.doc

"А лето пахнет солнцем" Рука тянется к выключателю, заветной круглой кнопке, но замирает на партии скрипки и безвольно ложится на руль. Нужно что-то сказать, пошутить или напротив, вполне серьёзно обсудить это совпадение, но слов нет уже целый проигрыш, и Диана только надевает на руку чётки, нервным движением достает сигарету и с блаженным вздохом затягивается, бросая мимолётный взгляд на Сурганову — Не против дыма? — Нет-нет, кури, — крутит головой Сурганова, которая в любой другой ситуации упрекнула бы и лекцию прочитала, а сейчас отвечает на автомате.  — Динь… — Голос тихий, проигрыш кончился, там теперь что-то другое, и уже Света тянется музыку заглушить – не перекричит ее сейчас, запала не хватит.   Тишина, грозящая развернуться чёрной бездной вопросов, на которые ответы нужны чёткие, по существу и сразу, выстреливает в висок, и от простого звучания собственного имени сердце совершает поразительный по своей силе кульбит, подпрыгивая от горла до ступней, и после еще долго стучит тревожной бьющейся веной на шее. А как хочется всё бросить, скинуть с себя вес страхов и зашкаливающего тонуса свинцовых мышц, и вместо бесконечных попыток перевести тему, отвлечься на фильтр, зажатый в пальцах - говорить, говорить, говорить, пока не пропадет голос, но пока в её реальности только высунутая из окна рука с тлеющей сигаретой, редкое движение дворников, убивающих снег на лобовом стекле и острое лицо, пытающееся сохранить нейтралитет.  Картина, напоминающая сатирическую комедию, не меньше. — Динь, слушай, — Света начинает говорить, но сама не знает, каким узором сложатся слова, и что сказать, потому и пауза длинная, почти пугающая.  — Мы куда ужинать? — М? — голос выдергивает из раздумий и скинув пепел легким щелчком по сигарете, Арбенина шумно выдыхает последнюю струю дыма в лицо московскому морозу. — Не знаю. Но явно подальше отсюда, — она недоверчиво косится в зеркало бокового вида, заметив на горизонте заинтересованные темные силуэты, и на всякий случай быстро включает фары, кидает остатки завернутого в фильтр никотина в снег и закрывает окно. — Есть предпочтения? — Нет, но в большинстве мест кухня закроется через час, если не меньше, — Света смотрит на наручные часы – короткий взгляд, обыденность которого раздражает, тишина гнетет, но слов не находится. — Нам бы поговорить, так что давай туда, где потише. — Где потише... — Диане только и остается, что повторять слова, в томительной безысходности утопающего, держащегося за последнюю, пусть самую тонкую соломинку, и судорожно пытаться найти хотя бы один звук, который родится без дрожи и проявившихся желваков под скулами. Вопрос "о чём?" застревает в горле, и в пору бы закурить снова и снова, истратив "пожарную пачку" за несколько минут, но что-то останавливает, то ли вцепившиеся и онемевшие в руль руки, то ли присутствие рядом Светы и подсознательное желание избавить её от жуткого запаха дешевого дыма, то ли черт еще знает что, но фраза так и остается невысказанной, затоптанной в низовьях собственного болота, и Диана кивает собственным мыслям, на деле не имея ни малейшего понятия, куда ехать. Цвет старта, зеленый сигнал светофора, зеленые глаза с туманом такого же отчаяния, как и свои собственные – все это работает почему-то не по правилам, и только и заставляет, что давить на тормоза. И судьба, подкидывающая шанс, явно не рассчитывает на характеры тех, кому этот шанс выдается – шанса как будто бы мало, нужно что-то еще, какая-то сила, которая толкнет их вперед. И эту силу в себе кто-то должен найти, только ни одна не находит. Это как зная о раскаленности сковородки положить не нее ладонь; зная, что веревка не выдержит, прыгнуть в бездну; понимая, что это “Титаник”, сесть на корабль. Некуда деться от риска быть непринятой, и даже при взаимности чувств на пути всегда встанет невзаимность обстоятельств, и у каждой найдется вдруг причина не поддаться попыткам и просьбам, отложить на следующий раз.  