.doc

Едва слышным эхом прошлой Светы, тусклым, неузнаваемым голосом в спину Диане успевает пролететь только короткое “привыкать”. А как иначе, не перечеркнуть прошлого ради любви, но и не перечеркнуть прошлым любовь. Делались обе попытки со всех сторон, но сколько бы не прятал ты шрамы, не стирал их и не замазывал, кожа знает, где был порез, даже если память сотрет причины и даты. Баталия в пределах стола ведется согласно этикету: садится солнце, прекращается огонь, и вот она пауза, чтобы перевести дух, посчитать погибших, сменить тактику и подменить людей. Спрятались генералы в своих дальних палатках и ведут диалоги с командирами, куда ступить дальше на этом минном поле, что затронуть, чтобы не взорваться самим, но и не задеть врага. Вот отличие их войны от настоящих - игрушечная, потешная, с реальной болью и тяжелыми ранами, но без погибших; война по правилу “задеть сильнее, но не убить”, и Света не знает, кто задет в этот раз, но дрожащие ладони, на которые она смотрит долгую минуту, уже все решили за нее, как и зажатая в чужой ладони пачка. На их клетчатом поле морского боя сплошные мимо, а моряки на кораблях все в воде от всплесков взрывающихся ракет, но игра не кончается, продолжается с новой силой, и может быть кто-то врет, что мимо, а может и правда так хорошо они расставили свои крейсеры и линкоры, что каждый удар – промах. Нет уже ни интереса к игре, ни желания продолжать, азарт давно утонул в том же море крестов-ошибок, но на тросе привычки тянут они эту тяжелую махину бестолковой войны то ли за любовь, то ли за прощение. Спасительные минуты возвращают дыхание, но не унимают дрожь, диафильмы прошлого перед глазами сменяются с частотой паникующего сердца, и Свете остается только уронить голову на обе ладони, закрыть глаза и отодвинуть локтем в последний момент пахнущую остывшей едой тарелку. Здесь все, от почти стершейся в памяти встречи, до дрожи первых объятий и поцелуев, здесь первая ссора и те литры слез, которые, задыхаясь, она проливала как можно тише. Картинки старые и не цветные, картинки новые, болью клюющих сердце птиц пронзающие тело, картинки, которых не было, но могли бы, если бы не все бесконечные сослагательные наклонения. Снег валит крупными слезами, тающими на раскаленной коже, мороз пытается ударить, отрезвить очумевший разум, а в противовес природе - дымящая фигура у входа, и ни порывы ветра, ни путающиеся в волосах снежинки не в состоянии хотя бы на мгновение избавить от тяжести мыслей, разом сдавивших и голову, и плечи, и всё тело, жалобно стонущее от непрекращающегося форменного мазохизма. Первая сигарета заканчивается так быстро, что кроссовки не успевают покрыться снежной пылью, вторая - чуть более осознанная, кисло-горькая, ядом стекающая по гортани и оседающая на дне легких, где еще осталась робкая надежда на другой исход, и финальный фильтр, третий и почти судьбоносный, сгорает до самого основания, отдаваясь гулким колоколом, напоминающем о потерянном времени. Диана стоит еще с минуту, подставив лицо беспощадному холоду, стреляет в темноту тихим шепотом "зачем?", обращаясь не то к искуренной и выброшенной пачке сигарет, не то к самой себе, решившейся все же приехать на концерт, но продолжать питаться колючим ветром нет смысла: как ни крути, нужно вернуться и либо закончить одной репликой, либо продолжить. Силы покидают слишком внезапно, так же, как исчезает кристаллическая уникальность снега на теплой руке, и положив одинокую зажигалку на стол, Арбенина осторожно садится, запуская руку в волосы. — Сомневаюсь, что нам хватит времени до закрытия, — тембр чуть хриплый, но голосом управлять сейчас абсолютно нет резона, тем более после пребывания на минусовой температуре  без верхней одежды, — но ты еще успеешь доесть. Обещала твоей Жуковой накормить тебя, так что... — она устало выдыхает и потирает лоб, закрыв глаза всего на мгновение, но такое необходимое, чтобы собраться с мыслями. — Лучше попросить это дело погреть или заказать что-нибудь еще, не знаю. — Да я так, — очнуться на шаги и поднять голову, ответить все так же тускло, больше не пытаясь играть, и взяться, наконец, за вилку с ножом и остывший чай в чашке. — Я так поем, не переживай. Возвращаться к теме бессмысленно, унижаться в поисках правды действительно поздно, а признания с извинениями – сколько их уже было? – ничего не стоят. В сухом остатке: молчание под стук чашки о блюдце да вилки о тарелку, молчание с роем назойливо жужжащих мыслей, глотая еду глотать слезы, и держаться за последние крупицы спокойствия, давно улетевшие в небо – отпустишь их и полетишь обратно на землю, а там разобьешься – не соберут. — Нет, постой, это никуда не годится, — задержанный по пути официант предупреждает о скором закрытии. Понимающе кивнув, Диана просит подогреть остывший заказ и поздно осознаёт, что такое простое и моментальное проявление чего-то, похожего на заботу, слишком явное. Света с официантками больше не заигрывает, только молчаливо ждет, пока погреют и принесут обратно блюдо с ее едой, а парень справляется внезапно даже слишком быстро и дружелюбно, так что в любом другом состоянии она даже успела бы пожалеть, что не может ответить ему хотя бы вежливой улыбкой. Но сейчас не до этого.  