.doc

Утром впервые настигла мигрень, заставляющая ненавидеть любой источник света, и глупая ирония, злая насмешка дьявола, судьбы или ещё бог весть кого превратила ожидание собственного решения в бесконечный лабиринт, без конца путающий повороты под ногами внезапными воспоминаниями. Обманчивые звуки, пробивающиеся лучи солнца сквозь плотные шторы и дрожащие веки, назойливая и едкая боль стучит в виске молотом, пронзая насквозь бровь и затылок точнее любого снайпера. Света бы непременно сказала, что дело в режиме и плохом сне, заставила отказаться от долгих ночных посиделок в очках за ноутбуком и излечила неистовую изводящую головную боль одним своим проницательным и всезнающим взглядом серых глаз, но всё это в прошлом, и к тому же настолько далеком, что бесполезно кричать: их силуэты давно скрылись за горизонтами, и даже горное эхо не сможет передать всё то, что по неосторожности было высказано в письме. Бессмысленное катание на машине по городу подобно второму тому «Божественной комедии» с разницей лишь во временных отрезках и кругах ада, в которые превратилось одновременно и Садовое кольцо, и Чистые Пруды, и Гоголевский бульвар - всё слишком спонтанное. Если бы светофоры умели выражать своё презрение и усталость от одной и той же машины, то Арбенина непременно была бы первой в списке «нон-грата» трехцветных пограничников. В руке в который раз за сутки телефон с таким простым и безапелляционным предложением, от которого тяжелеют скулы, грудь стягивают тугие ремни, и воздух, как водится, толчками: редкими, но бьющими слишком больно, так, что следующий вдох вызывает только страх. И давно ли призраки прошлого стали слишком реальными для подобных мук? Осознание происходящего бьет набатом только при выходе на вечерний мороз, игнорируемый всеми органами чувств, и Диана впервые рада своей одежде не по погоде: после пары резких порывов ветра, беспощадно раздающего снежные пощечины, приходится вспомнить об околевшем теле и быстро отписавшись коротким смс о своих «внеплановых делах», она острым шагом минует парковку, недоумевающие лица «security», неискушенные интеллектом, и замирает перед входом. Мерзкий шёпот смеётся как черт из табакерки, повторяя без конца одно и то же: "пожалеешь", лёгкие обволакивает липкая тревога, расплывающаяся бензиновым кольцом в крови, отравляя каждую секунду, растянувшуюся до неприличия, и не веря самой себе, Арбенина качает головой. Ради чего все это? Чтобы в очередной раз после сорваться на сигареты, разбередить старое в сердце, наспех набитое всеми возможными песнями, и проклинать саму себя за слабость? Зачем? Вопросы, естественно, риторические, и как известно, не требуют ответа. Пути назад уже нет. Спокойствие покончило с собой в ту ночь, когда она доверила всю себя этому чертовому блокноту. Температура тела либо стремительно падала, либо напротив, непозволительно росла - понять невозможно в этом бешеном хороводе из коротких фраз-объяснений, молчаливых взглядов-перестрелок с теми, кто следит в закулисье, но контрольным в голову - знакомая спина, подсвечиваемая софитами, и непозволительно чуже-родной голос, лишний раз напоминающий собственную исповедь. «Не ангела, а женщину». Похоже, ещё одна утопия, которая никогда не осуществится рядом с той, которой единственной во всём мире подходит имя Светлана. За ней - сто процентов - уже пошли сплетни, кто-то наверняка составляет легенду об Арбениной, пришедшей позлорадствовать, однако все возможные зарождающиеся слухи внутри команды разбиваются о фигуру, привалившуюся боком к стене и нервный взгляд птицы, следящей за малейшим движением всего, происходящего на сцене. Бездыханная лёгкость, парящая вокруг, старательно избегала сложенные на груди руки, сведённые плечи и онемевшие до зубной боли скулы, вынуждая чувствовать себя если не лишней, то однозначно квинтэссенцией нервов, беспорядочно бьющихся в неистовом танце. Отчаянно не хватает гитары, хочется избавиться от этой глупой дрожи в холодеющих пальцах, норовящих без конца теребить несчастные чётки, так опрометчиво забытые в машине, и нет иного выхода кроме абсолютного внимания к каждому звуку, долетающего до неё лёгким эфиром и отскакивающим каучуковым мячиком. Мелкая, но точная дробь мыслей раскрашивает песни воспоминаниями, и снова, и снова, и снова, черт возьми, хочется писать. Ответить прямо сейчас, глядя на её спину, слыша её тянущиеся сонорные, подобно апрельской трели утренних птиц? Ответить, чтобы забыть, снять с себя ответственность за всё сказанное раннее, и после концерта сделать вид, что не было никакого полуночного-полурассветного откровения, расстрелявшего у стенки прежний образ жизни? Не самый плохой вариант, вполне себе житейский, единственная и самая сложная проблема состояла в том, что притворство всегда было той дисциплиной, по которой у Арбениной неизменно стоял «неуд», сколько бы ни было попыток пересдать, перекроить саму себя, итог всегда один - либо на грани сумасшествия новый альбом, выстраданный долгими-короткими днями, проведенными в истошных чувствах самосожжения на полу дома, либо взрывной монолог, в котором каждое слово летит огненным метеоритом, разрушая всё вокруг и уничтожая собственное ядро. А на сцене в этот раз все, как назло, правильные: презентация альбома, струнные аранжировки, строгие костюмы, даже Денис не с бас-гитарой, а с контрабасом, и вот уже самой Свете кажется смешным приглашение – издевательство, не больше, над той, что так корила за правильность. А раз смешно, то надо посмеяться, и Света смеется, отдаваясь концерту от первой и до последней песни, вспоминая