, и записывает голосовые, и Джисон не знает, достаёт ли он так же друзей. Число непрочитанных сообщений светится двузначной красной цифрой около значка мессенджера.
Без понятия, что ему отвечать и как с ним вообще говорить, Джисон решает отключиться от соцсетей, врубает на айфоне авиарежим, и смотрит свои сериалы с ноутбука Чана.
Лед начинает таять, когда ломается замок в туалете.
Про этот замок можно без шуток сложить поэму: про то, как он появился, как он необходим на вечеринках, ведь никому не хочется видеть товарища по выпивке на коленях перед другим товарищем по выпивке, или про необходимость запереться хоть где-то в подземелье без дверей и личного пространства, но в общем замок являлся самой необходимой в хозяйстве вещью, и без него в туалете не было смысла. С тем же успехом можно было ходить ссать в палисадник.
Джисон обнаружил поломку после обеда на вторую неделю игнора Минхо и подозрительной ссоры двух чанов. Вздохнул и заорал:
— В сральне сломался замок!
Чан высунулся из «Каморки-для-глажки». Странно, ведь глажкой всегда занимался Чанбин… Джисон тряхнул отросшими, надоедливо вьющимися волосами и поставил нужду превыше подозрений:
— Чани-хён, — заискивающе улыбнулся он. — Почини. Умоляю.
Чан вздохнул. В эти дни он вообще вздыхал чаще, чем обычно.
— Не называй меня так… Починю, куда денусь, только не ори, и не смей ссать в раковину на кухне. Узнаю — уши откручу.
На стон бессилия он внимания не обратил и отправился за ящиком с инструментами.
Джисон уселся на пол, обняв колено. Чан принялся ковыряться отверткой в замке. После пары мгновений неловкого молчания, Джисон не выдержал:
— Слушай, Чан, я так не могу больше…
— Перезвони ему, — не отвлекаясь от работы, бросил Чан. — Чувак с ума сходит, думает, ты сдох.
— Че, — не понял Джисон. — Кому?.. А, не, я не за этим. — Поморщился. Ну только Минхо в диалоге не хватало. — Я за Чанбина хотел узнать — чего вы не поделили-то?
У Чана напряглись бицепсы, хотя нужды задействовать мышцы не было от слова совсем.
— А чего Чанбин… Все нормально, не нагнетай.
— Да вы как чужие стали! Дуетесь друг на друга, кто ж поймет, отчего, но странно же! Вы ж никогда не ссорились… — Ложь. —…так надолго. — Правда. — Поговорите уже, взрослые мужики!
— Спасибо за ценный совет, — пробурчал Чан. — От очень взрослого мужика, который сбежал от признания в любви и теперь считает себя экспертом, — и прибавил какое-то ругательство на английском.
Чан! Ругнулся! Чан никогда не ругается. Джисон от удивления аж рот открыл:
— Ты стрелки-то на меня не переводи! Вы с Бинни не разлей вода, не из-за каких-то беспочвенных признаний посрались! — Чан замер, но Джисон этого не заметил. Его понесло. — Мы все — братаны, только втроём, только вместе, ты сам это говорил…
— Джисон.
—…а теперь по углам прячетесь, делаете вид, что все нормально, а все нихуя не нормально. Я, блин, переживаю! Я…
Чан разжал пальцы, и тяжеленная дрель рухнула на пол. Джисон как-то сразу заткнулся, ему показалось, что в коридоре стало темнее. Чан повернулся к нему лицом и прищурился.
«О, ну все, мне пизда, — успел подумать Джисон. — Ну почему я не умею вовремя завалить ебальник…»
— Слушай, — низким голосом, не предвещающим ничего хорошего, начал Чан. — Ты все опять свёл к себе. Ты переживаешь, ты, черт тебя дери,
нервничаешь. Сидишь дома, не делаешь ничего, зыркаешь только. Я тебе сказал: не лезь. Не твое дело. Сейчас как друг прошу: не суйся, а. Некоторые вещи тебе необязательно знать.
Джисон замер, оскорбленный до глубины души, но послушно замолчал. Чан хмыкнул, дернул пару раз крепление замка, удовлетворенно кивнул. Встал. Повернулся в три четверти, бросил свысока:
— Ты, вроде, в туалет хотел. И вот тебе дружеский совет, раз уж ты дал мне возможность высказаться: перезвони Минхо. Он скоро начнёт по моргам ходить. Не умеешь ты ценить хорошее, Джисон, — горько, качая головой. — Не умеешь.