Ест медленно и не ощущая ни вкуса, ни насыщения; желудок, конечно, просит, но связь с ним потеряна, как в худшие годы, и Свету эмоционально тошнит от любой еды, но принимая заботу от той, от которой ее отчаянно не хватало, приходилось принимать и правила игры, запихивая вилку за вилкой в рот в тишине, что тяжелее толщи воды над аквалангистом.  Тяжёлая суровая тишина, повиснувшая камнем на шее, наглым холодом опускается по каждому миллиметру кожи, пронзая в разных местах острым клинком, подобно самому изощренному маньяку, однако пребывать в этом состоянии пленника не просто сложно - физически невыносимо, и как бы ни казалось со стороны, что в конфронтации Арбениной комфортно, на деле сердце давно уже превратилось в кровоточащее решето. Всё это неправильно, не так, не складно, но похоже, правила соблюдать действительно умеет только Света, и даже ужин, соединивший два полюса, не может быть «как у всех». — Видимо, нас скоро отсюда попросят, — хоть что-то отвлеченное, не о прошлом, не о боли, но легче не становится, несмотря на разбавленную тьму молчания, — если нет запланированных встреч - предлагаю после перебраться в машину, что-нибудь найдётся по пути. Сил действительно уже нет, ни на разговоры, ни на ссоры, но если их действительно нет, то нет еще и на то, чтобы в очередной раз разойтись вот так бездарно, и на предложение, покорно уплетающая индейку, Света кивает, успев даже попытаться улыбнуться “запланированным встречам” в полпервого ночи. — Надо, наверное, счет попросить, — Сурганова отодвигает тарелку и нервно сглатывает – они снова один на один, без обороны в виде тарелок и пауз в виде сигарет. — Да, наверное, — перекличка фразами из какого-нибудь учебника русского для иностранцев, не иначе, с пожелтевшими страницами и нарисованными женскими силуэтами в правом нижнем углу - почти шарж. Минуты убивают куда изящнее и точнее, чем самая отборная и тяжеловесная брань, чем удар в плечо, хотя бы потому, что сила непонимания, сила молчания недооценивается, и только в такие моменты, когда сказанного хватит на собрание сочинений Пруста, остаётся либо блаженная тишина двух сердец в унисон, либо тонко, но глубоко препарирующая немая смерть, играющая ритмом пульса как ей вздумается. Для войн, обвинений, новых стратегий и пусть даже редких атак уже не время, не место и не возраст, но рано или поздно это бы все равно произошло: Диана так старательно вычёркивала из памяти фотографии, слова, сравнения и все обещания, как будто этого правда не было, что оставалось лишь ждать, когда жизнь влепит звонкую пощёчину и столкнёт лицом к лицу с реальностью. Снова ничья, и снова нужно идти на переговоры, подписывать формальный мир, чтобы не вздрагивать от любого звонка и не меняться в лице на радость журналистам после каверзных «планируете снова выступать вместе?». Просить счёт нет необходимости - персонал ненавязчиво намекает на желание уйти домой пораньше, кожаная копия книги с единственным листом чека появляется и исчезает моментально; на плечах небрежно накинутое пальто с напрочь разряженным телефоном в кармане, вокруг запястья истерзанные чётки и в целом все похоже на начало ужина, с той лишь разницей, что у обеих запас сил если не в минусе, то однозначно на нуле. Марш-бросок – за три дня проживать конфликты, что раньше тянулись неделями, месяцами, теперь они не тянут, рвут сразу, зная, что тянуть больнее, но тяжело не признаться себе, что боль разрыва, даже без схождения, яркая вне зависимости от того, сколько тянулся конфликт, потому что в жизни, в которой были пороги смерти и высоты больной и отчаянной любви, неустроенным и неприкаянным осталось только сердце, пытавшееся любить других, но так и не сумевшее. И будет бесконечно возвращаться варежка на резиночке, неспособная потеряться, будет кружиться по одному диаметру пластиковая лошадь на карусели, навечно приваренная к каркасу. А это значит, что отчаяние уже близко к готовности на все, к той самой капитуляции, сложенному оружию и невыгодному миру, как угодно, только забери это сердце, если от него еще хоть что-нибудь осталось, кроме улыбки в ответ на вопрос “вы однолюб?” — Есть что-то, что ты хочешь? — Света звучит глухо, морем в ракушке – звук пустоты и бессилия. — Что? — Арбенина олицетворяет собой крайнюю степень рассеянности, не уловив сразу суть вопроса, и то ли злой рок, то ли бесконечная усталость всё-таки объявляют победу, и линию губ разрезает искалеченная улыбка. — Чего я хочу? — руки поправляют воротник, пока темный изумруд вновь обращён в оттенки металла, а ответом снова рождается тишина.  — Чертовски хороший вопрос, — Диана застегивает пуговицу посередине, прячет руки в карманы, и не может найти хоть сколько-нибудь приличный ответ, — я не знаю. Ожидаемый, как быстро оплаченный ею счёт за совместный ужин и исход этого опустошающего вечера, ответ о незнании такой невероятно честный, что одним глотком допивает последние силы. Когда-нибудь они смогут поговорить, отведут себе время на передышки, запасутся допингом в виде алкоголя, сигарет или успокоительного, сделают глубокий вдох и выслушают историю с двух сторон, подготовившись прощать и понимать любое нечаянное или меткое слово-пулю. Когда-нибудь между ними растают многолетние льды, а ветер сдует стены непонимания в пыль, и лопнет мыльный пузырь границы, порвутся в клочья иллюзии, созданные камерами, журналистами, друзьями и годами попыток разлюбить. Но это «когда-нибудь» – неопределимое и неосязаемое, о нем известно лишь одно: когда-нибудь – это значит не сейчас. Ответом на незнание лишь короткий кивок, вопрос к себе такой не задается, ответ на него найден так давно, что бередить душу и поднимать его со дна памяти не хочется до отчаянной горечи в горле. Света давно нашла свою формулу, и неизвестное в ней известно с одного жаркого августа, ни одно другое число не подойдёт, не решит уравнение, и остаётся только ждать, как астроном ждёт выстраивающиеся в ряд планеты, ждать и не напоминать себе лишний раз, что без этого зеленоглазого неизвестного, ты просто не полна и не решаема. — Как думаешь, Динь, — тон меняется на тот единственный отдаленно веселый, на который она способна сейчас, пальцы застегивают молнию куртки. — У нас хоть когда-нибудь получится поговорить? — О чём?  — Да обо всем, – Света улыбается шутке, как тут не обрадоваться, если груз, давящий на плечи вдруг стал чуть легче.  — Если только разговору не будут мешать остывшие тарелки, — попытка шутить - и значит, действие никотина либо достигло своей критической точки и позволило расслабиться, либо отчаяние, приправленное горечью уже сказанного, находится в наивысшей степени кризиса, чтобы продолжать держать ледяную оборону, и сбросить это напряжение, засасывающее в тягучую бездну из обид и всех возможных воспоминаний, жизненно важно, чтобы окончательно не сойти с ума.  — Ну, раз нам так мешает посуда, значит, в другой раз без неё? — смеётся, поддерживая все-таки шутку, и снимает куртку в нагревающейся машине. — Без. Разве что с бокалами. Или стаканами, это уже как получится, — пальто вскоре оказывается расстёгнутым полностью, встретив сопротивление разве что в лице верхней пуговицы, обычно всегда оставленной в гордом одиночестве, но, похоже, перенять привычки и образ человека, в котором уже давно две группы крови вместо одной, проще чем кажется. Хоть что-то правильное в ней за эти растянуто-короткие часы. — Мы с тобой не чужие люди, а каждый раз как чужие встречаемся. То ураганом все снесем, то вот как сегодня... Многоточие паузы, которая способна лучше любого слова выразить это неназванное «сегодня», затягивается, но пауза не пустая, в ней все, что из сердца напрямую в чужое сердце по зелёному светофору глаз, обертка из слов лишняя для того искреннего, тёплого сожаления, что все снова так, по заранее написанному сценарию, так не по-человечески, не по-людски. Зато вполне по-снайперски, точным выстрелом в душу, потому что такие встречи – гарпун, не дающий забыть и забыться, впиваются под кожу крючьями и тащат по воде за собой, захочешь не забудешь, не разлюбишь при вечном вскрытии старых ран.  — А по-другому было ли хоть раз? — Диана усмехается, чуть прибавляя скорость, и бросает взгляд на Свету, разглядывая в нестройном свете дорожного желтого свечения её профиль. — Не могу вспомнить ни одного концерта, после и перед которым всё было спокойно. — Не было, — и вот возвращаются силы, которых аккурат хватает на искренность улыбки и взгляд, текущий с профиля на руки на руле, и застывающий на них. — Но мы были молоды и дерзновенны. Я, конечно, себя старой и сейчас не назову, но силенок уже не хватит, чтобы драться с вами, Диан Сергевна, тем более, у вас спортивной подготовки побольше, чем моя утренняя зарядка с дыхательными упражнениями наполопам. — «Были» - неверная форма времени. Мне до сих пор каждый день не больше двадцати пяти, временами и вовсе семнадцать. И дело тут не в спортивной готовности к гто, я думаю. Хотя бокс - классная штука, на самом деле. — Не сомневаюсь, Динка, что классная, — улыбается, но взгляд отводит, и снова прямо перед собой на грязную латунь ночной дороги в свете фар и желтых фонарей. — Может, ты и права, я вот, на самом деле, свой возраст совсем не чувствую. Да и какой там возраст, вся жизнь еще впереди, только начинаю, так сказать, — она один глаз открывает, левый, и на Диану смотрит на секунду, будто проверяет, здесь ли еще. — Вот с тобой теперь надо подраться, запишу в список дел. — Надумаешь в рукопашный, потренируй руки. Я ведь не буду поддаваться. И по словам, исковерканным смелостью и скачками интонаций, слышно, что лопнула струна, натянутая в том ресторане, и вот