губами по тексту или пальцами по струнам о том, как и что было написано, отдавая мысленные благодарности всему, что прошло, и тому, что пройдет когда-то. И это помогает отпускать даже если больно. Больно ли? Ответ на этот вопрос даже искать бессмысленно, потому что любая боль и любая радость сейчас не задерживаются в сердце, и сквозь кончики пальцев уходит в зал, в музыку, сквозь связки в звучание голоса и в теплые благодарности, когда в конце зал превращается в цветочный сад, а люди идут и идут с букетами всех размеров, цветов и мастей. Ко многому в жизни можно привыкнуть, но не к этим букетам и взглядам, не к тому, с какой искренностью каждая пришедшая тянется рукой и как тепло пересекаются пальцы, когда, забирая очередное цветочное произведение искусства, касаешься их руки своей в молчаливом “спасибо”. Концерт на две части, сначала презентация со струнными, новые аранжировки – старые песни, а потом подарок им и себе, всем тем, кто в зале – старое, привычное, уже почти отболевшее, но все еще цепляющее людские сердца. И между этим, между тем, как со сцены уйдут в первый раз музыканты и нахлынет волна цветов, и тем, как зазвучит первая нота “Осеннего Шоссе”, Света уходит за кулисы на короткую цепочку минут, и, уже заступив за границу света и разглядев в темноте силуэт, останавливается, сглатывая комок. Она забыла. За час концерта она так далеко ушла, ведомая за руку волшебством музыки, что ни разу после первых песен не оглянулась, не поискала взглядом, не поймала краем глаза силуэт в тени. И губы без того уже уставшие от улыбок, растягиваются в еще более широкой, и сердце, стучащее восьмушками вместо привычных целых, ускоряет бег до шестнадцатых, и чуть не кружится голова. — Ой, Динка, — разводит руки в стороны в приветственных объятиях, но тут же складывает свои крылья, образованные все-таки чуть да помявшейся за время концерта рубашкой. — Нет, ладно, обниму уж после того, как на бис выйдем! А то я потная вся. Как тебе? Рассказывай, пока минутка есть! Взгляд Ленки из-за спины Арбениной не передать, Света ловит его на секунду и стыдит сама себя – так не надеяться на это появление, что абсолютно забыть предупредить ребят и Лену, которая уж наверняка успела догадаться, что это не сюрприз, а запланированная акция. Вот балда! А “запланированная акция” вот она, стоит рядом, и сердце уже чуть не кульбиты делает, и Света сама то ли стоит, то ли падает, то ли насмотреться не может, то ли не верит до сих пор. Понимает только, что скучала так безмерно, что даже больно от встречи. И от этой боли хочется жить, хочется рассыпаться сейчас искрами, разлететься птицами, закружиться в танце, и все, что угодно, лишь бы выразить ощущение взлета – пришла все-таки, несмотря на свое неоднозначное “помню”. Связки, обычно всегда готовые к бою, заледенели, несмотря на то, что всё тело бросило в жар от приближающегося силуэта, почти парящего над покрытием сцены. Укол под ребра спицей от этой светящейся улыбки, живого взгляда, способного вдохновить на очередную оду, и приходится чуть повести плечами, заставляя себя выйти из оцепенения. Кивок, руки бессмысленно разглаживают брюки, тихая репетиция звука в гортани, и через несколько мгновений Диана все-таки в состоянии говорить. — А у тебя серьёзная охрана. Не повезёт тому, кто захочет проскочить к кулисам. Ответом снова улыбка, потому что радость совершенно не контролируется и колесницей без извозчика несется вперед через любые помехи, взгляды и позы. Перед ней такая привычно-нахохлившаяся, очевидно-холодная, но родная и близкая до слез, и тут-то пригодилось бы не написанное письмо с просьбами не прятать чувств, но раз уж не написала, живи с этим и дальше, и пытайся найти за тем, как руки ведут по плотной ткани, маленькие сигналы нервного напряжения. У них вся жизнь как гадание на ромашке – любит, не любит, а меня ли? И нет правды ни в чем, кроме песен, потому что врут лепестки ромашек, не зная их характеров, врут и они друг друг, не в силах открыться или принять боль, врут люди вокруг, нанизывая слухи как бусины на четки и перебирая их по сайтам да за столиком в кафе. Не врут лишь песни, не врут, но не договаривают – никаких имен, давно поменян род, и словно подчиняясь внешней цензуре, а на самом деле лишь только внутренней, строчки говорят правду, что могут понять только двое, но не достаточно правды, чтобы утверждать однозначно. И тут остается только наблюдательность. Ведь в том как Диана смотрит уже все признания мира, и даже если говорит в лицо “ненавижу”, словам не верится, только глазам. Поэтому и итогом всему улыбка и спокойствие – не важно, сведены ли, разведены мосты, вы все равно один город из двух частей, пусть даже никогда больше вас не соединит судьба. — Ну не серьезнее, чем у тебя, поверь! — Концертное настроение не позволяет удержать за зубами насмешливую колкость фразы, разбавленную теплотой взгляда. — Ты рано пришла? Что успела услышать? Мы сейчас еще раз выйдем, — тараторит, спешит, не дает ответить, чтобы успеть, пока музыканты не выйдут из-за двери и не надо будет сорваться обратно к зрителям. — На бис, минуток на двадцать, Динка, — имя на губах таким привычным колокольчиком, и так тепло на душе, как будто горячий, сладкий чай пьешь в зимнюю стужу. В воздух срывается чуть дёрганное «ха», и мышцы на лице Арбениной впервые за весь день познают что-то похожее на улыбку. Вторя своему имени, это непостижимо космическое существо, эта женщина почти всегда умела разбавить сгусток тишины едва ли не взмахом ресниц, бросить пару фраз, уничтожающих ощущение чужеродности, и очерчивая