И Чан ушёл. А Джисон остался сидеть на полу в коридоре. В полном ахуе и даже позабыв, что хотел ссать.
В последний раз Чан отчитывал его так очень давно. Когда он был ещё подростком.
Сейчас что-то изменилось?..
~
Ну, и разумеется, ближе к вечеру Джисон уходит гулять и не возвращается. Чан обходит все подземелье, осматривает укромные уголки, туалет, кладовку — Джисона нет. Либо пошёл ночевать в больницу, либо шляется черт знает где. Чан переживает, но держится. В конце концов, это он наехал на него.
Заслуженно, но наехал.
Насилием вопроса не решить — это не Чанбин, которому подзатыльник дай, по-пацански в «камень-ножницы-бумага» на неделю мытья посуды и по плечу хлопнуть. Джисон не умеет слушать. До него действительно сложно достучаться. Чан надеется, что не обидел его слишком сильно.
Иногда он перегибает палку. Может, даже не иногда.
Чанбин, к слову, не вылезает из звукозаписывающей каморки, что-то хрипло каркает в микрофон, затем слушает, его не устраивает, и он пишется снова. Чан сидит в геймерском кресле в студии (маленькая комнатка с единственным приличным монитором и диванчиком) и через наушники слушает его голос.
В последний раз они нормально разговаривали в электричке по пути с дачи до дома. Там ещё были Хенджин с Минхо, Чан предложил Хенджину пожить у них, если негде спать, тот посмеялся и обещал принять к сведению. Чанбин обсуждал планы силовых тренировок с Минхо, и украдкой странновато поглядывал на Чана.
Так и осталось загадкой, помнит ли он ту ночь, поцелуи, шёпот рот в рот и какие-то невероятно крепкие объятия.
Чану нравится думать, что Чанбин все забыл. В конце концов, Чанбин ведь благополучно забыл про неловкий поцелуй на кухне в день рождения Чана год назад.
Да, это был он, да, это было кринжово, да, Чана самого передёргивает от этого воспоминания.
Не отменяет, впрочем, того факта, что Чанбин отдалился от него настолько, что заметил Джисон.
Чанбин тем временем, не догадываясь о мыслях лучшего друга, вылезает из каморки, по его лицу стекает пот от духоты. Отбирает у Чана наушники, включает запись и внимательно слушает, приложив аппаратуру к уху, изредка бурча себе под нос что-то в духе: «Бля, какое же говно ебанное». Чан стекает по спинке кресла. Может, сейчас самое время.
Иначе дальше жить вместе станет уже не просто странно, а невыносимо.
— Джисон сбежал, — издалека начинает он. Чанбин слышит не сразу, а услышав, отстранённо кивает, откладывает наушники, пихается локтем и начинает настраивать басы. Чан продолжает: — Ему тут, видите ли, некомфортно. Думает, что мы поссорились.
— А мы поссорились? — равнодушно интересуется Чанбин, так и не поворачиваясь к нему лицом.
Чан жмёт плечами:
— Не знаю.
Чанбин тормозит запись, поджимает губы. Его руки слишком напряжены для безразличия, но он честно старается держать отрешенность до конца.
— Я на тебя ни за что не злюсь, — говорит он напряжённо. — Все нормально, Джисон, как всегда, сам себя накручивает. Лучше бы с собственной личной жизнью разобрался, чем в чужую лезть.
— Я ему то же самое сказал. Вот только он прав. Ты меня уже недели две игноришь.
Чанбин фыркает, его выдаёт нервозная ухмылка.
— Слушай, — Чан пытается звучать миролюбиво, но фраза все равно ощущается, как наезд: — Мы друзья. — Чанбин скрещивает руки на груди, что по определению является нехорошим знаком. — Я тебя знаю уже сто лет. Если ты хочешь обсудить… это. То, что случилось… Я, типа, слушаю.
— Ты всегда только и делаешь, что слушаешь, — огрызается Чанбин сердито. Чан изумлённо поднимает брови.
Он такого не ожидал. Признаться, он думал, что Чанбин просто махнёт рукой и все вернётся на круги своя. Не вернулось.
«
Кажется, я сделал только хуже».
— Объяснись.