уже шутки на нейтральной территории. Дать бы волю, потекли бы воспоминания бесконечным потоком разнообразных «а помнишь?», пронесли бы их по старым улицам памяти, как несёт сейчас машина по Москве, и позволили бы пропасть в них, спрятавшись хоть на короткий срок от тягостного настоящего. Но это эскапизм, и он хорош в песнях, а делу не поможет, как, впрочем, и ничто другое, этому делу поможет лишь время, и Света упорно намерена покорно ждать. Поворот головы, и так просто наткнуться на взгляд изумрудных, отвести свой лишь на секунду, и, будто чувствуя не высказанное то ли желание, то ли просьбу, положить примирительную ладонь на широкий подлокотник между кресел, про себя только смеясь: тот, кто не рискует, не пьёт шампанского. И если не ляжет ладонь в ладонь, ничего не будет потеряно – Сурганова сегодня и так сосредоточение первых шагов, а этот не такой уж и страшный, а вот если не попросить этой руки, потом отпечатком на памяти получишь не реализованное желание. А значит, рискуем, в очередной уже несчетный раз. Легкий толчок, жалкие попытки поползновения по подсвеченным артериям столицы, очередная пауза, и пытаясь разглядеть начало и конец взявшей в плен пробки, Арбенина замечает руку, лежащую рядом так просто и притягательно нежно, по-детски непосредственно, что сердце больно ударяет в горло, несколько секунд сбивается с ритма и беснуется в разряде шока, когда ладонь по собственной, отдельной от всего тела, воле ложится сверху. Как это вышло? Почему не отвернулась, почему не успела даже подумать о том, что последует в следующую секунду? Требовательный и нервный клаксон сзади заставляет опомниться, пелена спадает с глаз как спадает сон при ярком свете электрической лампы, и Диана, только что созерцавшая тепло, проникшее от руки по всему телу, замечает перед собой пустоту и давно тронувшуюся с места пробку, которая исчезла слишком внезапно для одностороннего движения. Ёмкое и эмоционально-честное исконно русское слово повисло над рулём, управляемым одной левой, когда пришлось зажать педаль и поспешив расслабить истеричные вопли машин позади себя, Арбенина быстро набирает привычную скорость. Сурганова закрывает глаза и как в каньон на страховке по раскаленной земле медленно погружается в свои ощущения, в то, как способно обратить в прах все противоречия одно лишь прикосновение мягкой ладони. И чем ниже спускаться, тем приятнее ощущения от прохладной тени, каньоны защищают от палящего солнца своей глубиной, и если там, где наверху они сгорали от чувств и потели в попытках высказать, все жгло и выпивало силы, здесь, зависнув на неопределенной высоте, можно было наслаждаться тишиной и дышать холодным воздухом, давая легким такой нужный кислород. — Куда ты тройка мчишься? — цитатой о направлении – вот вам и назад воротилась игривая Света, пусть не искрящаяся больше, но живая, живее, чем совсем недавно там, в ресторане, под похоронный звон тарелок. — Ищем место со стаканами или у нашего извозчика идеи получше? — У извозчика сегодня необъяснимый кризис с идеями. Учитывая время, — Диана достаёт телефон, внезапно испытав потребность узнать точные цифры, но кроме погасшего экрана и навязчиво мигающего обозначения аккумулятора информации никакой. — Короче, учитывая то, что нас культурно выпроводили из места, позиционирующего себя как «самый поздний ресторан» в ближайшем окружении, со стаканами остаются только бары. Ты уверена, что нас не растерзают там ещё на входе? — Растерзают, конечно, — голос шелестит в унисон с машинами за окном. — Мне так домой не хочется, Динь. И правда не хочется, в холодную московскую съемную квартиру, которая почти всегда стоит пустой, вечно готовой, но вечно неуютной, как женщины, с которыми можно уехать из шумного клуба, но так не хочется просыпаться на утро в теплой постели. Квартира, так и не ставшая обжитой, очередная музыкальная фраза периода схождений и вполне очевидная потребность в том, чтобы в Москве не приходилось бронировать отель, она появилась по причинам таким сжигающе острым, приятным, что когда очередной виток причин кончился, расставаться с ней не захотелось, как и с другими многочисленными свидетельствами того, что произошедшее не было иллюзией. Оправдание, конечно, нашлось, и одиночка – однушка слишком нежное слово – в почти Подмосковье стала спасительным якорем в тех ситуациях как сегодня, когда случайно не уехал.  — Тогда вариантов, на самом деле, не так много, — локоть на окно, быстрый взгляд на уровень бензина и в голове что-то отдаленно похожее на план, но слишком размытое, чтобы в полной мере обладать этим статусом. — Либо рисковать и наобум доехать до первого попавшегося бара, либо кататься, пока хватит топлива, либо… Не знаю, — с губ рвется усмешка, вызванная непрошенными фрагментами из прошлого, перерастает в тихий смех, и Диана качает головой. Безрассудство чересчур не вовремя, наутро, как водится, сожаление охватит цепкими лапами, начнет душить до поры, пока не выпрыгнет первая новая строчка, по-хозяйски прыгнет на грудь, придавит невыносимой тяжестью шестнадцати тонн, и будет новый зарок, новая клятва больше не поддаваться ни за что и никогда. Будут побеги от вопросов, побеги от малейших упоминаний, побег к детям, в которых можно утонуть без остатка, но всё это – завтра, которое наступит после пробуждения, а не отсчитанных стрелками минут. — Либо запастись бумажной посудой и… Алкоголь вроде уже не купить? — У нас в Питере на такие случаи маленькие магазинчики есть, — пожимает плечами даже не открывая глаз, и только пальцы оживают большим по чужой ладони. — Знаешь, в подвалах домов такие даже на Лиговском можно найти. Да ну кому я говорю, ты сама знаешь. В Москве нет таких? — Наверняка есть, но не в центре и точно не тут. Слова потоком, без лишних интонаций и выражений, как будто они – фон для упоительного наслаждения прикосновением, таким недолговечным, как вся эта сказка: карета, золушка, принцесса, только все кончится не в полночь, а с рассветом, и сколько не теряй по пути туфельку, за тобой не поедут по деревням. И вся любовь с тоской разлуки, злость и отчаяние слезных вечеров, одиночество в любой компании и радость от любых полученных вестей, они все здесь переплетаются кожей в кожу, выражаясь теплом прикосновений. — У меня дома точно был коньяк, початый, но не выдохшийся, — все так же тихо, без гребней и провалов, на одной ноте неразрывного спокойствия, которое так хочется удержать в ладонях во что бы то ни стало. — Там и пластиковая посуда не нужна, только как ты с машиной-то? — Да уж как-нибудь разберусь с ней, не гонять же по трассе потом, — откуда такая уверенность? Но привычки сильнее, тем более рядом с той, благодаря которой они появились, и чёрт знает, как дальше повернется время. Абсолютная черная неизвестность притупилась попытками все сгладить невинными разговорами, оставляя только изо всех сил сдерживаемую дрожь в солнечном сплетении, где о себе ни на мгновение не давала забыть тикающая бомба, чудом еще не разорвавшая всё внутри до изнеможения. — Но раз уж мы… Даже примерно не представляю где, по пути точно что-нибудь найдется, не только Питер богат на внезапные открытия в виде наследия старых магазинов в торце здания, — рука вынужденно покидает покой тепла, выкручивая руль в другую сторону, но положить её обратно – непозволительная роскошь и одновременно филигранная пытка, бороться с которой каждый раз – только проигрывать и посыпать голову пеплом. Она, как это говорят, чувствовала нутром, что в эти минуты всё запутывается только сильнее, морскими узлами, переплетенными с клубком самых капризных нитей, чувствовала, что не будь этой встречи, возможно, было бы проще, но теперь жалеть всё равно поздно и даже несправедливо, когда ладонь так отчетливо ноет от желания вернуться к единственной руке, которая всегда могла понять. — Тогда будем смотреть во все глаза, — Света, только недавно их открывшая, оглядывается, пытаясь узнать улицы, и конечно же проваливает первую же попытку, не собираясь больше гадать. — Тебе мой адрес напомнить или мы все-таки по старой памяти на первой попавшейся лавочке пить будем? — Я, может быть, и похожа на ядовитый плющ, но морозить тебя на скамейке в планы точно не входит, какой бы ностальгией эта идея ни отдавала. Чужой голос не колыбельной, но терпкостью сухого вина через барабанные перепонки прямо в сердце, так отчаянно желавшее почувствовать привычный вкус, и при закрытых глазах и тёплой ладони в своей легко забыть о существовании любого мира вне этой машины. Зима ли, лето, город, страна, континент, не важно, куда ведёт дорога и откуда берет исток, важно, что не дрожит тело, не скачет в сумасшедшем ритме сердце, и почти не больно, если совсем забыться в звуках привычно-хриплого альта. Усталость уносит все дальше от переворошенных чувств, и как после истерики ложится успокоенное сердце в сотворенной квартире хаоса, в дыму, пыли и рядом с осколками битой посуды под плед, мирно сберегший кровать от следов пронёсшегося урагана. Вот они – часы мира, доступные им так редко, вырванные у собственных же раскуроченных сердец, вымоленные у судьбы и такие короткие, и все же вечная истина – лучше мало, чем ничего. И лишь согретая чужим тёплом ладонь ощущает непривычный холод одиночества, глаза открываются сами, находят руку на руле взглядом, и ощущение, как будто спираль вышла на новый виток – ничего не изменилось, но тёплое прикосновение держало их в той успокаивающей близости, которая теперь не вернётся. Они ведь играют по правилам, чтобы сохранять ничью? А это значит, что второй раз руку она просить не будет, только дождётся... Мысль обрывается своей же усмешкой, Света качает головой, и чуть не шепчет себе под нос о том, что идиотка, потому что эта их война с правилами детского сада действительно смешная. И почему, скажите, нельзя взять за руку при обоюдном желании, почему вместо вальса, где есть ведущий и ведомый, они выбирают эту