Верится ли в следующий раз?  — Как прибежала, так и сижу. И как не потеряла ничего по пути… —  хотя бы такой заявкой Света решается разбавить неловкость тишины, чтобы сразу после выдохнуть все же, посмотреть на себя и не сдержать смешка.  На коленях и букет, и скрипка и рюкзак – башня до головы, тяжелая, неудобная и чудом не уроненная, когда зажимала другой стороной ладони рот в попытке не смеяться. И ничего другое не могло расслабить так, как расслабляли мелкие и смешные детали, вырастающие из жизненной неказистости – вся в вещах, и вот уже снова смеется, пока, перегибаясь через проем меж сидениями, устраивает сзади свои пожитки, надеясь, что ничего не упадет в их пути по ночной Москве. Остается только щелкнуть ремнем и быть готовой ехать. Куда – уже не важно. Мчаться в центр, ловить на себе заинтересованные взгляды да еще и в паре - испытание чересчур сильное для потока событий этого вечера, но останавливаться некогда, и выискивая глазами относительно безлюдные места, если это вообще было возможно для вечера пятницы, Арбенина была рада шансу переместить свое внимание куда угодно, лишь бы не на лицо по соседству. Во времени ориентироваться сложно, в машине - гул от быстрого движения, музыкальное шипение радио и тонкий запах герберы, который чудом удается почувствовать сквозь оставшийся флёр сигареты. Фонари мелькают назойливо ярко, являясь олицетворением утверждения "жизнь продолжается", и эта невесомость, эта красивая зимняя погода вызывала не раздражение, но обостренное чувство несправедливости: почему когда у нее все идет не по плану, когда покой растрачен безвозвратно - это стоило, наконец, принять, - когда каждую секунду все чувства ведут ожесточенную борьбу между собой и вот-вот устроят переворот, почему все на улицах делают вид, что ничего не происходит? Как всё это возможно? Диана чуть хмурится и возвращаясь из своих монологов без зрителя, ощущает на губах соль, - всё же, прокусила, не проконтролировала. Она останавливается в каком-то переулке, толком не вникая в название, помня разве что направление, в котором они двигались от Крокуса, и на этот раз крепко сжав в руке четки, в порыве снять ремень, ладонь ловит лишь воздух. Не пристегнулась? Феерическая беспечность. Зато кожа на руке горит до сих пор от недавнего побега и избавиться от этого невозможно. Звук остановки мотора неожиданно выводит из ступора, и только тогда Света понимает, что ехали в тишине под шум дороги, радио снаружи и под бушующую эмоциональную стихию внутри. Созерцание предновогодних, украшенных огнями улиц Москвы успокаивает, там за окнами вне трескучего напряжения машины, люди живут своей вечерней пятничной жизнью, не зная о проблемах друг друга, потому что то, что в душе, все равно останется в ней, и даже если несколько тысяч человек сегодня разделили с ней ее радости и печали, не зная закулисной тайны, это не меняет факта: для мира их эмоции – ничто. Вместе со снегом, вальсирующим на капот, стекло и асфальт, за окном не унестись прочь, с ним не растаять, завершая жизнь быструю и однозначную. Не растаять и мыслям, тяжелыми пластами льда ложащимся на сердце вновь, и не разобьет этот лед успокоенный ритм, не растопит даже самое горячее желание честности. И как замурованный в янтаре жук она всю дорогу недвижима, наблюдала за отборниками и разделительной полосой и даже не стучала пальцами музыке в такт, будучи идеальным незаметным пассажиром, переживающим внутри свою бурю из непризнанных сожалений и невербальных желаний. — Не знаю насчет