.doc

— Интересно, как часто в это время приходят покупатели, особенно учитывая погоду. — В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выпустит, — смеется Света старой присказкой и, копируя жесты, задирает выше ворот куртки, но это лишнее — в ее одежде тепло несмотря на ветер и мокрый снег. В магазине свет резко бьет в глаза, яркие ряды, полки и корзинки; крошечный, он освещён так, что тени не видно даже в глубине полок, остается только удивляться, как почти спит на своем стуле крупный охранник, помечая большой черной точкой замкнутость начала и конца торгового зала. Света расслабляет напряженные от холодного ветра и неприятной промозглости плечи и берет с подставки корзинку, размышляя заметную секунду — скорее чтобы посмешить Диану, чем действительно рассматривая этот вариант — не взять ли тележку. Тележки в этом магазине больше смех, чем надобность, но здесь наверняка кто-то и правда закупается продуктами, просто не ночью и не на один вечер. — Виноград? — оборачивается с вопросом, уже успев оценить бедность ассортимента и излишнюю гладкость яблок, наверняка травянистых на вкус. — Ой, или мандарины. Или и то, и другое, а чего там, они ж как семечки. И не голодная вроде, и даже еще не в попытках найти для Дианы ужин, просто что-то в ней просыпается, противясь усталости в основании шеи и зевку, спрятанному в рукав, игривое и по-детски непосредственное, довольное тем, что скудный выбор — тоже выбор, а если вместе, рядом и еще совсем недавно за руку, то даже отсутствие выбора не испугает. — Свет, ну он же с косточками, — голос такой свободный, что даже нет времени удивиться. Совместные походы в супермаркеты с детьми выткали привычку говорить почти игриво, на дугообразной интонации, как когда-то в юности, и теперь, оказавшись перед полками, против воли, против тотального контроля каждого жеста вылезло то настоящее, что не попадает на камеры. Звуком голоса, как ударом в грудь, назад в прошлое, в этом прошлом прилавки серые и, вместе с карманами, пустые, в голове одна музыка, которая и есть любовь, а у Светы дыхание перехватывает на секунду от того, как тепло от сердца осколками от взрыва по телу, впиваясь с приятной болью. — А я думала кишмиш, — разочарованно в тон отвечает она, и будто даже голос моложе. — Ладно, не будет нам винограда. — Не-е, — лениво растягивает Арбенина, подходя к винограду так, словно это предмет её многолетних удачных исследований. — Этот совсем круглый. И просвечивается. И кислый. Она внимательно изучает скромный развал фруктов в корзинах, бросает взгляд на совершенно зеленые бананы, скорее всего абсолютно безвкусные и едва ли не хрустящие, сомневается около гранатов, пытаясь вспомнить, как когда-то её учили их выбирать, придирчиво смотрит на мандарины и когда их запах отдаёт елью из детства, Диана одобрительно кивает и всё-таки возвращается к неровным гранатам. Пальцы осторожно ощупывают кожуру, проверяют сухость причудливой красной короны, и так за плодом плод, пока один из них не оказывается поднятым в руке вместе со взглядом из-за прилавка сквозь щель. — Как насчёт? Зелёная сеточка мандаринов ложится в корзину, и запах сладких, мягких предвестников праздника теперь будет ходить с ними до самого дома, а значит Света будет радоваться, давая волю внутреннему ребёнку. Пусть короткая встреча, пусть ничего нового, но праздник, как будто даже настоящий совместный Новый Год, у них неожиданно случится сегодня, а значит, можно загадать желание: зажмурившись на одну секунду, чтобы, после темноты детского «пожалуйста», открыть глаза и увидеть перед своим лицом гранат. Комично, и смеха не сдержать, даже не пробует, смеётся, жмурясь от улыбки паутинкой морщин в уголках глаз, и кивает. — Бери! Вот нам и семечки, — легкость момента в памяти сейчас быстрым наброском, не песня, не стих, просто атмосфера, которая может и не стать в будущем ничем, кроме трофея в уютном уголке воспоминаний. — Как легко тебе поднять настроение, — Диана сама не может сдержать улыбки, чуть обнажающей зубы, качает головой и на всякий случай вместо одного кладёт два граната, напоследок не забыв их вновь проверить. Смех в глубокой ночи в пустом зале с относительно неплохой акустикой явно не по вкусу дрогнувшему в другой стороне зала охраннику, нахохлившемуся как снегирь на ветке, но осаживать Сурганову она не собирается, не рождается даже мысли, напротив: возникает такое глупое детское желание засмеяться ещё громче, пробежаться вдоль полок и случайно что-нибудь уронить. Но это как минимум займёт время, как максимум — придётся ещё разбираться со службой охраны, и если она утром сможет уехать, Свете ещё предстояло временами появляться в этом