настольную игру-бродилку: смотри, чей ход. И принимая решение не играть по глупым правилам очевидной игры, она не берет за руку, но не убирает своей с подлокотника, обозначая тем самым безопасный нейтралитет и давая шанс вернуться. А вокруг предновогодняя Москва сияет рекламой и встречает темнотой переулков и узких улиц, запутанная, нелинейная, петляющая и перетекающая с одного названия улицы на другое без поворотов, она все так же остаётся Свете чужой, лишь с той оговоркой, что столица забрала у неё одно единственно родное, сердце, привезённое из холодного Магадана в любимый обеими Питер, а в итоге красавица Москва все равно пленила, опутала и унесла за собой, к себе, разорвав их по городам даже раньше, чем успела разделиться надвое одна на двоих душа. «Смотри! Смотри - запоминай!» — собственные строчки чрезвычайно опасным и оглушающим выстрелом возвращают в реальность, по-снайперски точно, без права на осечку, без ликующего "мимо!", только вместе с растерянностью и дезориентацией в пространстве, с болевым шоком и открытыми шлюзами, с заново кровоточащими ранами. Когда прекратит так штормить? Когда украшения, беззаботно радующие москвичей и всех гостей, перестанут ехидно скалиться на пару с рекламой, нарочито лезущей в глаза? В этом тихом шуршании дороги под колесами громким гудком вибрация телефона, как нож, протыкающий плотную упаковку, вскрывает плотную атмосферу пространства, давая внешнему миру просочиться внутрь. И можно было бы проигнорировать, списав на увлечённость и нежелание выкраивать из времени на двоих, и без того крошечного, секунды на ответ, но Света и так знает, кто и что пишет. Экран светом разрывает полумрак машины, и вот уже вместо увлеченности своими мыслями, приходится вглядываться в буквы, вчитываясь и не понимая добрых пятнадцать секунд то, что написано в коротком сообщении от Лены, чтобы после как будто онемевшими пальцами медленно напечатать ответ, звучащий им почти приговором: “Сапсан на три, спасибо”. Без шансов на второй вечер, без попыток задержаться на разговор, вновь отложенный в ящик нескорого будущего. Будь ее воля, она уехала бы тем поездом, что гонит в десять утра, а может сорвалась бы на тот, что в шесть, но жизнь сегодня играет с ними в странные игры и даже не пытается объяснить правила.  — Все нормально? — Арбенина кивает головой Свете, не сводя взгляда с мелькающих белых полос. Ненормально только с тем, что будет дальше. Что будет утром, следующим днём, неделей позже? Жить, как будто этой встречи не было, не выйдет, никогда не выходило забывать эти краткосрочные перестрелки, и это было известно слишком хорошо, чтобы делать вид, что это не наложит отпечаток как минимум на грядущие несколько недель. Думать, думать до желания затормозить резко, с жалобным скрежетом шин, но так и не высказать вслух безумный водопад нескончаемых вопросов - только сильнее впиться руками в руль, проверить наличие таких же одиноких ночных путешественников, и немного прибавить скорости. Думать ужасно утомительно и больно, когда заранее знаешь, что ответа нет. — Нормально? —  и не сразу понятно, к чему вопрос, Сурганова переспрашивает и тут же, догадавшись, кивает. — Да-да, все хорошо. Ленка спросила, на какой поезд мне билет взять. Я бы и сама могла, конечно, но все удобнее ее сейчас попросить, чем мне самой заморачиваться с паспортными данными и… Вместо окончания предложения, и без того слишком долгого для уютно устроившейся между ними тишины, Света отмахивается – все ведь и так понятно. Не понятно только то, что делать. Откупорить бутылку коньяка и в таком же гробовом молчании пить ее, пока не переполнится стакан тишины и не прольется маловероятной честностью? Едва ли это сработает. Ну не спрашивать же про детей, про мать, про песни да про жизнь? Только по-снайперски меткий взгляд, пронзающий, как пуля, быстро заметит, что эти вопросы лишь маскировка в попытке избежать все той же самой тишины, которая между ними уже не явление, а эмоция. И все бы из сознания да на язык, потоком трезвым или пьяным, как раньше, когда доведенные до предела кричали друг другу в лицо, как Улай и Абрамович, громко и ярко лишаясь душевной боли, прорывая бушующим потоком реки дамбу, и успокаиваясь после этого до мирного шелеста волн. Только со временем дамбы стали крепче, и сдерживаться стало то ли проще, то ли нужнее, и закаленные болью сердца уже перестали рваться наружу, отправляя сигнал зубам – прикусить язык и молчать. Столько несказанного, оставленного без объяснений, столько признаний, что не подарили, ревности, в которой не признались, и снежным комом оно копится где-то на вершине, перерастая в лавину и обещая, однажды сойдя, разрушить на своем пути все, что им хоть как-то удалось построить между собой и вне совместности. Полупустое шоссе, наконец, привносит Арбениной определённую ясность движения, и, конечно, нет смысла напоминать дорогу, когда даже при всех бессчетных попытках забыть адрес он все равно въелся под