тишины, но раньше здесь была сносная еда. — Ну что, пойдем проверим, и пусть нам повезет, — подмигивает Света, в мгновение сбрасывая застывший образ и меняя его на улыбку. Дергает дверь, спрыгивает на землю, не забыв на секунду повеселиться от того, как смешно со стороны должны смотреться две невысокие женщины, покидающие большую машину, и обходит капот. — Предложила бы руку, — Сурганова ставит руку себе же на талию не призывно, скорее иллюстративно, — но боюсь, вы откажетесь, Диана Сергеевна. А то вдруг поймают камеры. — Разумно, — коротко отвечает Арбенина, вытаскивая ключ и бегло осматривая пространство перед собой на предмет забытых вещей. Она колеблется всего секунду, глядя на открытую пачку сигарет, как будто это могло спасти грядущие неизвестные часы, но обманывать саму себя нет смысла, и потому Винстон оказывается в кармане вместе с телефоном, когда она выбирается из машины. — С тишиной более или менее, как видишь. — Диана садится на стул, на всякий случай кладёт рядом с собой зажигалку с сигаретами, не дожидаясь меню, заказывает кофе, и довольно кивает, услышав о турке, песке и маленькой белой чашке. — Хотя риски нарваться на неожиданного репортёра есть всегда. — Конечно есть, они за тобой по пятам ходят. Ждут чего-нибудь нового.  С самой мягкой из арсенала своих улыбок, Света, ловко устроившая свой пуховик на спинке свободного стула, наклоняет меню то дальше от себя, то ближе – зрение упало, а очки, как назло, остались в рюкзаке в машине, и эта попытка разглядеть позиции позволяет на Диану не смотреть. Она, на контрасте с кофе, заказывает зеленый листовой чай с жасмином и даже умудряется выдать официантке какой-то комплимент.  — Если ты думаешь, что такое внимание приятно и тешит самолюбие - спешу разочаровать. В большинстве случаев те, кто пытаются что-нибудь узнать, задают одни и те же вопросы, как будто во всей сфере журналистики давно прописаны скрипты "спроси Арбенину, почему «Ночные Снайперы»" и всё в таком духе. Двадцать лет прошло, а интересует до сих пор все то же самое. Так что лучше в тени, но с эрудированными и цельными личностями, чем скакать по интервью с девами, не знающими Дягилеву. О чём с ними говорить? — Диана отрывает взгляд от меню, не в силах сосредоточиться ни на мгновение, и потирает переносицу. Ни одна позиция, расписанная, конечно, очень изысканно, не вызывала желания заказать, но сидеть с одной чашкой кофе - как минимум подчеркивать ситуацию не с лучшего ракурса, и нет иного выбора, кроме как назвать первое, что бросается в глаза. — Будьте добры салат. И через полчаса ещё одну чашку кофе. Официантка возвращается достаточно скоро, и Света все еще выбирает между легкой индейкой с овощами или не менее легкой рыбой, при желании съесть если не целого медведя, то кусок мяса, такой нежирный выбор на ужин был геройским поступком. И продолжая свое милейшее общение с краснеющей девочкой, Света прямо в диалоге с ней, слишком подробном для простой вежливости, решает, что будет индейку, подмигивает и говорит что-то о доверии ко вкусу таких утонченных особ. Чуть попривыкшая к россыпи комплиментов официантка уже не краснеет, записывает подробно, а Свете остается только снять последнюю оборону, сложить меню, верить его в чужие тонкие руки, и приготовиться к разговору, формулировок для начала которого так и не появилось за все прошедшее время. —Так что, ничего завидного в репортёрах нет. Вот почувствуй себя так, как на каком-нибудь местечковом канале, где журналисты вообще не парятся с написанием вопросов: почему «Игра в классики»? — А мне такой задавали, — гордо улыбается Света, проверяя, заварился ли чай в маленьком белом чайнике, и мысленно радуясь – не начали ссору прямо сейчас, значит, хоть чему-то научились. — Я