Я тебя не дам в обиду

улыбнись своей плоти как тёплой уютной клетке

— Вот же кобель! — рука Обито сжимается в кулак, он едва дрожит от злости, — даже не попробовал? Да пошел к черту, Рин, он и сантиметра твоего не стоит. Когда Нохара рассказала ему историю с клубничными вафлями, произошедшую накануне, друзья уже давно успели поужинать в забегаловке за углом и медленно, скрестив ладони в крепком замке, гуляли по аллее опустошенного парка. Солнце скрылось за горизонт, оставляя после себя багровые полосы слез, обжигающие пелену бледного заката. В душных сумерках звенели голоса торопливых прохожих, невольно поднимавших воротники замшевых пальто — холодное пасмурное лето. — Раз не хочет по-хорошему, то будет по-плохому.- Взгляд девушки ожил после слов Обито, она скромно встрепенулась, расправив слегка опущенные плечи. — Что ты задумал, Учиха? Грязные полуразбитые тротуары похоронены под трупами темно-оливковых опавших листьев, неловко загребая охапку зелени вперемешку с бездыханной серой землей, Обито подбрасывает ее в воздух. Их траектория полета напоминает неудачно построенный бумажный самолетик: сделав большой круг, они бумерангом возвращаются в его лицо, запах сырости и тоски бьет ключом в ноздри неуёмного мальчишки. Он смеется, она тоже. На город ровно темнеющей завесой опускается туман, окрашивая улицы в тревожный болотный цвет, от него веет пустотой и тревогой. Обито притягивает Рин к правому плечу, подальше от жестокого сумрачного мира. Тепло хрупких запястий обвивает виноградной лозой мужские ключицы — маленькая ладонь крепко впивается в черное хлопковое худи, на котором — следы кофейной гущи и терпкий парфюм. Девушка преданно смотрит своими карими глазами на друга и улыбается. Холодное пасмурное лето с горько-сладким вкусом «чужой» любви. — Увидишь. * * * Рин без стука вошла в мастерскую Какаши. Прохлада на ее бледных скулах оседает меланхоличной пеленой, заставляя съежиться всему, что внутри. Разбитые стеклянные окна открыты настежь, но оттуда едва проникает свет, холодно. Безжизненные портреты висят на обсыпанных стенах, на них-незнакомые люди смотрят с презрением, заглядывая в самые тайные уголки человеческой души. За мольбертом все тот же силуэт, безразличный и серьезный. — Я уже собирался уходить, Рин, — отложив в сторону неудавшийся эскиз на сером холсте, говорит Хатаке, — Ты припозднилась сегодня, без тебя я не смог нормально поработать. — Прости, Какаши. Парень кивает, после чего начинает быстро собираться. На столе — остывший горький кофе, капли от которого горошком рассыпались на молочной скатерти. Сделав пару глотков, художник опустошает кружку до дна и, перекидывая старую кожаную сумку через плечо, движется к выходу. Резким движением руки надавливает на ручку, но та не поддается. Еще раз. Тщетно. Дверь сломалась. После нескольких попыток выломать ее, Какаши сдается, тяжело вздыхая. — Кажется, мы тут застряли. Б.л.я.т.ь, — из его уст вырывается колкое слово, и он в ту же секунду морщится, — прости, я так устал, еще эта дверь. Не выбраться… теперь нам остается ждать, пока нас кто-нибудь не потеряет. Какаши зажигает сигарету, впереди очередная бессонная ночь. Его покрасневшие от усталости глаза смотрят в пустоту разбитых окон, пока Рин заваривает ему сладкий какао с корицей. Художник тяжело дышит, огромными глотками захватывая воздушные потоки, после чего закуривает. Медленно тлеющая сигарета падает на запястье Хатаке, оставляя глубокий ожог, но ему не больно. Почему Какаши стал таким? Он был обычным ребенком, жаждущим любви и внимания, но, как часто это бывает со всеми нами, он их не получал. Образ матери был сплошным забвением для одинокого мальчишки, а отец, вечно пропадавший на работе, виделся с малышом не больше тридцати минут в день. Так и прошло детство седовласого юноши, в котором единственным человеком, с которым он мог поговорить — было отражение в кривом зеркале. Он никогда не испытывал потребностей в общении. Будучи еще учеником начальных классов, Хатаке не желал присоединяться ни к одной группе, ни к одному кружку. Так сложилось, что вследствие случайных обстоятельств, берущих свои истоки с самого раннего детства, ему стали чужды людские чувства и желания, Какаши не понимал и не различал их, инертность и одиночество стали фундаментом его личности, каркас который состоял из доведения всех дел до конца и удовлетворения только своих прихотей, поэтому. Если что-то шло не по плану, буря негативных эмоций охватывала юношу, вызывая в нем неконтролируемый приступ меланхолии. — Вот твой любимый теплый какао, выпей, отдохни, ты, должно быть, много трудился сегодня. Какаши вновь стоял один, смотря в окно на едва показавшийся месяц. Влага подступала к его глазам, но слова Рин заставили проглотить подпирающую грусть. Он изнурительно посмотрел на нее. Его душа, погрязшая в угольной пыли, нуждалась в тепле и заботе. Рин поманила парня к себе, на мягкий просевший диван, ласково постукивая по коленям и предлагая их как альтернативу подушке. В такие моменты полной душевной потерянности границы между «можно» и «нельзя» для Какаши стирались, он склонил свою тяжелую голову, удобно разместившись на старой софе. Сердце Рин то замирает, то колотиться с бешеной силой. Холодные руки художника держат девушку за запястье, он шепчет ей двигаться дальше, слабо улыбаясь. Мрак ночи окутывает комнату, забирая с собой все краски с палитры художника, оставляя лишь темные кофейные оттенки. Девушка со всей силы зажмуривает глаза в попытке проснуться, но это не сон. По спине тревожным холодком ползут мурашки, сковывая все тело Нохара. — Какаши, можно задать тебе вопрос? Ее голос был глухим и дрожащим, как у тех, кто уже ничего не ждет, потому что ждать и надеяться было напрасно. * * * Учиха стоит, освещаемый приглушенным светом уличного фонаря, запрокинув голову вверх, он больше не в силах сдерживать непослушные соленые дорожки, прозрачными бусинками стекающими по его холодным щекам. — Надеюсь, эта чертова палка, подпирающая дверь, не сломается. Небо посерело после сказанных слов. Оно плакало вместе с Обито. Душа безнадежно надеется на свершение гениального плана, но сердце проклинает его и мучительно скулит. -