— А тебе не кажется, Бан Чан… — в голосе Чанбина окончательно стала проявляться угроза. Он резко-криво поворачивается и по-бычьи наклоняет голову, идет в атаку: — Тебе не кажется, что это ты должен объясняться?!
Чан опешил. От шока аж потянуло расхохотаться.
— Пардон?
— Ебанный свет, это же ты…
Ты ко мне полез! Думаешь, я забыл?! Хуй там, я все помню, че это такое было вообще? Как будто какие-то пояснения будут? Оправдания? Чан, блядь, не молчи!
Чан морщится от громкого голоса. Какой же шумный.
Но когда нужно, может быть очень и очень тихим.
Почему-то с каждой секундой гневной чанбиновой отповеди растёт ощущение, что они не ссорятся, а запускают несколько извращённую прелюдию. У Чана от этой мысли встают дыбом волоски на руках.
Пока друг бранится, Чан медленно, но верно понимает: если бы Чанбина что-то — хоть что-то — не устраивало, Чанбин бы уже выбивал из него дерьмо. Прямо тут, на полу студии. Или там, на даче, врезал бы со всей дури, сломал нос, размазал сопли с кровью по лицу и безжалостно избил.
Картинка такая яркая, что передёргивает. Чанбин затыкается, смотрит яростно, явно ждёт ответа. Чану буквально нечего ему ответить.
— Бинни, — говорит Чан очень тихо, и смотрит в пол. В погасший монитор, на свои дрожащие ладони, на чанбиновы носки, куда угодно, лишь бы не на него. — Бинни, я тебе нравлюсь, что ли?
Повисает тишина. Ровно на то время, пока Чанбин набирает в лёгкие воздуха для очередного вопля:
— Я тебя сейчас убью.
— Ответь на вопрос.
— Пошёл нахуй.
— Со Чанбин. Отвечай.
Когда Чан, наконец, на него смотрит, Чанбин вообще теряется. Забавно наблюдать, как его крупные черты лица стягивает паника, будто оленя в свете фар грузовика. Чанбин тормозит, выдвигает челюсть, чтобы показаться угрожающим, но Чан его не боится. Он уже ничего не боится.
Осознание пришло, как будто ледяной водой окатили.
Чан медленно поднимается с кресла, и все вглядывается, вглядывается в чужое лицо. Что он там видит? Какого ответа ждёт?..
Когда Чан кладёт руку Чанбину на плечо, тот вздрагивает, как от пощечины. Радует стабильностью, чтоб его. Чан очень пытается не смеяться, но проваливается сразу же.
Как под лёд, который растаял.
Чанбин пялится на него широко раскрытыми глазами, пока горячо любимый лидер умирает со смеху. Хихикает, хватается за живот, утирает слёзы.
— Ты совсем крышей двинулся, да? — сочувственно интересуется Чанбин. — Ахуенно, будет дома новый Хонджун, восемьдесят смен настроения за три минуты.
— Нет, нет, — Чан машет рукой, пытаясь справиться с приступом. Не то истерика, не то реально смешно, хер ее разберёт. — Ты просто… У тебя такое лицо… сложное.
— Ты ещё не видел сложного лица, блядина, я только начал!
Чан с трудом справляется с новым приступом смеха и выпрямляется.
— Бинни, — говорит он как может мягко, кулаком протирая веки. — Давай я тебя просто поцелую, и мы все это забудем.
Чанбин моргает. Нервно кусает себя за губу, хрустит пальцами, но отвечает быстро:
— И все будет, как раньше?
Чан больше, чем когда-либо чувствует себя опекой и надежной твердью, когда уверенно произносит:
— И все будет, как раньше. Я обещаю.
А потом мир немного останавливается. Потому что Чанбин целует его первым.
~
— Блять, Чанбин… Притормози, черт.
Чанбин поднимает глаза. Он ниже, он часто смотрит снизу вверх — но именно сейчас у Чана сильнее гудит в голове, потому что чьи-то руки плотно держат его под рёбра. Чьи-то — это Чанбина. Кожей к коже. Крепко.
— Я даже не помню, когда ты последний раз так ругался, — с удивлением тянет Чанбин. — Тебе не идёт.
— Никому не идёт. Погоди, я… Мне надо отдышаться.
— Вот уж нет, — одну руку оставляет на талии, другую кладёт на шею. Никак не набрать воздуха, когда он так близко. — Ты все это начал. Теперь неси ответственность.