знаешь о чем думала. Все время хотела написать что-нибудь со струнными, вот сесть и, знаешь, прямо в классику, — руку в кулак, — удариться, чтобы напоминало какую-нибудь филармонию. Музыка – это же такая сила! И не только рок, ну, ты знаешь, я всегда все как-то больше к классике, к эстраде, чем к року, — она разворачивает тканевую салфетку и укладывает ее на колени, аккуратно приглаживая. — Ну вот, а мне хотелось что-нибудь сильное, новое. Но мы же не оркестр, на самом-то деле, не композиторы, образования у нас музыкального не достаточно, вон, Машка меня скрипке чуть ли не заново учит. И все это как игра в классическую музыку. Поигрались, попрыгали по нотам, как по мелковым рисункам на асфальте и побежали дальше. — Как будто музыкальное образование кого-то останавливало, не будем далеко ходить за примерами, — долгожданный кофе обжигает гортань и дарит краткое успокоение, несмотря на парадокс понятий, и кисло-ягодный вкус хорошо обжаренных зёрен приятно оседает на губах. — Чего мы все про меня, Динь! Ты рассказывай давай, как дети твои? Взрослые уже, сколько им будет, пять в феврале? — Да. Пять. Марта уже сейчас напоминает железную леди, — сдержаться и не упомянуть вскользь семейные детали слишком сложно, тем более рядом с той, которая когда-то была такой же близкой, как собственные дети. Арбенина едва заметно улыбается. — А Тёма напротив, ранимый до невозможности. Вулкан напротив титанического спокойствия дремлет с мягкостью думая о детях, и Света опускает взгляд, ищет рукой чайник и все-таки наливает себе чай в чашку. Она дает себе передышку от прямого взгляда и наблюдения, теперь перед ее глазами полупрозрачный зеленый чай и крошечные чаинки в нем, просочившиеся сквозь сеточку фильтра как настойчивые мысли пробираются, омрачая счастливую улыбку. Сладковатая сенча напротив черного кофе напоминает те самые строчки из письма, кедр и коньяк кофейности и призрачное землянично-травянистое послевкусие. Как грустно жить так предсказуемо, когда познал в жизни удивительные импровизации судьбы, резкие старты и крутые обрывы. И вот все равно пришел к точке, как любой персонаж, подчиняющийся схеме героического пути, прошел сквозь беду и трагедию, и вернулся домой в рутину жизни. Рутину, в которой уже знаешь, что уедешь завтра обратно домой, и хорошо, если сдержишь слезы да не будешь корить себя за то, что пригласила. Только не может быть рутины, если любишь огнедышащего дракона, и пусть сам ты хоть лист на ветру, хоть недвижимая гора, любовь к дракону не пройдет бесследно, она, как спустя эти двадцать лет кажется, вообще не пройдет. — Я фотографии видела, так они на тебя похожи, конечно. Счастливая ты, Динка. Приезжай как-нибудь, Питер им покажешь, познакомишь, — улыбка очередной обезоруживающей искренности, Света и правда с радостью бы посмотрела на двойняшек, да и прогулка с Дианой по Питеру – давняя мечта, жаль только, что несбыточная, несмотря на все озвученные приглашения. — Я не сообразила, надо было им хоть подарок какой купить, не чужие люди все-таки. Но я к Новому Году что-нибудь передам. Ты мне скажи, они что любят? Я детей-то совсем никаких не вижу, не знаю даже, что у них там сейчас модно, во что играют. А уж у твоих-то небось все есть! — А, не бери в голову. Я и без того их распустила, пора брать в ежовые рукавицы.  