кожу настолько естественно, что найти нужный дом не составит труда даже в беспамятстве. Фоном - атакующая головная боль, подкрадывающаяся с затылка к вискам, как следствие - размытые огни вместо чёткого рисунка фонарей, такие же размытые знаки, и в идеале бы остановиться, но дробить эту встречу очередными остановками нет желания и сил. Мимо, но не мимо сердца, а мимо мира, не пилигримами, а молчаливыми птицами, парящими над океаном в попытке найти свою тихую гавань, и все проносится за стеклом, перетекая из паутины центральных улиц в единое полотно спальных районов, а тишина в ответ на вопрос про адрес говорит о том, о чем не могут сказать губы. — Ну что ж, поздравляю, Светлана Яковлевна, наконец-то знакомая трасса. — Нам бы в магазин, а то в холодильнике мышь повесилась, а закусывать надо, — почти веселый тон к концу сменяется задумчивостью прищуренных глаз и прямого взгляда на Диану. — Динка! Ты ж так и не поела ничего, даже не притронулась. Вот это я хороша, сама поела, а на тебя даже не посмотрела. Точно в магазин, там был круглосуточный у дома. — Да ерунда. Ела перед тем как приехать, — в голосе сквозит усмешка, и в целом всё, что успело перевернуться несколько раз за этот вечер, выматывало сильнее любого концерта, сильнее сутолоки с вопросами площадок, эфиров, организации и рабочего времени. Все нюансы сложности звука в самом глухом и забытом ДК меркли по сравнению с испытанными чувствами, выпившими до дна все возможные ресурсы, и даже тревога, ещё недавно стучавшаяся нервной птицей в клетке рёбер, робко затихла, не смея терзать и без того измученное сознание.  Окно машины чуть спускается вниз, насыщая тонкой струйкой мороза душное пространство салона, Диана втягивает воздух носом и косится на Сурганову, оценивая количество минут, которые можно проехать в декабре с попутным ветром.  — Да? Все равно, на часах вон уже, — опять брошенная без уточнения фраза, не лезть же за только что убранным телефоном. — Кроме магазина рядом с тобой есть аптеки? — Конечно есть. А тебе что нужно, у меня аптечка с собой, если тебе ничего специфического, я у себя посмотрю. И машинально тут же обернуться на заднее, еще секунда и она потянется за рюкзаком, стоит только сказать. — А что, у тебя и специфическое может быть? Чего я не знаю о тебе, Сурганова? — поворот в известную до боли сторону, беглый взгляд на слабо освещённое лицо и как будто чуть легче забыть о предстоящей неловкости перед собой утром, как будто об этом вообще нет мыслей. — Ты у нас врач, так что если что-нибудь спасёт от головы... Было бы неплохо, — а ведь раньше достаточно было выйти на балкон, постоять вместе, валяя дурака, создавая что-то непонятное и бессвязное под гитару, смеяться под спонтанные поцелуи, и головная боль отступала, не успев разбежаться в своей сбивающей силе. Когда-нибудь, всё это вспомнится, когда-нибудь она, наконец, рассмеётся в голос и после, наверняка, заплачет рядом с ней, но это размытое «когда-нибудь» слишком постоянное и без конца откладывается до лучших времён, как будет и в этот вечер, повиснувший в неопределённости. — А вот много чего, Диана Сергеевна, вы обо мне не знаете, — хитрющая ухмылка в смеси с игривым тоном всего лишь маячки далекого желания легкости. — Да ладно, в этой аптечке ничего такого, — вздыхая и нарочито кряхтя, она тянется назад через проем меж сидениями, достает свой увесистый, изрядно набитый рюкзак, располагает на коленях и расстегивает молнию, являя собственному взору причудливый тетрис сложенных вещей. — Все банально, давление, желудок, аллергия, обезболивающее двух типов, — взгляд на Диану, пока руки достают из сумки пластиковую коробочку размером чуть больше ладони. — Тебе посильнее, послабее? — Чем сильнее, тем лучше, — глаза внимательно щурятся, в попытках разглядеть почти полностью погружённую в ночь дорогу, ехать приходится тише, чтобы шумными колёсами не вызвать всеобщего возмущения и, разумеется, лишнего внимания, пока сбоку уже готовится едва ли не индивидуальный приём у личного врача. — Банально или нет, у тебя этого добра столько, что можно торговать прямо из машины. Во сколько поезд, к слову? — Поезд в три, — между делом отвечает Света, закрывая коробку на всякий случай, чтобы при неосторожном движении не рассыпать содержимое по салону. — Там три с копейками или даже полчетвертого, я обязательно проверю из дома, как только Лена отправит билет. Диалог снова оживает на такой до смеха простой теме, и так критично не хочется замолкать, надеясь, что эта беседа – хоть какой-то крошечный шанс не утонуть в вязкой тишине и выбраться на берег по-старому бессмысленных бесед. — Давай-ка мы все-таки до дома, — Света закрывает ладонь с таблетками. — У меня там тонометр был, у тебя давление наверняка подскочило от кофе и сигарет, — забота и беспокойство, суета, но такая приятная, что даже при всей усталости она будто светится. — А если давление, то тебе лучше чаю выпить или валерьянки, а не боль глушить. На