звенящем тишиной и гулом холодильных камер магазине. — Тебе горячего бы, — размышляет вслух Света, оглядываясь по сторонам в поисках следующего по плану отдела. — Гречку не предлагаю! — Боже, нет, — ломаный, но наконец вырвавшийся смех сливается с другим голосом, и Диана оглядывается вслед за Сургановой. — Я сойду с ума, пока она будет вариться. — Это всего пятнадцать минут, Динь! Ну не пельмени же? — улыбка яркая и снова искры, уже забытые за несколько часов. — Могу пожарить, вон, грудки куриные, — почти детский смешок, кивок на далекий, едва видный через ряды холодильный отдел. — Что за пренебрежительное отношение к пельменям? Дискриминация по… — Диана долго подбирает слово и когда сравнение появляется на языке, не прыснуть от смеха невозможно, — по мучному признаку? — Ребёнок ты, Динька. — И это я слышу от человека, который тайком сбежал после собственного концерта? Ну просто детский сад, не иначе. Ещё и… Как это… Тихий час нарушаем, да. Совсем не задумываясь, Сурганова свободной рукой цепляет Диану под локоть, не теряя улыбки, разгораясь настроением, которое уже, казалось, дотлело. Как бумага, брошенная к углям, горит ярко, и помогает загореться поленьям вокруг, заново, не так сильно, и все же тепло и светло, без оглядки на прошлое, без внимания к охраннику, смотрящему исподлобья. Сейчас не до них, не до жизни вокруг, не до мира, холодного в своей метели, здесь и сейчас в очередном бытовом они сходятся по старой памяти, игнорируя все факторы, стремящиеся их разбить. Даже сердце не щемит, как пару минут назад, потому что погружение в прошлое уже безболезненное, под анестезией из смеха и искренности, звука чужого голоса, рутины шуток и капризов. Внутри колокольчиком ее имя, во взгляде все самое нежное мешается с самым дерзким, и каждый раз во время перерыва ощущение однозначное — постарела, устала, больше не сможет вот так, а потом имя, улыбка ли, шутка, и все снова как в двадцать пять, с колотящимся сердцем и ощущением зашкаливающего желания жить, непременно рядом. Ноги еле поспевают за не такой уж и медленной походкой Светы, путаясь не то из-за внезапного порыва бедокурить, не то из-за ударивших в голову химических капель, рождённых её звонким и родным смехом. Мимо вновь шелестит мысль о том, что это правильно, что в этих минутах общего сговора, хитрых взглядах и когда-то ворованного кетчупа в стекле под курткой — истина, то и дело прорывающаяся сквозь щели гор, так тщательно возводимых из искусственных пород, рассыпающихся при первом появлении солнца. — Слушай, хватай уже что-нибудь, не то нас и из круглосуточного выгонят. — Это еще почему? — возмущение Сургановой, конечно, игривое, музыкальные интонации, взгляд удивленных глаз, и настроение уже пляшет ирландские танцы. Но все-таки домой и правда пора, так что в отделе полуфабрикатов пельмени оказываются захвачены как наименьшее из зол. А дальше, ураганом проносясь мимо полок, хватается молоко для своей гречки на завтрак, шоколадка для Дианы и даже печенье, знакомую упаковку которого Света находит мигом, проверяет четкую пометку о глютене, бросает быстрый взгляд на состав на обратной стороне и радостно кидает в корзину. Счастье вокруг почти музыкой, и в тепле куртки уже не верится, что за окном метель и ночь, за спиной целый концерт, а по ногам от позвоночника ползет усталость, грозящая после таких резких эмоциональных всплесков сморить в сон раньше, чем кончится запал. Но чувствовать усталость тогда, когда затаившаяся юность играет не вальс, а танго, не хочется, так что прочь летят все сигналы о трудном дне и совсем недавних бессонных ночах. Они не могут тягаться с счастьем и истиной, выпавшими сегодня на игральных костях судьбы. — Больше ничего не берем? — кивок на корзину и взгляд оценивающих глаз: конечно, она не одобряет пельмени, но это лучше, чем ничего, а что-то подсказывает ей, что «ничего» в желудке Арбениной куда дольше, чем сказанное «ела перед приездом». — Да ты что, куда, — Диана округляет глаза, окинув взглядом продукты, почти полностью напоминающие набор зожника, и разве что упаковка пельменей заметно выделяется на общем фоне. — Не гуманитарную помощь же собираем. Навязчивый стук в висках, ещё совсем недавно терзающий в машине, исчез без следа. Она поняла это, когда засмеялась и не вздрогнула от громкости, когда в глазах не было боли от излишне яркого света, когда рука коснулась локтя и даже сквозь плотное пальто пробежала знакомая мелкая дробь, разгоняющая кровь до скорости совместного дыхания. И что, после этого есть смысл врать самой себе? Или списать всё на валерьянку, которая никогда в жизни не помогала и не могла спасти от головной боли? — Хотя, если тебе