В глубине глаз усталость от этой наигранной легкости, от спектакля с банальным и тошнотворным названием «Все хорошо!», и переутомление от собственных задавленных реакций, слов и мыслей настолько сильное, что хочется обесточить весь город, остаться в темноте и говорить очень тихо, шепотом, боясь зарядить сердце огнём, потушить который получится едва ли скоро, если случится пожар. — Ты хотела поговорить, — первая фраза, сказанная от настоящей себя, негромко, но привычно четко, как ритмичный стук колёс поезда, без возможности не расслышать, и отодвигая фаянс в сторону, Арбенина вскидывает подбородок и почти впивается взглядом в лицо Светы. — Зачем? Резко и без пауз, контрольным в голову, да еще и с таким вопросом. Повезло, что в руке нет чашки – нечего ронять, когда очевидным ответом вздрогнули и пошли мелкой дрожью пальцы рук, которые она тут же прячет, переплетая между собой. При таком лобовом столкновении есть смысл смотреть только в глаза, но сил поднять их нет даже у правильной Светы. Там напротив опасное пламя зеленых, там напротив жесткость сжатой челюсти и слишком холодный взгляд родных глаз, и так страшно посмотреть сейчас в них и растерять и без того рассыпанную по полу смелость. А вопрос четко подобран, и задающий не спрашивает “о чем”, только “зачем”, а значит, можно не говорить, можно даже украдкой глянуть на часы – успеет ли на поезд? Ночное одиночество после такой встречи тяжело будет выдержать в пустой московской квартире. — Твое письмо, — как будто чувствует, что Диана здесь же вклинится со своими комментариями на тему того, кому и почему его отправила, но все равно продолжает, чувствуя себя непозволительно слабой напротив нее, и зная, что слабость в их близости взаимна. — Динь, если хочешь, — качает головой, — если можешь, — усмешка даже веселая, и смело поднятый все же взгляд. — Если приспичит, короче, — а здесь уже и в уголках глаз читается улыбка, жаль только не надежда, — всегда можем попробовать заново. Не все скрипки еще разбиты, не все гитары. Да и потом, я смотрю ты уже забыла, что я тоже могу рвать и метать в грязных футболках и мятых рубашках. А это, Диан Сергеевна, между прочим, классика! — Письмо написано для книги, — ответ вылетает моментально, как заготовленная заранее пуля, но рикошетит и попадает в стрелка. Фраза-формальность, фраза-мантра для самой себя, чтобы не забыть, что ещё несколько дней назад жизнь продолжала течь в своём русле. Не совсем мирно и спокойно, с порывами столкновения с камнями, но менять направление течения не было ни в планах, ни в возможностях. Кому от этого факта, правдивого лишь отчасти, должно стать легче? — Приспичит? — Диана чуть приподнимает в удивлении брови и в своём искреннем недоумении даже не замечает тихо появившуюся и так же ретировавшуюся официантку, оставившую вместо пустой новую чашку. — Это от безысходности что ли?  — Можно и от безысходности, — жмёт плечами Света, жмёт сразу после в узкую полоску губы, и очевидно старается сохранить лицо, но яд сочится в интонации. — Раз тебе теперь только так со мной. На губах тень терпкой усмешки, пальцы быстрее перебирают чётки, а легкие отчаянно требуют никотинового заряда, но пока ещё это желание возможно игнорировать, Арбенина наклоняет голову, не сводя взгляда с лица напротив.  — Как всё просто, оказывается. Интересно, как ты себе это представляешь? — новый кофеиновый глоток и голос чуть более ломаный, но такой же, как и всегда, разве что немного уставший. — Достаточно того, что при любом совместном упоминании нас теперь существует только два персонажа: злыдня-Арбенина и непорочная Сурганова, я сыта по горло незаканчивающимися сравнениями и моральной казнью после выпуска каждой песни. Почему-то принято брать за аксиому вырванные из контекста строчки, трактовать их по-своему, а потом моими же словами, рожденными в таких условиях, что не дай бог никому прочувствовать, расстреливать регулярно, как дезертира. — Губы сохнут, язык прилипает к небу и всё тело пронзает волна кортизола - состояние знакомое до ужаса хорошо, и потому шею сжимает в цепких оковах страх - во что всё выльется теперь предсказать не сможет даже Оракул. — Кроме