губах подобие улыбки, скрытой в темноте; машина сбавляет обороты и осторожно тормозит возле нечетких очертаний дома, в которые Диана силится вглядеться, и приходится податься вперёд, чтобы за движением дворников и падающим снегом можно было понять, насколько близка её память к правде. — Я скорее отдам предпочтение другому чаю. Градусов так сорока. Думаю, он справится не хуже. — Ну нет уж, Динька, давай-ка валерьянки, — Света щелкает крышкой коробки и выбор из двух разных таблеток превращается в два одинаково желтых зернышка на руке. — Держи, нормализуешь давление хоть немного, а то потом пить, снова подпрыгнет, не дай бог что! — Не дай бог... — ухмылка, прорезанная в тихий интонации созерцания валерьянки, проявляется слишком явно даже для давно вошедшей в свои права ночи, и после нескольких неудачных поисков взглядом бутылки воды, жёлтые таблетки с расползающимся ощущением трав оказываются под языком. — Не дождутся! Вечные нотации, просьбы не курить, хотя сама когда-то ведомо повторяла пагубную привычку, меньше пить кофе, нормализовать режим и график отпусков, не перерабатывать, не засиживаться. Света знает, что в ней говорит не врач и даже не воспитание бабули, нет, в ней говорит человек, дрожащий за чужую жизнь уже больше, чем за свою. И чего только ни было в этой жизни, какими бы горькими прощаниями ни награждала судьба, можно привыкнуть и смириться после, обрести свет там, где виделась тьма, но до – до безгранично страшно, и хочется умолять обо всем, ставить за здравие свечи, просить и плакать, лишь бы уберечь. Разница как в отражении, там, где чай – ежедневный ритуал и любимое постоянство, он уже не пахнет ни вечерами общих квартир, ни ветром с Невы, он пахнет чаем, уютом и жаждой, кружкой после ужина или дружеской встречей в кафе. А рядом с ним чашка с туркой, и вот где просыпаются конкретные, никому другому неизвестные запахи: горечь грядущей ссоры, ожог прикосновений, война с перерывами на сигареты и кислый привкус прошлого. Где бы ни был замечен густой и черный напиток с таким характерным запахом, он всегда ударял в ноздри не своим кофейным, а чужими духами, скулами и шампунем, сигаретами, потом, голосом, как будто трансформируясь через фильтр восприятия из запаха кофе он превращался в одну единственную женщину, и не ту, из прошлого, что пила чай на общей кухне реже, чем виски, а в ту, что ушла и возвращалась набегами, волнами, опустошающими перемириями. — В соседнем доме магазин круглосуточный, зайдем? — содержимое сумки собирается снова, звенит молния, послушная рукам, и рюкзак оказывается на полу – лезть назад снова не хочется. — Или, хочешь, посиди пока, я сама. Диана потирает глаза, поправляет воротник пальто и машет рукой, выключая фары. — Не выдумывай. Тебе ещё твою подругу в кофре с цветами не забыть, в одни руки всё это не выйдет, — дверца глухо захлопывается, когда она спрыгивает и ёжится от внезапно ощетинившегося воздуха. И разве это она стояла на улице без пальто не больше часа назад?  — Так мы можем их оставить пока, за продуктами быстро, — Света вылезает из машины, хлопая себя по карманам куртки – во внутреннем кошелек, во внешнем телефон, больше ничего и не надо. — Надеюсь, ты не собираешься пир устраивать? — Закуску и ужин тебе, что будешь? Ответ "ничего" не котируется, — зная Диану не сложно предположить, что именно таким он и будет. Морозный воздух, глоток свежего и отрезвляющего, вроде не пили, а ударяя в виски ставит под вопрос уютное тепло последних минут в машине. Но достаточно одного взгляда, чтобы начать сопротивляться, не дать льду затянуть ту крошечную полынью, что удалось растопить. Все слишком ценно, чтобы потерять сейчас из-за подкравшихся со спины ощущений и холода московской, сухой зимы. — Ну раз не котируется... — шея вжимается в плечи, руки в карманы, пока глаза привыкают к улице, слишком тускло освещенной фонарями, и ищут любой предлог, чтобы лишний раз не смотреть туда, где очерчивается силуэт в зимней куртке. — Что угодно, — на краткий миг ужасно сильное желание остаться здесь, спрятаться на несколько минут у себя самой за пазухой, чтобы продумать следующие шаги наперед, но доверить выбор ужина Свете - подписаться на ломящийся от продуктов стол. Конечно, это льстит, конечно, эта внимательность греет в самый лютый мороз, но продолжать держаться рядом с этим теплом опасно, когда нет понятия о том, чем все кончится. — Нет, всё-таки одну тебя отпускать в магазин чревато. Так что веди, — Диана поднимает воротник максимально высоко, кажется даже, слышит треск ниток, натянутых до предела, но возвращаться в машину однозначно не планирует. С языка едва не слетает сравнение с вечерними поисками дома в Магадане, с окоченевшими ногами и ресницами в инее, когда обжигающе холодно даже дышать, и снег зловеще хрустит при каждом шаге, когда по очереди греются руки и все равно тепло не задерживается, как будто ему запрещено существовать в дыхании этого города.  Пора учиться молчать.