так отчаянно хочется экстрима, возьми ещё четыре сетки с мандаринами и посмотрим, чем это кончится. Ну, кроме аллергии и условного рефлекса на рыжий цвет. — Ты их солить предлагаешь? — насмешливо вздернутая бровь по пути к кассе. — Или это коварный способ сорвать остаток тура Оркестра? Ну нет уж, и так съедим всю сетку от большой любви, а столько витамина Це не больно-то полезно. Сонная кассирша работает быстро, то ли даже не просыпаясь, на автомате, то ли так сильно стремясь вернуться к созерцанию сна, но Свету такой расклад, несомненно, устраивает. Чем быстрее они окажутся дома, тем проще будет сохранить и донести до тепла квартиры разгоревшийся между ними огонь старой простоты и искренности, так что мысленно остается только пожелать сонной девушке за аппаратом счастливых снов, а самой оплатить, и с пакетом попятиться к выходу, не сводя с Дианы взгляд. — Забираем скрипочку, цветы, рюкзак, и быстрей в, — пауза, потому что строчку не закончить, но так и хочется напеть, — в квартиру, варить вот этих вот, которых я дискриминирую по мучному признаку. — И что из этого ты доверишь мне? Неужели скрипку? — быстрые шаги до машины, уже успевшей замерзнуть за эти несколько коротких минут, щелчок двери и с заднего сидения на Арбенину смотрит хваленая цветочная корзиночка, рассмотреть которую раньше то ли не было времени, то ли не хватило в общей суете внимания. Действительно красивая. Вопрос такой простой, но на мгновение ставит в тупик: доверит ли она скрипку? Доверит, безоговорочное «да» в голове настолько четкое, что страшно представить себе, когда оно обрело такую решимость. Свой инструмент в чужие руки, конечно, давался, в конце концов, неизбежно приходилось быстро собираться, как сегодня, или тащить на себе гору вещей, но круг тех, кто мог касаться заветной скрипочки, которую никак без субъективного и уменьшительно-ласкательного, был узок и четко обозначен, и не возникало с пор совместных туров вопроса, а может ли Диана взять в руки плотный кофр. Не было нужды, а после той самой, разбитой о бортик раковины, не было и доверия, и, конечно, открыв в параллельном движении переднюю дверь, можно было отдать в чужие руки рюкзак или пакет, и схватить свою дражайшую руками без перчаток, но что-то такое неожиданно доверительное, прокатившись по горлу слетело с языка короткой фразой. — А почему нет? Я рюкзак возьму, — и в подтверждение его себе на плечо, чтобы потом короткой точкой — хлопок двери. — Ты правда думала, что это кишмиш? — внезапный вопрос, настолько отдаленный, что проследить его природу Диана не может даже в своих мыслях, как будто это действительно имеет значение, но не отказываться же от уже озвученных слов, тем более когда в них нет никаких подводных камней. — Ну так зелененький, вроде, крупный, правда, но я, может, сослепу. А что, совсем не похож? — Нет, почему же, похож. На виноград вообще, — губы кривятся в улыбке, пока смягчившийся взгляд бегло обращён на профиль сбоку, — но не на кишмиш. Разговор слишком легкий, слишком посредственный, а в реальности Дианы «слишком» надолго не задерживается в одной плоскости даже если до боли в лопатках хочется удержать только один полюс, и идти действительно стоило быстрее, пока маятник не качнулся в другую сторону и не набрал недосягаемую высоту. Дробленая сомнениями, но все равно плавная речь интонациями плывёт бумажным корабликом по спокойной воде ручья и старается, силится сберечь ту атмосферу, где все со смехом и флером упорхнувшей юности. — Ну и холодрыга, Динка. А мы без шапки, ещё и обе, — у Светы шапка в кармане, осталась забыта там вместе с перчатками ещё тогда, когда, летя по ступенькам, они сбегали из Крокуса. — Давай шустрее, а то замёрзнем и некого будет пельменями откармливать. — Кто-то отвык от настоящих зим. До подъезда руки мерзнут в поисках ключей, а те юрко ускользают от пальцев в кармане рюкзака, и Света ищет и ищет, пытается поймать и упускает, чуть не смеясь от того, какой своевременной метафорой ключи становятся для их попыток уловить, удержать, не упустить легкость настроения, поймать за хвост это «слишком» и удержать на пике. — Отвык, — плечами вверх-вниз, почти незаметно. — А это значит, пора бы сорваться на север, куда не ходят поезда? А что, представь нам сейчас туда? Вот там точно поговорим, — в последних нотах игривой коды подмигивает, вытаскивая ключи из заметного кармана. — Ты давно вообще, Динь, в Магадане была? Арбениной хочется прикусить язык уже через секунду после неосторожного замечания, повлекшего за собой целый ворох вспышек из тех зим, когда желание жить возле батареи, а ещё лучше, в обнимку с печкой, сопровождало каждый день, когда колючая шерсть