краем кроссовка перед собой непонятные линии, Диана мысленно благодарила, а не корила Сурганову за этот флёр абсолютного мира и благости, даже несмотря на то, что белизна улыбки, поражающая искренность и искрящаяся радость вновь только сильнее проявляют её противоположность, вбирающую в себя резкость движений, голоса и суждений. — Сначала. Если только их не было два, конечно, — ещё мгновение назад нестройный и дрожащий тембр слишком стремительно стал спокойнее, и позволив себе задуматься, Арбенина не могла понять: так действует природная способность привыкать к любым условиям, накрывающее с головой умиротворение Светы или она попросту... Разглядывала её? Волосы, глаза, воротник, рукава, плечи... Складки! Тонкая нить ухмылки призраком мелькает в уголке искусанных за прошедший концерт губ, и размяв шею рукой, Диана едва заметно вздрагивает, слыша своё имя. Так говорила только она: с дыханием ветра, невесомостью рассыпанных на полу гостиной звёзд, запахом новых струн и звучанием бубна. Сигналы тревоги, перекрывающие в сознании друг друга, глохнут от ударов сердца, забившегося как у самого маленького в мире существа, и если бы люди обладали способностью считывать частоту пульса по глазам, около дверей уже давно дежурила бы бригада скорой помощи. Надо бы прислушаться к инстинктам, не обнулять всё, что когда-то лишало сна, аппетита и желания писать стихи, но ошибаться или же называть это «очередным по счету шансом» привычнее, правда, отнюдь не проще. Из-за двери выходит Валера – явно отправленный первым, чтобы если что уловить все сигналы, но Света и так, сама просчитав в голове минуты, на взгляд Тхая кивает, потому что встреча встречей, а выходить действительно пора, тем более, что под завершение концерта извечное “Мураками”, и сегодня у него даже есть закулисный адресат – приятная тайна от зрителей. И вот они часы на руке считают время до начала постскриптума, пока через другую кулису выходят по одному музыканты, занимая свои места, они – обратный отсчет до начала финального полета, а в её взгляде повторная просьба – только не уходи. Потому что она все еще здесь, стоит, готова слушать ответ, но знает, что сама открыть рот уже не успеет, придется бежать обратно и с новыми силами петь любимые всеми песни, и оглядываться на кулисы с теплотой своей тайны в груди. — Я так тебе рада, не представляешь! Мы отпоем, и поболтаем, ты только не пропадай. — Надеюсь, без камер? — Вопрос Арбениной вылетает быстрее, чем стоит его обдумать, и потому звучит странно, неуместно, как и всё, что связано с ней, но вполне в стиле человека, не признающего полутонов. Просьба, такая простая и очевидная, больно отзывается эхом и теряется в гуле зала, словно сошедшего с ума или почувствовавшего, что-то необычное — если это было так, Диана не удивилась бы ни на миг: эти люди, готовые проехать весь тур с одним и тем же списком песен вслед за музыкантом, к великому огорчению частной жизни, слишком чутко воспринимали любое отклонение, пусть даже в виде пары лишних секунд отсутствия музыки на сцене. Ответ, хотя бы сейчас, нужно дать сразу, и кивнув в сторону зала, Диана решается выдержать контакт глаза-в-глаза дольше дроблённой секунды. — Тебя ждут. Читается как привычная, но забытая книга, она напротив, и этого, конечно, не видно, но у Светы дрожит что-то внутри, не натянутая струна, не пружина, нет, что-то светлое, мягкими касаниями кошачьих лап на душе, вопреки всем обидам и размолвкам, дрожит желание обнять и радость встречи. Чужой голос спокойнее, рваные ноты, привычный отрывистый характер — дробит все интонациями как пулями, режет на части для понимания, но слова по сердцу не больно, слова мёдом по сухому коржу, водой по пустыне, и не хочется скрывать ни радость, ни улыбку, хочется только здесь и сейчас в кольцо несдержанных объятий, но рано. Она расцветает, как и в каждую встречу, подросток, отрицающий теплоту собственных чувств, но все равно такой же чувствующий, как другие. Она ботинком по полу – Света взглядом за ней, она на руки, к чёткам – Света уже ждёт, она привычная и своя, и знаешь ее до каждого миллиметра, а все равно найдётся что-то внутри, скрытое, замаскированное, что выплеснется в момент волной и разобьёт о камни с новой болью. Но как говорили в детстве: «не больно, не интересно», и жить действительно приходится по этому правилу, только это уже осознанный выбор. Больно с ней? Больно. А без неё невыносимо, и сейчас заметно по мелкой дрожи в руках – ещё один звоночек радости от тела – как с ней зашкаливают датчики, того гляди и пробки выбьет, но в темноте даже лучше, чем при свете. — Ты дождись! — В последний момент одним касанием ладонью чуть выше локтя: сжать кольцо пальцев, погладить большим по ткани чуть заметно, и рвануть обратно, стараясь не оглянуться. В голове, уже в полёте с улыбкой на сцене, строчки Симонова, ими надо было просить, а не своим неказистым, но жалеть о таком не стоит, под общие аплодисменты Света выходит, кивает музыкантам и возвращается обратно к своим тактам и счётам, возвращается, но не сдерживается от взглядов за кулисы – там ли? Постскриптум, обычно принадлежавший зрителям, сегодня становится подарком Диане, посвящением за откровенность, благодарностью за поддержку. Она здесь, она пришла, и ликование во всем от каждого прикосновения пальцев к струнам, до взглядов в зал – оглушительно довольных, говорящих за саму Свету: она здесь, пришла, пусть даже скоро снова унесёт ураган ее родную, вечно странствующую по другим мирам Элли, сейчас она здесь, в ее неизменном Канзасе, который устоит несмотря на все беды и ураганы, и