того, конкретно сейчас я не настроена ничего разбивать: слишком много сил впустую, а они мне ещё, смею надеяться, пригодятся. — А кто виноват в такой однобокости образа, Диан, — полное имя даже на своих губах ощущается странно, не то что в воздухе. — Конечно, ты не злыдня, но ведёшь себя исключительно так. Ты мне десять лет публично мстишь за измену, я поняла, смирилась, я виновата, что разбила твоё юношеское сердце, но это мы с тобой видимся с регулярностью перелетных птиц на чашку кофе и шквал обвинений, и об этом знаем лишь мы, лишь мы понимаем, что твой очередной музыкальный плевок в мою душу – всего лишь результат пересечения наших прямых. А публика этого не видит, для них я, конечно, святая, потому что молчала тогда и молчу до сих пор. Мне не нужны были скандалы, поэтому публично от меня одни признания и любовь. Конечно, ты со своими показными выстрелами в меня видишься им чудовищем. А что ты хотела? Я раскрываю им тайну, чтобы избежать слухов. Ты прячешь все за семью печатями и получаешь обед из трёх блюд.  — О, ну верно, я как раз об этой “однобокости” и говорю. — Диана указывает рукой в сторону Сургановой, как будто она являла собой олицетворение темы. — Ну уж прости, я не миротворец. И точно не праведница - не смею даже претендовать, — несчастные чётки сжаты до въевшихся круглых отпечатков на ладони, и из последних сил пытаясь контролировать тон, она старается не кормить своих оживших демонов воспоминаниями. — Знаешь, Света, я была уверена, что меня трудно удивить, но ты сегодня бьешь все возможные рекорды.  Последняя капля кофе уксусом стекает по нёбу, и Арбенина сдерживается, чтобы не морщиться. Одновременное отсутствие воздуха, духота, холод, запахи, мелькающие из стороны в сторону люди - все давит неумолимо сильно на психику и на сердце, мечущееся в груди как потерянный ребёнок в поисках ласки и любви. Не жалеть! Не жалеть себя. Она отучилась от этой пагубной роскоши, но сейчас боль густой пленкой окутывает каждую клетку от собственных слов, потому что впервые за вечер, скоро переходящий в ночь, – режущая без прикрас правда.  — Помимо того, что мстить - не в моих правилах, слава богу, не было достаточно причин для подобного желания, даже если бы в моей голове родилась подобная идея, тем более, публичная, как ты говоришь, всё было бы совсем иначе. Я могу быть резкой, — Диана подаётся вперёд, облокотившись боком на стол, глядя на Сурганову так внимательно, как будто в ней сосредоточен единственный способ выживания, и посуда тонкой нотой робко вздрагивает от внезапно сменившегося положения, — могу сказать в лоб, не подбирая выражений и сорваться, но это мой мир чувств, и он тебе более чем хорошо известен. Короткие и случайные пересечения - единственный вариант избежать того, что происходит сейчас. Но больше всего я не выношу неглект – низведение всего прожитого и переживаемого до уровня «какое небо голубое», и тебе это известно. И поэтому…  Слова внезапно кончаются, те остатки сил, которые теплились неуверенным огнём, рассыпаются пеплом насильственно потушенной сигареты, и покачав головой, Диана тяжело вздыхает. В ощущении накала, так резко раскрывшегося из бутона тихого напряжения, по другую сторону стола забывается и желание сдерживаться, и привычка не идти на конфликт, и если пару минут назад Сурганова еще прихлебывала чай из чашки, то сейчас игнорирует еду, которую ждала, и смотрит в упор, не прячась, в зеленые глаза – там то ли омут, дно океана, то ли болото, из которого выбраться не получается уже двадцать отчаянных лет. И хочется не шептать, не говорить тихо своими отглаженными, как рубашки, фразами, а закричать. Не на кого-то, не на Диану, а в воздух, в тишину с редким звоном столовых приборов.  — Динь, — вопреки желанию – тихо, — Я просто устала ждать, наверное, вот и все. Последняя фраза не повисает в воздухе, а так хотелось. Но в горячем споре двух людей сложно ждать, что хоть где-то будут расставлены литературные акценты.   — Я тоже устала. От всего.. Пауза, застывшая то ли льдом, то ли огненным шаром над этим столом, бъет с размаха в грудь и пальцы судорожно хватают пачку, путаясь в упаковке, сигаретах и зажигалке, но через минуту она справляется, и стройная струя дыма направляется вверх, под самый потолок, где ярмом висят «картинки с выставки прошлого», и лишний раз голову лучше не поднимать: опасно для жизни. Официантка смущенно и тихо просит не курить: в заведении запрещено, и чертыхаясь из-за всего сразу, Арбениной ничего не остается кроме как подчиниться и устало откинуться на спинку стула, подперев голову рукой. А Свете так отчаянно хочется попросить хотя бы день не врать, но она и сама видит – не врет, вопрос только в том, как она сама же свои действия трактует. Не месть, а что? И сразу шквал “почему” всех цветов и вкусов, каждый так и норовит сорваться с кончика языка, и все разом вот-вот разбегутся по столу цветной россыпью неуместных просьб объяснить. Объяснить каждое действие и каждое слово, гирлянды обидных фраз журналистам, потоки оскорблений в разговорах с общими друзьями. Не месть, что ж, почему тогда? Пережитая и переживаемая раз за разом боль подкатывают к горлу, их отношения – монета в полете, сменяет орла на решку, решку на ребро, и никто никогда не знает, куда приземлится, и вот сейчас от этого полета тошно, и не скроешь уже своего отчаяния, звякнешь вилкой с ножом, подвинешь тарелку, наколешь пару овощей и посмотришь на эту неаппетитную трагедию на блюде. Долгожданная еда уже не имеет значения, потому что желание уехать отсюда (с Дианой ли, без) сравнялось с нуждой в удовлетворении потребностей, и теперь не так-то просто жевать что-то, снятое губами с вилки и молчать, молясь всем известным святым, чтобы слезы не хлынули предателями из глаз. Это-то ей точно ни к чему. — А нельзя, — голос Сургановой настолько спокойный, будто не ее, и между началом и продолжением целый глоток чая, — нельзя просто взять и отпустить? И вернуться? Ты обвиняешь меня в этом твоем, — щелчок пальцев в притворной попытке вспомнить и снисходительная улыбка, — неглекте? Если да, то я ничего не отрицаю, тебе ли не замечать. И ничего до голубого неба не возвожу. Я уже сказала тебе, что могла бы – накричала, могла бы, сказала бы честно тебе в лицо, как устала. И вот она я, перед тобой, сижу и говорю, что устала, что предлагаю подписать очередной мир на любых твоих условиях, — железное спокойствие лица платит дрожащими коленями. — Я не хочу на тебя орать, мне тяжело держать на тебя зло, и я, хоть четвертуй хоть распни, не понимаю, чего ты от меня хочешь. Потому и прошу поговорить, что моя истина всегда какой-то простой была, любишь – забирай, не любишь – гони, а ты меня, как плохой хозяин собаку, за поводок то туда, то сюда таскаешь. Только шея у меня не вечная, сломается того гляди от таких полетов. — Да у меня тоже всё просто, Свет, — взгляд, созерцавший людей вокруг, смеющихся, смущенных, радостных, одиноких и задумчивых, но всё равно похожих друг на друга в своих отличиях, стремительно перемещается на серые глаза и скулы немеют, словно в кожу из шприца выпущен лидокаин. — Если любишь – есть только единственный человек во всем мире, который по-настоящему имеет значение, и никто больше не то, что не нужен – даже мысль не рождается оглядеться вокруг, нет необходимости, когда в другом теле и другом сознании сосредоточены все возможные и невозможные смыслы. Не любишь – признаёшь это в первую очередь для себя и после этого с чистой совестью обращаешь внимание на что угодно, только уже не пытаясь соответствовать статусу «любящей», — несчастная чайная ложка звенит на блюдце, нечаянно задетая резким движением, и повернувшись в сторону, Диана напряжённо молчит, проклиная себя за излишнюю откровенность и заново открывшуюся душу, сочащуюся памятью о прошлом и разъедающую крупицы спокойствия.  — Значит, — Света сегодня двуликий Янус, то старается вопреки буре сохранять спокойствие, то срывается в отрывистость так явно скопированную ещё в девяностых у сидящей напротив. — По-твоему, если любишь, ты весь сосредоточен в человеке, и нет даже мысли, даже секунды, чтобы оглянуться на другого? Так, по-твоему, да? Какая еда, если в жестокой насмешке Сурганова уже подпирает подбородок ладонью. Слышать эти слова, когда за спиной пережитое тысячу раз, почти смешно: и со своей стороны, из чужой, это нелепая шутка, и бровь вздернута подобающе иронии ситуации. Как легко оказывается достать с полок ее души чувство вины и разлить его по всей поверхности тела, за прошлое десятилетней давности до сих пор стыдно до краснеющих кончиков ушей. Только тихой змеей по липкой вине ползёт гордость и гремит обидой как ловким хвостом, а опущенный взгляд серых глаз снова вверх, и серость уже не тёплой нежности, не туманного стыда, а холодного металла. Она попросту не знает, что сказать, давая себе секунду паузы, в которую Диана так ловко ввинчивает следующую фразу..  — Вообще, это какая по счету попытка? И каждый раз всё заканчивается одинаково, плюс-минус фраза, — тарелка с печальным ужином остыла, наверное, сразу, как только её принесли от одного взгляда Арбениной, но даже если так, сама идея поесть почти физически вызывала тошноту и чуть заветрившийся салат по краям убого ждал своей участи, которая в этот раз вела его исключительно к мусорному ведру. — Но если так хочется поковыряться... — Диана достаёт телефон, быстро смотрит на время, прикидывая, через какое количество минут их вежливо попросят уйти, и кидает его обратно в карман пальто. — Откуда распутывать хочешь? С самого начала? — Начинай с начала, — вместо нежного звона издевательский тон. — Рассказывай, но только то, что было, без того, что ты себе придумала. — А после мы будем мериться, чья правда наиболее приближена к истине? — Диана качает головой и нервно оглядывается по сторонам, в поисках официанта, чтобы попросить спасительный глоток воды, но как назло вокруг только уже редеющие гости и приглушенный свет, давящий на веки куда сильнее, чем слепящие софиты. — Я пытаюсь понять, к чему идёт разговор. И какой от него ожидается итог. Я пока не научилась, не дошла, видимо, до такой формы просветления, чтобы сделать вид, что не было огромного пласта в моей жизни и жить без возможности вспоминать, – это моя огромная слабость. Тебе, может, и легко обо всём этом не думать, и потому с такой безапеляционной простотой предлагаешь "если приспичит" начать всё заново, а я каждый день помню настолько детально, словно это было секунду назад. С этим что прикажешь делать? Связки глохнут среди фраз, лишая звуков слова, остающиеся немым шепотом на губах и вывернутое наружу давно забытое чувство накаляется до предела, грозит в финале лопнуть и бессильно опуститься белым флагом над бессмысленной баталией, развернувшейся в пределах стола. Да и желание закурить не исчезло ни после короткой затяжки, ни даже после выпитого до горькой гущи кофе, и сдерживать дрожащие пальцы, а главное, то и дело пробивающее ознобом тело изнутри невозможно. — Извини, я на минуту, — стул пронзительно скрипит в молниеносном движении по полу, никотиновый набор оказывается крепко сжатым в руке и не заботясь о пальто, Арбенина быстрым шагом рассекает пространство до двери, на ходу проверяя зажигалку.