свитеров и носков не раздражала кожу, а была единственным спасением от мороза, свирепого настолько, что временами приходилось оттаивать в прихожей несколько минут, прежде чем без риска и боли размотать прилипший к носу шарф. — Прошлой осенью, — из пустоты появившийся ком в горле мешает говорить. Перед глазами родные места, пройденные вместе с журналистами и группой, двери института, радостные лица в зале, слёзы от долгожданной встречи, которые невозможно было сдержать даже перед настырным корреспондентом, короткая беседа с милой девушкой после концерта и безудержная тоска по всему, что когда-то было неотъемлемой частью жизни. Вкупе с пепельно-белой головой рядом эта внезапная ностальгия более чем некстати, и руки нервно избавляются от остатков снега, превращая волосы в нечто похожее на стрижку-пикси. С облегчением видится впереди дверь подъезда, ключ-таблетка стыкуется с магнитом, динамик пищит приближением тепла квартиры, и Свете остаётся только нырнуть первой, придержать дверь изнутри ладонью и, уже спрятавшись от метели, загородившись от холода стеной подъезда, посмотреть с прищуром на занесённую снегом Диану, поймав в ней отражение себя: вроде пара минут на улице, а с волос уже капает. — А из вас, Диан Сергеевна, отличный снеговик. — Из тебя лучше. Можешь слиться с собратьями. В слове Магадан все, от строчек Кости и Дианы, до собственной усталости слать письма, в заветном Магадане, как в криокамере, хранится так много, там та самая ниточка положенного начала, завязанный узелок, сорвавшийся с двери парадной Петербурга и улетевший вдаль самолетом, унесшим тогда прочь любовь с зелеными глазами. Тот узелок позже завязали уже негнущимися пальцами в городе, где плакать на улице нельзя — от холода слипнутся ресницы, и вот он до сих пор здесь: узелок обветшавший и выцветший, но связавший прочнее морских из канатов. Ниточка судьба, тонкая, выстраданная, но неразрывная, наглая и смелая, как они в свои девятнадцать и двадцать пять. И Свете так отчаянно хочется вспоминать в тепле о том холоде, в будущем о том прошлом, в их тишине о том шуме, в который они превращали любой магаданский вечер. Как тут не утонуть в воспоминаниях, вдавливая пальцем кнопку вызова лифта, а затем кнопку этажа, если все слагаемые на месте, стоит лишь начать. — Тогда предлагаю тебе роль рождественского эльфа, — теплый взгляд растопит даже магаданский лед, Сурганова смотрит, держась за последние шансы шутить в бессмысленности диалога. — С твоей прической будет отлично! Спина устало приваливается к стене лифта, поднимающегося с характерным шумом, пока пальцы свободной руки пытались без зеркала справиться с мокрыми волосами и привести их в относительно человеческий вид. — Эльфа? — Диана задумчиво наклоняет голову, не сводя взгляда со Светы, и не пытается скрыть усмешки. — Думаю, что большинство не согласилось бы с таким выбором. Мне бы скорее предложили какого-нибудь… Ну не знаю, кто там украл Рождество? Гринча, вот. Тогда эти пробы я бы прошла, — открывшиеся двери на пролёт с сиротливо мигающей лампочкой под потолком выпускают из этого крошечного пространства в атмосферу самого что ни на есть обычного дома, жители которого наверняка уже давно спят более крепким сном, чем охранник в магазине, и расстегнув наспех надетое пальто, Арбенина на пару мгновений вглядывается в окно лестничной площадки, за которым медленно падал снег в холодном луче фонаря. За двадцать лет жесты не меняются, они не меняются с тех самых пор, когда в первый раз резанули волосы коротко и обе смотрели друг на друга, смеясь. Вот и сейчас, стоя напротив, у Светы так приятно покалывает под кожей прошлое от этих свободных, резких и нервных рук, что так безуспешно пытаются привести в порядок мокрые волосы. Бороться со своими нет сил и смысла, там как был хаос, так и остался, и с тех пор, как причёска стандартно перешла в вечное короткое, мучаться с укладками Света перестала, отдаваясь настроению, редкому гелю с лаком и своим ощущениям. Что сейчас было вместо прически она даже думать не хотела, только зализала одним жестом упавшие передние пряди назад, и шагнула в темноту предбанника, который почти тут же покинула, щелкнув дверным замком. И пошаркав по ковру в прихожей выглянула все-таки в дверной проем, замирая на короткую секунду от вида силуэта в контровом свете уличного фонаря. — Да Бог с тобой, Динька, — тихо, чтобы не разбудить соседей. — Опять ты за свой негативный образ цепляешься? Твой якобы злобный Гринч ну максимум украдет у детей виноград и заменит его мандаринами, — передразнить чужую шутку и намекнуть на то, что в этих образах, которые они себе построили, больше фальши, чем правды. — Ныряй