дождётся родную домой. И не устанешь благодарить фанатов за непроходящую любовь к «Мураками», потому что надоедает, конечно, а кому не надоест с первых сольных дней проходиться губами по одной и той же вечно открытой ране, только бывает вот так – вовремя настолько, что донельзя. На месте не устоять, и сразу вспоминается, как ребёнком ждёшь мамулю со смены или боя курантов, как почти подпрыгиваешь от нетерпения. И вот оно снова здесь, детское чувство от ребёнка в душе – искрится ярким ожиданием, как бенгальский огонек, и улыбается с ее лица зрителям. Со сцены обратно в кулису и такое же детское желание со страхом в душе – надеется, что дождалась все же. Вбегает, последняя, следуя за своими же музыкантами, и ищет взглядом знакомую фигуру, непроизвольно скрещивая пальцы. Признание наркомана в собственной зависимости - уже пройденная половина выздоровления, давно известный факт, применимый абсолютно ко всему, но такой далёкий этим вечером от Арбениной, всеми силами уговаривающей саму себя в том, что этот визит - не более чем встреча «по старой дружбе». Врать собственным чувствам и мыслям всегда губительнее, особенно в моменты, когда кровь закипает от любого мимолётного изящного движения рук, от любой интонации, летящей так легко, что даже берет зависть: откуда столько спокойствия? Откуда такой бесконечный запас снисхождения ко всему? Она готова сгореть прямо здесь, подпирая кулаком лоб около стены, без конца облизывая сохнущие губы, а там, всего в паре метров, зал имеет удовольствие наслаждаться безмятежностью и зазвеневшим голосом Светы, всегда сглаживающим острые углы. И как же точно, до боли в горле, хотелось завопить прямо из-за кулис: «А ты не видишь, а я!», имея в виду всё, что только могло прийти в голову: включая напряженную фигуру в тени и расслабленные движения тела на сцене, ласковые серые глаза и нервные чёрно-зеленые в этом освещении, свободный голос, взмывающий выше потолка Крокуса, и еле слышные скрипучие интонации, своей громкостью едва способные заполнить даже какую-нибудь крошечную гримерную, но к концу песни всё же безошибочно шепчущие последние строки, как верный суфлёр. Эксперимент с жизнью «наполовину» стремительно рушился. Сердце, в самом прямом и потому неописуемо болезненном смысле, обливалось кровью, захлебывалось и билось ужасно неровно до такой степени, что в какой-то момент, повинуясь совершенно инстинктивным необъяснимым порывам, Диана сделала полшага вперёд, привычно хищно щурясь и не то с облегчением, не то с возросшей настороженностью вздохнула, увидев приближающуюся Свету. Больше передышек не будет. Она решается ещё какое-то время держать себя в руках. Всё снова переболит, переосмыслится и уложится само собой, лишь бы не раскрыться до содранной кожи, до ноющих от неизвестности костей и новых песен, со слишком очевидными адресатами. Ещё пара шагов навстречу перед тем, как повести плечом, коротко улыбнуться во тьме и закатать ещё выше рукава пиджака. Капитуляции в этот вечер следовало избежать, но пока непредсказуемость дышала в шею, было бы неплохо хотя бы дожить до свежего воздуха. — Надеюсь, все струны целы. — Не поверишь, целы, — все такая же сияющая улыбка, которая скоро сменится усталостью серых глаз, но сейчас горит концертным азартом и тёплом нахлынувших чувств. — Ты давай, проходи вперёд, не стой, в мою гримерку, она справа по коридору. Ох, Динка, ноги у меня отваливаются! И правда, два часа концерта, час предварительной настройки, дорога от дома и отсутствие полноценного обеда – все в любую секунду рискует напасть на неё тяжелой усталостью, а хочется поймать в сачок свою нынешнюю легкость, как летнюю бабочку, и держать потом в руках, чувствуя трепыхание крыльев на ладонях. Реакцию группы даже считывать не надо, они уже смешно скрылись в гримёрках и планируют носа не совать к своей внезапно счастливой начальнице, так что остаётся только Лена, чей обеспокоенный взгляд становится первым, что Света видит сразу после своих слов, открывая дверь со сценических кулис в коридоры засценья. И не отвертишься ведь, а так хочется схватить Динку за руку и совершенно по-хулигански убежать вперёд, прячась от внимательной выветренности Лены. — Ленок, ну не волнуйся ты, успеем, — и на этот ответ на молчаливый вопрос хватает расслабленности, и даже на то, чтобы попытаться взглядом успокоить чуть нервную Жукову. — Диан, привет, — Жукова же машет рукой почти дружелюбно, но с подозрением, ей с Дианой делить нечего, огрызаться нет повода, только волноваться. — Салют, — кивает в ответ Арбенина, щелкая по пути пальцами и стараясь не думать ни о строках, так нагло рождающихся прямо сейчас, ни о выверенной походке идущей рядом, не хотелось думать, если уж совсем откровенно, вообще ни о чём, но флёр зрительской эйфории постепенно спадал, и с каждым прожитым мгновением без музыки и гуляющих в груди басов, душу наполняла знакомая звенящая пустота, готовая в любой момент вырваться наружу неосторожным взглядом, словом или движением руки. — Вы бы хоть предупреждали! — Да замоталась, Лен, прости. Ты мне скажи, у нас времени сколько? — Если ты сегодня с нами назад, то часа полтора, если сама поедешь, — переводит взгляд на Диану, разговаривая уже с ней, как с ответственной за Свету. — То ее бы покормить где-нибудь. И время в Москве, обычно тягучее, как липкая ириска, резко сжимается, ударяя перегрузками под ребра – у них как всегда выбор из двух эквивалентно грустных вариантов, два часа или на десять больше, то есть, при пересчете на чувства – удручающе мало, почти ничтожно рядом с тем, что когда-то все двадцать