Ответить Чан уже ничего и не успел толком — Чанбин снова поцеловал его.
У Чанбина линия челюсти округлая, почти сразу переходит в шею. Губы какие-то необычно мягкие, чуть не женские, целуется он напористо, грубо — прямо как тогда, на даче. Чан видит, как он жмурится; и вся напускная уверенность рассыпается песочным замком, потому что на самом деле Чанбин буквально дрожит.
Его колотит, как при лихорадке. Ему нужно за что-то ухватиться, ему категорически необходима чужая уверенность.
И Чан изо всех сил пытается этой уверенностью стать.
Чанбин хватает его за воротник (
в который раз?..). Поцелуй становится мокрым, они оба слишком громко и тяжело дышат. Чан позволяет себе приобнять друга за плечи и изумляется.
— Когда твои руки успели стать больше, чем мои? — спрашивает он шокировано в короткий перерыв, когда Чанбин протирает губы рукавом и все глядит снизу вверх.
— Качаюсь, — самодовольно ухмыляется. — Я вообще сильнее. Самый тёмный рэпер в мире, понял? Так, все, давай ближе к делу, — и очень забавно тянется к нему губами.
Чан титаническим усилием воли подавляет писк умиления, и его мозг выдаёт следующую фразу:
— Попроси получше.
Чанбиново лицо аж вытягивается. Он поднимает брови так, что они почти касаются кромки волос. Чан хихикает, Чанбин закипает.
Когда Чан думает, что зря вбросил эту звенящую пошлостью фразу, неожиданно слышит тихое:
— Пожалуйста.
Значит, ему не послышалось. Чанбин притягивается поближе, Чан бесстыже запускает ему руки под футболку и чертит круги по коже спины.
— Бинни, ты — лучшее, что со мной происходило.
— А ты слишком много болтаешь.
Брови трогательно сходятся на переносице. Всякий раз, как Чанбин приоткрывает рот, пуская чуть дальше, позволяя чуть больше, он гнётся назад. Он принимает, хотя и сам смутно понимает, чего хочет.
— От тебя хорошо пахнет, — слышит Чан сквозь шум крови в ушах. Мотает головой и точно понимает, что не послышалось.
Он держит Чанбина за талию в этой крохотной каморке, у того лицо все мокрое, рот — ярко-красный, глаза аж поволокой покрыты, и все равно улыбается.
— Чем? — озадаченно интересуется Чан. — Кофе, что ли?..
— Не знаю. — Чанбин лезет пальцами в ворот рубашки. Трогает ключицы, грудь, явно потрогал бы больше, да снимать не хочется. Чан все ещё немного ошарашен.
Одно дело — когда тебе кто-то нравится, совсем другое — знать, что ты нравишься в ответ.
— Ты просто
ты. Надёжный, сильный, красивый. Ты очень красивый, я думаю. Хотя и бесишь иногда, — Чан смеется ему в макушку. — Не надо вот хихикать тут! Передразниваешь меня вечно, обниматься лезешь… Короче, не знаю, как это сказать правильно, но ты — красивый.
О, Бинни.
И не вспомнить, когда кто-то так клал руку на щеку. И не вспомнить, кто смотрел вот так. У Чанбина на лице все: от потерянности до слепого восхищения.
— Пошли в гостиную, а, — просит Чан. — Жарко тут очень.
Да уж. Жарко.
~
Ну, и в гостиной-спальне не лучше. Душно, хоть и просторней. Чанбину все равно тяжело дышать и думать, потому что все вокруг заполнено Чаном: воздух, собственное тело, мысли, рот, руки — везде он, повсюду. Это тяжело, а еще, словно того мало, он заводится пиздец от этих поцелуев дурацких и рук чужих на себе.
Чан трогает его слепо, будто главной целью поставил себе ощупать каждую мышцу и вообще всю кожу. Чанбину даже раздеваться не надо — Чан уже пульсирует кровотоком в венах, пьянит, влезает глубоко в днк.
На вопрос: «Ты что, меня лапаешь?» Чан глубокомысленно отвечает: «Мы сейчас потрахаемся, тебе правда надо знать ответ?», и все остроумные варианты как-то ускользают, потому что чужие пальцы буквально сжимаются на заднице, на боках, ощупывают грудь, живот… Не то, чтобы Чанбин когда-то комплексовал из-за телосложения, — когда с разницей в полгода превратился из тощего пацана с лицом-авокадо в мужчину с нормальным весом и мышечной массой, — но чанов шёпот на ухо, то ли комплименты, то ли просто пошлости, не разберёшь, — все это слишком сильно возбуждает.