давай внутрь, пальто на вешалку и руки мыть. — И что-то мне подсказывает, что мандарины их все-таки обрадуют куда больше, — Диана отрывается от созерцания ночи на улице и по первому зову оказывается внутри желанного тепла, мягко опускающегося на плечи. — Вот именно! — Кивает Света, исчезая в квартире в процессе скидывания обуви на широкий коврик в прихожей, а когда в квартиру следом входит Диана, взгляд машинально поднимается, и только в этот момент ладонь касается выключателя, освещая чистую от пустоты квартиру. Запахи давно определены в первый эшелон молниеносных ассоциаций, цепляющихся до ужаса плотно, стоит только случайно уловить где-нибудь тонкий аромат парфюма или свежей типографской краски, как перед глазами уже предстало то, что когда-то волновало сердце, и сейчас, стягивая с себя влажное от снега пальто, Арбенина знала, что сама того не замечая ловит будущую дрожь от любого случайного дуновения ветра, который сможет передать ей тишину этой квартиры, удивительный запах чистоты даже без генеральной уборки и напоминание о мандаринах, разносящих свой безусловно узнаваемый аромат. — Давно тут была? — В самый последний раз — сегодня утром. Я ночевала тут, потому что черт меня дернул за сутки до концерта приехать. Лукавит, потому что дернул не черт, а Диана Сергеевна или предчувствие Дианы Сергеевны, а может тоска по ней — не важно, важно, что еще до того, как пришло письмо, инициалы уже продиктовали ночь перед концертом в этой квартире, в очередной раз доказывая, что то ли у дураков мысли сходятся, то ли связь между ними действительно где-то на уровне космоса завязана. — А до этого, — пауза, в попытках вспомнить причины и ситуации, но в голове только какие-то редкие отрывки то одинокой боли, то пьянки с Леной, то настырного отказа ночевать в Москве при наличии квартиры: поезд в час ночи, лишь бы быстрее прочь вот своей неминуемой слабости, — да кто ж помнит! — Тогда понятно, — Диана кивает собственным мыслям, жмурится от света электрических лампочек, сдвинув одним движением кроссовки в угол; руки в карманы брюк, и внимательный взгляд цепляется за каждую деталь, которая потом наверняка будет мелькать в сознании как подсознательное желание сорваться в любой город. Как странно: долгожданные тепло и тишина, вне бесконечных поисков нужной дороги, а желанная пристань не принимала её до конца, Диана чувствовала это кожей, почти чувствовала на себе такой же взгляд стен, подозрительно наблюдающих за каждым её шагом, и уйти из прихожей, переместиться в ванную, из ванной обратно в прихожую и после на кухню — не помогло избавиться от ощущения насекомого под микроскопом. — А что, неуютно? — беспокойная Света чувствует, как собственные слова скорее мажут своим же признанием, чем вопросом. — Да нет, как раз… Поразительно много тебя для пустой квартиры, если бы ты не была здесь прошлой ночью. Света убегает с пакетами на кухню, не дослушав ответ, а руки мыть — руки мыть там же, на той же кухне, быстро, моющим средством для посуды, чтобы не столкнуться с Дианой в ванной, не стоять и не ждать в тесноте коридора, но при этом заботливо сократить время приготовления пельменей. И снова суета, но уже тяжелеющая с каждой секундой настолько, что прежде чем разобрать сумку из магазина или поставить воду на плиту, кипеть параллельно с атмосферой, Света достает стаканы и бутылку коньяка, ставит ее на стол ровно тогда, когда на пороге кухни появляется Диана, а перемена в ощущении становится такой явной, что мурашки бегут по коже, напоминая о том, что перемирие — не мирный договор. — Разливай, я пока поставлю на плиту твой ужин, — командует с усмешкой, но в голосе то и дело слышны нервные интервалы — секунды. Синхронный звон стекла о ровную поверхность стола как бой настенных часов отмеряет новое начало непрекращающейся встречи, проводит неоновую черту под всем, что было прожито до порога дома и беспощадно разбивает последнюю выстроенную мозаику из недавних непринужденных фраз, когда в руке оказывается коньяк. В нос ударяет терпкий запах, почти всегда сопровождавшийся сигаретами, бутылка почти не дрожит и можно держать её одной рукой, пока стаканы под шум медленно закипающей воды и шуршание пакета наполняются жидкостью, которая либо все расставит по местам, либо только отодвинет любую ясность в долгий ящик. Всё ненастоящее, спрятанное за разговорами в машине, за выбором продуктов и внезапно вернувшейся головной болью, потирая руки пробирается тягучей горькой правдой, пустившей по телу холод и привкус желчи на языке, и не выпуская коньяк из руки, Диана, не дожидаясь ни нужного момента, ни отмашки, первой делает глоток, лишь бы избавиться от надвигающейся