четыре вместе казались крайним мизером. Невыносимость грусти стучит в сердце уже медленнее внезапной радости, и совсем незаметно искрится другое чувство: надежда на то, что зная о выборе, Диана все же предпочтёт двенадцать двум, а Света – скорый сапсан ночному двухэтажному. В груди весь путь до гримерки то горит, то затихает, и так обидно внезапно до боли, что у них не было вчера и вряд ли будет достойное завтра, что, вроде научившись наслаждаться редким моментом, она со всем своим уравновешенным спокойствием так и не научилась отпускать и жить короткими урывками почти случайных встреч. И лучше прервать этот поток мыслей, пока он не отразился в грусти глаз. — Ты не ела? — голова в сторону Сургановой – непозволительно резко, молниеносная реакция, вшитая неосознанным страхом, и приходится быстро взять под контроль малейшие колебания голоса, чтобы не позволить, в первую очередь, себе допустить очередную оплошность в виде открывшегося наизнанку сердца. — Да будто в первый раз, — улыбается все так же, а куда ей, только хмурит брови в конце наигранно.  — Спокойно, Динка, голодом себя не морю, просто обедали рано, а ужинать и некогда было. — И на низких нотах: — Не петь же с полным желудком! Шутливость тона ещё одной монеткой в копилку контрастов, бесконечно любимых с первой встречи. Похожие внешне, но разнящиеся во всем от жестов до привычек, они почти насмешка над шуткой про близнецов, и доказательство того, как притягиваются противоположности. Но если глядеть в корень, то и контрасты смещаются, становясь не такими яркими, и можно так просто разглядеть за умиротворенной улыбкой и внешней искренностью те же страхи: боязнь спугнуть и ошибиться, вечная загадка – где спусковой крючок сегодня, куда лучше не лезть на этот раз? И скованность движений за мелкими жестами – не считаешь сразу, но приглядись на секунду и видно, что хочется больше, чем позволено.  — И то правда, — задумчивый голос виснет в воздухе, пока мысли возвращаются в часы не так давно прошедшего концерта, проведенного исключительно на топливе завтрака, бесконечного объёма кофе и рокового письма. Диана качает головой, пытаясь избавиться от повторяющихся строк, въевшихся так плотно и дословно, как будто новая песня без музыки; щелчок пальцев ускоряется, имитируя ритм барабанов, а в голове полный хаос и эта беспорядочность может вылиться во что угодно: либо в монолог о непроговорённых состояниях и многочасовую рефлексию, либо в скупой словарный запас, зажатый в тиски излишне чувствующим сердцем.  — Повезло, что я на машине. Надеюсь, ты не превратишь салон в филиал цветочного магазина? Граница между ними – тонкая мыльная пленка, не стоит ничего и рвётся легко, но ударяет в глаза колючими каплями и слезами по щекам потом течёт ещё долго.  И в доказательство неоднозначности контраста шутка про цветы, и тут усталость ли, мысли, не важно, все прочь, только смех искренний и довольный прищур глаз в знак одобрения шутки. — Нет-нет, ребята все заберут, раздадут работницам в зале, а я так, букетик один, позволишь? — Какое вычурное слово под очередную открытую дверь – на этот раз в гримерку. — Корзиночку точнее, красивая она – невозможно. Взгляды на Сурганову - быстрые, исподтишка и с каждым пройденным шагом дышать вновь тяжелее, почти так же, как в тот злосчастный вечер, слившийся в единое целое с ночью, рассветом и последующими сутками в неуправляемой дрожи. И бесполезно храбриться, бесполезно считать в голове часы до встречи с детьми, бесполезно отвлекаться на детали в виде наконец-то появившихся четких складок, итог всё равно один: спасительная стена в гримерной, к которой можно прижаться; руки - в карманы, взгляд - сквозь потолок. — Такая красивая? С какими-нибудь тюльпанами? — Не угадала, — игриво обернувшись, она отвлекается от развешанной аккуратно не концертной одежды. — Там желтая эта, ну как ее, пушистая, — Света щелкает пальцами, пытаясь вспомнить название, — гербера, вот! И яблоко, представляешь, маленькое такое яблочко, ягодки еще какие-то. Он и осенью пахнет и весной. Где только они такую красоту берут, кажный раз удивляюсь, — расслабленно превратившаяся в “н” буква “д” свидетельство скорее попытки расслабить Диану, чем действительное собственное спокойствие. — Тюльпанов любимых тоже много, но приелось за столько лет. А корзиночка очаровательная просто! — Они не стоят, останутся одни ягоды да яблоки. Будь готова к этому. Чуть вздернутый вверх подбородок, в тусклом свете одной из двух ламп гримерной резко очерченные скулы, сложенные на груди руки и согнутая в колене нога, подпирающая стену - всё вместе злая шутка судьбы, оживившая обложку «рубежа» слишком детально, но мыслей об этом нет, как нет предположений о том, чем кончится эта встреча. Свете бы переодеться, как хотела, и вроде ничего не должно смущать – не тот возраст, не тот характер да и не перед кем, только черной кошкой в белой комнате пробегает мысль о том, что Диану, вечно чуть сбитую с толку их встречами, резкая сцена раздевания может смутить. И не так, как, молодых, их накрывало влюбленным смущением от собственного же завороженного взгляда на тонкие, чуть нескладные фигурки друг друга, а как смущает человека чужое тело, которое когда-то было близким, а теперь недоступно по тем или иным причинам. Света мешкает, оглядывается, расправляет кофту на вешалке, оглядывает ноги в платье чуть ниже колена. Нет, она может и думает о чужих чувствах, но не настолько, чтобы в декабрьский холод Москвы шагнуть с почти голыми ногами. У нее и пуховик и сапоги теплые, на смех то фанатам то друзьям, но даже под них нужны и