Чан ужасно тактильный. Слишком близкий, слишком мокро целуется, напирает, лезет языком, своими тёплыми губами. Когда засасывает за шею, Чанбин позорно сдаётся и, кажется, ещё чуть-чуть — лужицей под ним растечется. Хотел сопротивляться, гордо держать оборону, но ведь речь о Чане. Когда он так смотрит, неразумно, пьяно, когда ведёт и душит своей уверенностью — тут только и остаётся, что, дай боже, отвечать вовремя.
А по большому счету, задыхаться.
Все дело было в правильно подобранном моменте; или в том, что они давно были друзьями. Чан нравился Чанбину до дрожи в бёдрах. У него пульсировало в кончиках пальцев, когда Чан целовал его за ухом. Все было так запущенно, что тянуть попросту оказалось невозможно.
Когда Чан касается его снизу, все, Чанбин тут же — все. Лежит на матрасе, разметавшись, волосы липнут к лицу, стонов нет, но тяжкое дыхание вполне сойдёт. Чан дрочит ему слишком медленно. Тянет, затягивает, не прекращает целовать ни на минуту. У Чанбина ноют губы и шея. Ему хочется что-то сделать в ответ, но сейчас он бессилен — его подбрасывает бёдрами в чужую ладонь, он готов вцепиться во что-то зубами от нетерпения, и прокусывает Чану губу.
Тот что-то рычит, ладонью сильно давит ему на грудь и вдавливает в матрас, не ускоряя темпа. Большим пальцем давит на щель, а смазки столько, словно он сдерживался годами. Чанбин уже ничего не слышит. Он о чём-то просит; сбивчиво, тихо, неразборчиво, а Чан только улыбается, оглядывает его влюблённо и целует в шею.
Чан забрасывает на него ногу, прижимая к покрывалу, полностью растворяя в себе. Горячие руки кажутся лавой, от запаха другого человека идет кругом голова. Чан с уверенностью ведет его к оргазму, ничего не требуя взамен; но Чанбин точно знает, что, если потребуется, он даст ему абсолютно все. Просто сейчас не до того — он и не существует вовсе, чувствуя себя таким маленьким и беззащитным, позволяющим использовать свою плоть, как Чану только вздумается, неожиданно тихий, покорный и умирающий от возбуждения.
Заканчивают они нескоро. Чан может быть настоящим мучителем, оказывается. А Чанбин может выносить его. Хотя после такого оргазма тяжело сдвинуться с места, пошевелиться, он прячет лицо в руках, трясётся все ещё, но Чан не уходит. Он остаётся: и это чуть ли не лучшая часть.
Целует в висок, в мокрые волосы. Грудь Чанбина вздымается; он устал даже больше, чем после пробежек или вечера с силовой. Чан, блять, реально неумолим. Он не был и вполовину таким, как Чанбин иногда предполагал, или как ему снилось во влажных, неловких снах. С ним просто было, без мыслей, без раздумий. Если бы не неудобный момент, Чанбин бы без раздумий дал себя выебать, и ни на секунду бы не пожалел. Но время ещё есть. Все впереди, к чему спешить зазря?
Они лежат рядом, животами кверху, дышат и со стороны, должно быть, довольно смешные. Нацеловались так, что практически ни на что больше сил и не осталось…
Чан поворачивается набок, все лезет безустанно, ласкает пальцем по скуле, слишком влюблённый взгляд, слишком мягкая улыбка. Чанбин физически не сможет так ему ответить, но пытается. Жарко для объятий, поэтому он неловко чмокает его в кисть руки. Чан пищит, как школьница, у Чанбина моментальные сожаления.
— Мне нравится, — наконец говорит Чанбин, когда восторги заканчиваются, и кринж тоже. — Нравится, что между нами.
— А мне нравишься ты.
— Дебила кусок. Поверить не могу… — но во что поверить, Чанбин не договаривает, потому что запускает пальцы в чановы кудри и треплет его по голове. Фраза повисает неоконченной в воздухе.
В душной, маленькой спаленке-гостиной подвала живого дома, где-то на окраинах Инчхона, двое лежали и молча смотрели друг на друга. И, честно говоря, ничего им больше не было нужно.