неизбежности. — Ну, — она слегка откашливается, доливая равное количество в свой опустевший стакан, и громко отставив бутылку в сторону, прижимает тыльную сторону ладони к губам, горящих от алкоголя, попавшего в редкие тонкие ранки, — даже если он выдохся, всё не так плачевно. — Не должен был, — машинально отвечает Света, пока руки быстрым счетом отправляют в кастрюлю десять круглых и запрещённых комочков из мяса и теста. — Тебе сколько? — А, — Арбенина отрывисто машет рукой в воздухе, и садится, привалившись локтем на край стола, — немного, все равно кусок в горло не лезет. Добавляла: теперь их двенадцать, солила, мешала, слушала тишину, Света даже позволила себе удержаться, прикусить губы и тут же облизать, поняв, что высохли. Стоять спиной, а не ехать на соседнем кресле в машине, это уже награда и маскировка, но не так много можно сделать с пельменями, а нарезки они не взяли, только сладостей и фруктов, которые мыть — пару секунд, в надежде что под пристальным взглядом, и выкладывать на тарелку того меньше. Остается лишь гранат, целых два, и Света, стоя вполоборота у раковины, уже готовая поставить на узкий стол тарелки, задерживается на них взглядом, вспоминая, как чистить. Снова звон, как завершение еще одной музыкальной фразы, но на этот раз с тарелками, и быстрый взгляд на свой стакан с почти горчащим на языке пониманием, что пить она хочет не для того, чтобы заглушить боль или разрядить атмосферу, пить лишь для того, чтобы почувствовать на губах вкус чего-то, кроме так быстро сжавшейся тишины между ними. В ответе на недавний вопрос «давно ли была здесь» кроется чересчур очевидный ответ. Давно и недавно, датами не отмеренное, в ежедневнике не записанное, но указанное уликами для внимательных — початый коньяк, который не пила вчера, но который слишком недавно здесь, чтобы превратиться в мерзкий напиток без градуса и вкуса. Когда — ей не вспомнить, но точно в этом туре, между перелетами и пересадками, между нервами, срывами, воспоминаниями, в промежутке четкого «не поеду» и безоружного «ладно». Заколдованная квартира как в сказке и тянет и отторгает, не дает расстаться, но не пускает к себе, и вот здесь снова Диана — обновляет свой образ в стенах, где он вычерчен и отпечатан на каждом миллиметре пространства. Минуту назад она бы еще шутливо возмутилась, как пьют без нее даже глоток, а сейчас напряженно повисший в воздухе ударом треугольника в паузе стук стаканов о стол подвел черту под легкостью, подозвал птицу властным хозяином, дернул за ту цепь, о существовании которой позабыли, и закрыл клетку, оставив ждать следующего полета. Вокруг зашумело, ударило на схождении спины и шеи усталостью, подобралось к голове застывающим чугуном, и на контрасте тепла с холодом, сырости с сухостью, накрыло прошедшим днем как тяжелым одеялом, заставляя ход мыслей замедлиться и потерять улыбку. Пальцы изучают гладкость края стакана, пока глаза утопают в бликах темно-янтарного коньяка, а в левой руке неизменно сжаты четки, как путеводительная нить Ариадны, готовая в нужный момент дрогнуть и вовремя вывести из запутанного лабиринта, в котором давно темно, тихо и деревья оплетены строптивым вьюном. Из крайности в крайность, из общего смеха в тишину, с треском рвущую атмосферу кухни, от запаха гримерной до витающего в воздухе выдержанного терпкого винограда, не то армянского, не то французского — обращать на это внимание нет никакого желания. Диана наклоняет к себе стакан, отмечая тяжелое движение капель по стеклу, и катая его на месте с крепким озером внутри то в одну, то в другую сторону, напряженно ждет следующей секунды, сверля взглядом спину около плиты и не находя в себе сил сказать что-нибудь по существу. — Который час вообще в стране? — Тут часы давно без батареек, — кивает Света на стыдно-пыльный циферблат над столом, пальцами ищет кнопку на корпусе телефона, нажимает и демонстрирует печальные цифры, заодно подмечая пару оповещений: Лена и электронная почта. — Ну вот, почти полтретьего. Кажется, организму только этого не хватало — узнать, что отбой давно был, а тело почему-то все еще мечется по кухне, медленно, но беспорядочно. Убитое время на бесконечные ужимки, попытки поворошить прошлое без рисков быть уничтоженными в собственной боли и ворох мыслей приобрели отмеренный стрелками срок, и только на минуту задумавшись о количестве часов, пробежавших между ними с того самого мгновения, как взгляды пересеклись в закулисье, Диана качает головой, силясь не анализировать и не проводить параллелей между этой тишиной, приобретающей все более отчетливые очертания в пределах кухни, и часами, остановившими свой ход. — Так, — гранат со столешницы в свою