брюки нормальные и кофта под горло – ей потом в тур между прочим, и болезнь сейчас совсем некстати. Изваяние у стены тем временем внимательно наблюдает потолок, и нет ничего проще, чем посмеяться неизбежности перемен от встречи к встрече. Бывали времена, когда в уже не общей гримерке после концерта они орали друг на друга, не скупясь на грубость, бывало плакали, целовались, то нагло врывались друг к другу, то ругались с охраной и менеджментом. С тех пор, как гримёрка у них перестала быть одной на двоих, они испробовали так много, что все и не упомнишь, и теперешняя сдержанность и тишина прилипшей к стене-поддержке Дианы была просто частью их игры в лото – случайное число, случайное настроение. Одумавшись и все-таки прекратив накручивать свою и без того уставшую голову, Света тянет с вешалки штаны и принимается надевать их, не снимая платья: так даже проще и быстрее, ловкими движениями, небрежно отвернувшись, в конце концов, взрослые ведь люди, что было, то было, и, как пелось в старом советском фильме, прошло. — Тут как у Гумилева, Динка, — с улыбкой натягивая брюки Света от задумчивости изучает тот же потолок. — У меня не живут цветы, Красотой их на миг я обманут, Постоят день, другой, и завянут, У меня не живут цветы. Продолжение про птиц, прочитанное уже мысленно, навевает легкую усмешку да колкую тоску, потому что если принять жизнь свою за Гумилевское “здесь”, а Арбенину в ней за “птиц”, то они действительно здесь не живут, и нахохлившись стоят сейчас у стенки, больше не заводя свою песню, лишь наблюдая, чтобы завтра на утро исчезнуть, как волшебство новогодней ночи, оставив после себя унылую пустоту. И такая задумчивость уж больно не вовремя, таким бы мыслям в одиночестве предаваться, утопая в любви к параллелям судеб, но мысль приходит как незваный гость, и ее уже не выпроводишь, не прогонишь, она останется на чай с коньяком и пару жизненных историй, застынет молчаливым слушателем и будет напоминать о себе, если отвлечешься, стуком ложки о чашку или громким дыханием. Оттаивающая тяжесть зелёных глаз перемещается на замешкавшуюся фигуру, и для чужого взгляда нет ничего особенного в движении рук, неуверенно дотрагивающихся до одежды, но они обе знали друг друга досконально, до каждого атома, до каждой тишины, по длительности которой измеряется и ложь, и истина, чтобы Диана не считала пусть даже по спине нерешительность в следующем действии. Она чуть щурится, как профессор, с интересом наблюдающий за работой своих студентов, в ожидании окончательного решения, силясь предугадать его по частоте дыхания, высоте голоса и тонусу мышц, но, в конечном счете, это издевательство над собой: всматриваться в каждый миллиметр тела, изученного так тщательно, что эпитетов хватит на всю оставшуюся жизнь. Арбенина отталкивается от стены и проделав короткий променад от порога к гримёрному столу, садится боком на него, проведя рукой по волосам. — Сурганова, с каких пор ты носишь образы Кустурицы? Лично я ничего не имею против брюк поверх платья, но это совсем не похоже на тебя. Или я что-то упустила? Из погружения в глупости печали о былом Свету выводит только приближающаяся фигура. Надо же! Сорвалась с места, пересела, и теперь выглядит такой до боли расслабленной, что завидно уже Сургановой. Она-то мастер улыбок и болтовни, идеальный разбавитель неловкой тишины, ведь обид больше не держит, а без обид и спросить не трудно и сказать. Вот только тело все равно остается напряженным, не походка, не взгляд, а банальная скованность мышц – не сесть ей сейчас вот так вот на этот же стол, и не в силу возраста, как бы ни хотелось себя оправдать, а просто потому что вся напряжённость пружины сознания ушла теперь в мышцы. Зато смех у нее получается искренний, сначала смех, а потом пальцы на пуговицах и платье свое вверх аккуратно за самый край, чтобы не помять и в этой бессмысленной пудре на щеках не испачкать. Все равно стирать, конечно, но зачем сажать лишние пятна. — Я замешкалась, а ты уже горазда оценивать. А что, может, мне попробовать новый стиль, м, как думаешь? — Тут же хочется не стоять в одном плотном бралетте, а снова вернуть платье, чтобы покрутиться да оценить, но штука шуткой, а в гримерке холодно, и Света тянется за водолазкой, которую сама же повесила на спинке стула совсем недавно. Арбенина же изгибает бровь, окидывая Свету быстрым взглядом с головы до ног, и хмыкает, покачав головой. — Ну попробуй, — слова привычно режут, и это невероятно радует: голос вновь звучит так же как всегда, без подозрительных вибраций  внутри четырехкамерного, однако проще от этого ситуация не становится. Диана кожей чувствует, что надолго её остатков такта на беседы ни о чем не хватит, и либо в финале всё вернётся на привычный круг водопада из неразборчивых фраз и воспоминаний, либо останется густая тишина, и неизвестно, что из этого хуже. — Только добавь в коллектив ещё человек сорок в красных атласных рубахах, вручи каждому по бубну с гитарой, а ещё лучше, поменяй название группы на «Сурганова и театр Ромэн», и тогда всё будет правильно. Свои почитатели найдутся. Иначе подобный имидж вкупе с «февральским ветром» будет более чем... Резонирующим. — А что, Дин, “Сурганова и Табор”, отличная идея! Водолазка отвратительная, зато теплая, и сразу на контрасте с платьем выдает возраст, напоминает, как-то ненавязчиво, о тех двухтысячных, на фотографии из которых местами смотреть тяжко. Штаны в клетку, тоже кошмарный выбор, огромные настолько, что способны вместить в себя двух Сургановых, и еще совсем не такие, как будут позже – черные и стильные. Эти – верх