руку, затем в чужую, абсолютно намеренно неосторожно, касаясь пальцами. — Вот это добро сама чисть, скажи, что нужно там, что дать. Тарелку, нож? — Да, — Арбенина кивает, крепко держа гранат, секунду размышляет о необходимом арсенале и встает, прощупывая плотную кожуру. — Лучше все-таки доску. Не хотелось бы случайно разбить посуду. Каждая пауза, прерываемая только бытовыми звуками извне, капает в потемневший Грааль терпения, и даже слепой заметит напряженные мышцы спины, оцепеневшие разом от всего и превратившие фигуру в боевой патрон, готовый выстрелить в любую минуту. Нож в руке, спрятанное в трещинах кожуры гранатовое сердце покорно ждёт своей участи, пока холодная сталь примеряется к порезу, и в следующий миг, как щедрый мазок краски издалека, на футболке из-под пиджака проступает линейная красная дробь, разделившая светлую ткань на две части. Символичность момента до судороги связок смешна и сопровождается разве что тихим, но одним простым ёмким словом, вобравшим в себя лишь часть эмоций, непозволительно сильно рвущихся наружу. Испачканные руки небрежно роняют плод на тарелку, и вытирая тыльной стороной запястья капли сока со скулы, Диана кладёт рядом нож. — Хороший гранат, ничего не скажешь. — Динка! Гранатовой кровью по футболке и брызгами на лице взрывается только-только начавшая нарывать тишина, смехом, хриплым прорывом возведенной стены, и ощущением, как будто весь мир подсовывал аллегории и метафоры, только схвати одну за хвост и будет вам беседа. Пока мир даже с тишиной боролся лучше, чем они сами, создавая одну за другой ситуации, прокалывавшие вакуум. — Господи, Динка, — под звук и запах кипящих пельменей она смеется так, что глаза слезятся, и остатки дурацкой концертной косметики скоро осядут чуть заметной черной пылью на щеках. — Вот это гранат! Гранатище, — не перестать смеяться даже когда машинально рука дернется большим пальцем с ее подбородка снять красную каплю. — Не отстираешь же потом. — Да и черт бы с ней, — держа руки перед собой почти в просящем жесте и стараясь не ронять на пол сладкие капли, она пробирается к раковине и смывает недавние следы не то просто неосторожного движения, не то настоящего убийства, правда, вопрос жертвы все ещё оставался открытым. Автоматизм просто издевательский, фарс, не меньше, потому что легким жестом втерев каплю в свою кожу чуть выше запястья, Света, даже без коньяка позабыв про тишину и границы, расправляет перед собой, опустив взгляд, белую футболку на чужом животе, и оценивающим взглядом смотрит на град пятен. Оценить бы в моменте другое, не пятна, отойти подальше, ускользнув прытким кузнечиком от опасности, но подводит совсем недавнее погружение в прошлое, пропитанные совместностью стены и внезапная скорость собственных движений. Два хлопка ладонью по ткани и шаг назад, и только после этого неловкий взгляд в глаза, ошеломляющее понимание и безмолвное междометие. Спасают пельмени. — О, всплыли. Достаю! Справляться приходится поодиночке, каждому со своими впечатлениями, в новой тишине, которая по вкусу так разительно отличается от предыдущей, как кофе от чая. Света достает тарелку, вылавливает шумовкой пельмени и доливает бульон — не много, чуть-чуть, чтобы создать эффект супа. Приходится вспомнить, как Диана ела раньше, потому что язык не поворачивается спросить, где-то внутри к горлу подбирается колотящееся сердце, и смех, все еще эхом слышный на кухне, пьянит, но заставляет пальцы похолодеть. Похожая на самурая в своей святой миссии самопознания, Диана кивает, выкручивая воду в сторону синей полоски, моет липкие пальцы, через несколько секунд уже немеющие от ледяного напора, и наклонившись к крану, умывается, несколько раз поднося набранную в ладони воду к лицу. В голове все ещё звенит смех, отражаясь эхом каждый раз, стоило только прикрыть на мгновение глаза — и вместе с искрящейся улыбкой видны глаза, и опять, опять приходится сжать эту картинку как можно сильнее и закинуть подальше, чтобы не отвлекаться на интонации, всегда одинаково парализующие своей мягкостью. Арбенина замирает над раковиной, опираясь на столешницу с опущенной вниз головой и думает всего минуту, но такую долгую, что все вокруг кажется громоздким и изменившим размеры до небес. Проще всего попросить переодеться, уехать в её одежде домой и выбросить эту окровавленную футболку прямо здесь, но мокрые руки только оправляют пиджак, застегивают на одну единственную пуговицу, и вот уже картина почти такая же, как несколько минут назад. Новым гонгом очередная тарелка на стол, а от фигуры напротив мурашки по спине сбегают волной, но мысль не успевает за ними, как рвутся в клочья опасения, а потом и наглое, жесткое и непривычное в своей резкости срывается с губ. — Арбенина! Ну кто так делает? — если бы с них рисовали график, то там между падениями и взлетами не больше миллиметра. — Пиджак сейчас еще испачкаешь. Снимай эту свою расстрелянную робу, пока твои пельмени остывают, я принесу что-нибудь. Вслед за глубоким вздохом отправляется тихое имя удалившейся с кухни, и глядя на не до конца разрезанный гранат, Диана только хмыкает, стягивая с себя пиджак. Всё это более чем взаимосвязано, тонко и неосознанно и потому пугающе — слишком много аллегорий для одного вечера, даже для нее, любительницы красивой речи, этих событий было достаточно, чтобы запастись материалом для своих песен на несколько вселенных, в которых все равно, как ни крути, будет прослеживаться та единственно искренняя грань, та самая связующая нить, не дающая покоя ни одной из них. Кто помнит о коньяке? Света, заходя в комнату. Вспоминает, потому что хочется выпить просто для того, чтобы унять свою же карусель эмоций, которые рвутся наружу голодными псами, бросаются на чужую шею скучавшими детьми. Конечно, внешне получается почти плавно, логично и обоснованно, но внутренне такие перегрузки, что скоро лопнет голова. В почти пустом шкафу старые вещи, покопайся и найдешь для Дианы ее же забытую футболку или майку, наверняка, ведь шкаф не разбирался с последнего столкновения за недостатком сил, но искать не хочется, как и признавать, что где-то там она — эта футболка или майка — есть. Проще достать первую попавшуюся свою, и вернуться на кухню, сдержав желание уткнуться лбом в холод двери и вспомнить заветы своей любимой дыхательной гимнастики. До возвращения Сургановой в одно мгновение принято решение всё-таки разобраться с незаконченным фруктом, к тому же, и без того пострадавшую футболку беречь уже нет смысла. Снова стекающий по рукам сок, тихое недовольное кряхтение, и вместе с лязгнувшим ножом на тарелке покорно раскладываются две багровых половины в переплетении белых нитей. Замкнутый круг из перемещения от стола к раковине и обратно, на около домашнем инстинкте убрать ненужное и оставить только подготовленные тарелки с едой и готовые стаканы с обжигающе-прохладным коньяком. — Садись уже, — из рук в руки футболка, переодеваться — быстро, не позволяя ни одной секунде стать паузой, и когда сверху чужой ткани оказывается свой пиджак, не отметить очередной иронии невозможно. — Спасибо. — Не за что, — Света плюхается на стул напротив, иначе не назовешь, потому что суетное движение наперегонки с тишиной под гранатными выстрелами выматывает, особенно когда стрелка часов, если бы те работали, упорно двигалась бы к отметке недосыпа. — Ешь давай, а то остынет. Если бы все было складно, была бы не жизнь, а сказка, и если бы за каждым своим движением можно было бы проследить, мотая вперед и назад как на кассете события, не было бы ошибок и глупых, странных несоответствий, на пару с аллегориями и шпильками от судьбы. Но реальность куда интереснее, и Света сказав одно, делает другое — берет долгожданный стакан и поднимает вверх, касаясь звоном стекла другого такого же стакана. Выпить хочется, и хочется почти обреченно чуть ли не напиться, чтобы сорвать все предохранители, а с ними и следующий концерт тура, но повторять ту давнюю историю не хочется, впрочем как и бороться с неминуемым похмельем с утра, а еще с последствиями того, что пьяное сознание сможет выдать сидящей напротив. А сможет ли? Вряд ли, на такое смелости хватит только от чистого сердца, а не от алкоголя в крови. — За что пьем? По столу взглядом быстро в поисках закуски, мандарины не чищены, печенье слишком сладкое, и гранат лежит разделенным на две половины сердцем с кровью на белой тарелке. Света лезет пальцами в сердце, ковыряет зерна, достает пару, обрекая пальцы на красный след и капли сока, а сама удивляется, как этот фрукт играет с ними. — За… — рука замирает в воздухе, и за непристойно растянувшиеся секунды, вариантов рождается слишком много. За день, за бесконечную ночь, новый альбом, старые воспоминания, за лопнувший от натиска ножа гранат, за смех в магазине, за снег на ресницах, за всё, что только может быть дорого, за само существование слов, в составе которых есть не своё, но родное имя. Скулы сводит ледяной истиной, желудок скручивает в тугой жгут и черт знает, то ли от выпитого практически натощак, то ли от разговора, зародившегося в ту секунду, когда любые декорации и возможности скрыться кончились вместе с вернувшейся Светой с футболкой, но тем не менее, молчать и дальше — только тешить в себе птиц, охотно расклюющих сердце так же метко, как пальцы, вбирающие в ладонь гранатовые зерна. — За то, что есть.