кошмара, и Света, сменившая концертное платье на этот стилистический апокалипсис смотрит на себя в зеркало то ли с сомнением, то ли с сожалением. Ей удобно, тепло, и вообще нравилось до этого самого момента, а все остальное – всего лишь последствия усталости, тяжелого вечера и напряжения от присутствия рядом Дианы. Нужно куда-то двигаться, желательно, поближе к реальности, к машине, где, слава богу, осталась пачка сигарет «на всякий случай»; подальше от размытых разговоров о цветах, одежде и прочих нюансах, которые в действительности имели место быть разве что в прошлой жизни. Не надо быть эзотериком, чтобы прочувствовать странное положение энергии между этими двумя, несмотря на обоюдные попытки вывести вечер на что-то, напоминающее «отвлеченность», но запас нейтральных реплик грозил вот-вот кончиться, и до этого мгновения было бы неплохо выйти хотя бы на улицу. — Я смотрю, тебя потянуло на перемены. — Перемены? — Вверх взлетает бровь, пока аккуратно в портплед ложится платье на вешалке. — Ты о чем? Рюкзак собран за пару минут умелым пазлом: она точно знает, что и как лежит в каждом отсеке, она предусмотрела размеры каждой детали, как будто играла в тетрис, и эта систематичность сейчас раздражала ее саму – так хотелось в этом напряжении встречи доказать, что правильности в ней лишь внешняя оболочка, а выходило напротив, что рядом с каждым словом Арбениной в том злополучном письме она сейчас ставила свою подпись, подтверждая их правдивость. Отступает концертная энергия, делает шаг назад сила положительных эмоций и заряд зрительской любви, и вроде медленно отступало все это, отмеряя шагами минуты до своего полного исчезновения, а вышло резко и ощутилось одним махом – холодным ветром по коже, мурашками по спине. Выходит, что у них снова не выходит? Опять ошибкой мажет по ощущениям между ними. Действительно, и гадать не надо, достаточно знать обеих, чтобы чувствовать, как зреет между ними очередной диалог-ураган, разрушитель иллюзорного спокойствия. И хочется закричать, попросить остановиться, хочется спрятаться от урагана в какой-нибудь спокойный бункер и дожить хотя бы до утра без происшествий и тряски, без боли. Но понимание неизбежности вшито под кожу, загружено в память, и они лучше крыс на корабле ощущают беду на своем пороге, вот-вот и услышат таймер отсчета до взрыва. — Даже не знаю, что первым хочется отметить: твоё предпочтение Крокуса клубам, отсутствие хотя бы бас-гитары на концерте, внезапный выход в платье или... — с губ едва не сорвалось «твоё письмо», но она вовремя себя сдержала. Как было бы глупо ставить в один ряд ответ на послание, отправленное собственной персоной, и сейчас не имело абсолютно никакого значения, было это ошибкой или нет: всё равно они обе теперь делят душное пространство гримерки и сердца на низком старте. Диана соскочила со стола, судорожно пытаясь придумать что-нибудь ещё к несчастному списку из того, что не затронет старых и избитых тем, но выходило из рук вон плохо: сознание отказывалось мыслить рационально и одно за одним набрасывало варианты, которые повлекли бы за собой исключительно печаль и тяжесть в солнечном сплетении. — ... или желание сменить стиль. Может ещё настанет тот день, когда чаще будешь играть на гитаре, чем на скрипке? — на губах мимолетная тень улыбки, почти неуловимая на лице, но призрачная в голосе, и оглянувшись на узкое окно, Арбенина только устало качает головой. Почему-то именно в этот вечер ужасно не хотелось видеть снег, медленно летящий с крыш и всегда так бессовестно подчеркивающий ментальное одиночество, но приказывать природе она ещё не научилась, справиться бы для начала с собой. — Готова? Не хватало ещё дождаться голодных обмороков, твоя Лена потом взорвет меня звонками. — Готова, — кивает Света и почти нагло вручает Диане портплед. — Возьмешь? Мы сейчас это платье на скрипку мою обменяем и можем ехать. Сама-то когда в последний раз ела? Слова же Арбениной надо переварить, и для этого стоит все-таки накинуть куртку и рюкзак, завязать ботинки и убрать концертную обувь в мешок, прощальным взглядом оглядеть привычную гримерку, прокручивая в голове все перемены, упомянутые Дианой. И только когда потухший свет в гримерке финальной точкой завершит сегодняшний концерт, Света подожмет губы и пожмет плечами, готовая к ответу. — Ну, это все-таки новый альбом, хотелось, знаешь, — выкручивает запястьем эдакий фонарик. — Чтоб красиво, неожиданно. А потом надо же оправдывать звание оркестра, вот и решила со струнным ансамблем сыграть. Я б еще с ними сыграла, теперь как слышу нас без них, так сразу не то, вот знаешь. Да и, Динка, не тебе попрекать меня Крокусом, сама тут же была пару дней назад. Хороший зал, а для моих целей в этот раз так вообще чудесный! Вот только про скрипку с гитарой комментировать не хочется, случайным жестом по едва затянувшемуся шраму – прошло слишком много времени после расставания со Снайперами, прежде чем Света смогла взять в руки скрипку и начать играть. А когда любимая все же оказалась в руках на сцене, пришлось еще долго привыкать, что теперь она пела в одинокой прогулке по нотному стану, а не в компании привычных гитарных аккордов и рваных интонаций. Скрипка, любимая с детства, срослась с любовью к Диане так же быстро, как сама Света в эту любовь прыгнула, с разбега и с закрытыми глазами. И перерезать пуповину, соединявшую игру с прошлым было слишком тяжело, чтобы даже спустя столько лет хоть как-то откомментировать то, что и правда был в ее жизни такой момент – играла на скрипке меньше, чем на гитаре. И что? А может, будет еще так, будет невыносимо больно или слишком лично, и придется снова оставить подругу нежных откровений, взяться за более игривые шесть струн. Тактичное молчание, или вернее сказать, игнорирование одного из сравнений более чем заметно, но заставлять отвечать нет ни желания, ни смысла - в любом случае, какой бы ни была нелепо брошенная фраза, именно она может стать определяющей и наносящей раны более глубокие, чем можно было ожидать от этого вечера. Откуда рождается тонкой змеей чувство вины? Диана задумалась. Ещё недавно это лицо улыбалось, фигура раскачивалась в такт песням и в целом, со стороны Сурганову действительно можно было назвать счастливой. Блеск глаз, когда она заметила её в кулисах, был красноречивее любой песни, а теперь голос тише, как в пустой квартире ночью на кухне, взгляд спокойнее и искры, летящие от неё, плавно растворяются в поглощающей обыденности. Чья вина? Той, которая пришла, наплевав на все сигналы sos мышечной памяти, или той, которая отправила утреннюю смс так легко, будто ничего никогда не было неоднозначного? Думать больно уже физически: пульсирующая боль за бровью вновь дает о себе знать и теперь долгожданная грёза о сигарете превращается поистине в маниакальную идею. Она порывисто кивает, протягивает руку и в своей спешке как можно быстрее выбраться из капкана концертного зала, напрочь забывает об осторожности, в которой поклялась себе перед самым визитом. Пальцы на краткий миг задевают её руку, и это нечаянное касание впервые за слишком долгое время сродни удару током - ярко, до слёз больно, опасно и неожиданно. Справляться с этим нет времени. Только крепче сжать ручку портпледа, до побеления костяшек, и нервно обернуться, забыв за эти несколько секунд все возможные, а вернее - одну единственно существующую дорогу к выходу на спасительный мороз. — Что ж, судя по реакции зала и желтой гербере, ты сумела всё совместить, поздравляю. Если бы о том, чья вина, спросили Свету, то ответ был бы однозначен – нет ничьей вины в столкновении волн, их подгоняет ветер, их сталкивает снова и снова судьба, и то, что не могут они уже смешаться в один поток или разойтись по двум берегам навсегда, всего лишь значит, что ещё не время, а время настанет. И остаётся терпеть и ждать, с горечью коротких встреч, с упоминаниями в интервью, с надеждой случайно отправленных писем. Вот и на этот раз письмо – сигнал, ошибочно принятый за попытку найти все же общее русло, влиться в него вопреки контрастам температур, а на самом деле проявившийся в ещё одном подтверждении, что время, судьба или кто-то там свыше знает, когда лучше, и незачем торопить события. По размышлениям ровно таким же разрядом тока ударяет касание, и в пути по коридору к Лене, ждущей со скрипкой да корзинкой цветов у выхода, становится только горше – ожог спирта после привкуса коньяка, обманка и подделка, недостаточность случайного касания. Здесь резко вспоминается желание обнять, уже неуместное, и тут же следом бессовестность прикосновений в молодые годы и в то время, когда сходились снова, разрушая друг друга набегами, наводнениями. А сейчас ожогом, ударом, случайностью электрического разряда между, и не удержишь вдруг поднявшуюся злость: зачем они так с собой, как дети, играющие в прятки. Но как тогда не было откровенности в грубости, так и сейчас ее не отыщешь за скрытной холодностью жестов. — Свет, ты почему так долго! Там людей не выпускают специально, ждут, пока вы уедете, давай, давай уже мне это платье и вперёд, а то твоего крокодила, — это Арбениной, — фанаты за километр узнают, номера все сто лет пробиты. — Ленок, ты чудо, спасибо! — Искренне благодарит Света, меняя мешок с обувью на скрипку и полюбившийся крошечный букет. — Все, мы побежали. Динь, — на губах от того самого ощущения маленькой тайны улыбка, и, может, это спасёт, чуть поднимет настроение? — Бежим? Кофр, букет, рюкзак, а она ещё и умудряется схватить чужую ладонь, игнорируя резко подскочивший сердечный ритм и ещё не забытое ощущение ожога. Хочется сыграть в детей, и если уж прячутся, как дети, скрывают все, как подростки, то и бежать по скользким ступенькам хочется как в юности и непременно за руку. Выбора нет, нет даже намёка на возможный другой вариант, и вот она несётся вдоль пролетов, под взгляды охраны, явно привыкшей к любым фанатам, но никак не к сумасбродству исполнителей, однако всё это остаётся там, сзади, пока сердце прыгает мелким бисером внутри, рассыпаясь и собираясь за минуту несколько раз. Так некстати вспомнившийся «Южный полюс», как нельзя точнее описывающий все грани проживаемого момента прямо сейчас, жжёт в уголках глаз слезами, готовыми сорваться в самоубийство с ресниц, но Диана бежит, бежит и захлебывается в радости, тревоге, боли, мимолетном счастье и неопределённости. "Крепко держи меня, я не пожалуюсь" — ещё один пролёт, крепкая рука, и осознавая в животном ужасе, что только так и должно быть, только так и правильно, Арбенина беспомощно хватает ртом воздух, путающийся в короткой стрижке и выбежав из-за стеклянных дверей, резко останавливается перед поворотом, за которым оставлена машина, и свободной рукой преграждает Свете путь, чувствуя себя... снайпером? — Стой, — сил хватает только на сдавленный шепот, прежде чем осторожно выглянуть за стену и убедиться в полной безопасности дальнейших передвижений. Запрыгнуть в машину как в дешевых боевиках - громко хлопнув дверью, с рёвом завестись и замереть как жертва Медузы Горгоны, услышав заигравшую песню с «Нашего Радио», непонятно на каком автопилоте включившимся почти на всю громкость. — "А лето пахнет солнцем"