Семь писем молчуну

«Hola! Я побывал в Испании, и это приветствие на их языке. Мне понравилось, что бывает очень редко, сам знаешь. Ты говорил, что знание языков – это прекрасно. Однако в студенческие будни мы только знали, как по-английски будет «доброе утро» и «завтрак». Из всех доступных нам для изучения языков многие хорошо выучили лишь один – мертвецки пьяный. Понимали друг друга с полуслова, наверное поэтому всегда добирались до общаги в каком угодно состоянии в том случае, если пили вне её территории. Тебе всегда нравился испанский, и ты, считавший его изъяснением любви (а не французский, что более распространённый, но ты никогда не следовал общим правилам), порой даже хвастался мне знаниями нескольких фраз. Я не знал тогда и только сейчас понял, что в самом начале это был твой странный вид флирта. Испанский для тебя особенный –> ты говорил на нем только со мной –> следовательно я тебе нравлюсь. Логика, конечно, замечательная. Я её, правда, понял спустя несколько лет. Мне нравились твои губы, так старательно выговаривающие слова, складывающие их в предложения. Когда ты говорил, пусть даже на корейском, я не мог оторваться, отдавая всё внимание тебе одному. Глядел как умалишенный на только что открытое восьмое чудо света, и что-то во мне загоралось. Хосок часто шутил: — Когда в общаге в очередной раз будет коротать проводку, мы в темноте не останемся, у нашего Тэ глаза сами как лампочки. Тебе хотелось, чтобы мы вдвоём выучили какой-нибудь язык. И чтобы он стал «нашим». Известный случай, когда люди присваивают себе то, что изначально не может принадлежать только им. Я почему вспомнил-то об этом. Из-за нашего первого поцелуя. Ну, тот самый, когда я больше не мог сдерживаться и поцеловал тебя прямо на лестнице универа во время твоих очередных рассуждений о чём-то вечном, наконец переступив эту нервирующую меня грань «хороших друзей». Оставаться в заблуждении всегда было невыносимо для меня. Действуй или беги – моё кредо. Ты часто так делал: шёл сам по себе, оставляя всех далеко позади, и разговаривая с собой, если не видел в ком-то собеседника. Мне же оставалось только слушать. Замедляться и слушать кого-то оказалось необычном опытом для меня. Ты научил меня сбавлять шаг. Твой голос как мёд, Чонгук-и, тебе нужно было идти в профессора. Тебя всегда было приятно слушать. Может, потому что я болел (и болею до сих пор) нашей любовью. Может, дело было в тебе. Надо сказать, что с первым нашим поцелуем я перестарался. Набросился на тебя и от адреналина, желания, собственного стыда (мы все всегда всего стыдимся, мол, вдруг будем неправильно поняты или выставлены посмешищем, и очень многое упускаем) прикусил тебе губу. Однако твою реакцию нельзя было даже предугадать. Ты положил мне руку на шею и чмокнул в губы, будто совсем не почувствовал боли от моего странного поцелуя. И сказал: — Ну, наконец-то! Я от счастья ушам не поверил. Как меня только ноги выдержали. Идиллию, конечно, нашлось кому прервать. Проходившая преподавательница поцокала языком и сказала: «Молодые люди, подобными вещами на виду у всех заниматься омерзительно». Старая карга. Целовать тебя было приятно и волнительно, сладко. Мне всегда не хватало, если честно. Так что она может идти в задницу со своим неудовлетворением, а нам было совсем не омерзительно. После, когда люди спрашивали, как у нас всё завертелось-закрутилось, ты отвечал: — Он набросился на меня как пещерный человек! А я, смеясь и крепче сжимая тебя в объятиях, поддакивал: — Стукнул его дубинкой и утащил в свою обитель рожать детей, варить борщи. Мы редко кому рассказывали свою историю всерьёз. Она принадлежала и принадлежит только нам, а всем остальным доставались байки, шуточки, всякие глупости. Мне нравилась эта вуаль тайны, наброшенная на наши отношения. Нет, не было никакого стеснения перед публикой в том, что касалось поцелуев, объятий. Но я по сей день уверен, что наше взаимодействие лучше всего раскрывалось наедине. Нам друг с другом не было страшно. Мы не имели каких-либо предрассудков, знали большинство своих и чужих сторон и, что важнее, безоговорочно их принимали. Главное не видеть в своём партнёре розового пони, тогда очки будут биться не так больно. Я навсегда запомнил лето, что мы провели после первого совместного окончания курсов. Ты стал третьекурсником, я – четверокурсником. И после успешной сдачи сессии (удивительно, что я закончил без долгов, многие списывали это на твоё влияние, с чем я полностью согласен) махнули к твоей маме на дачу. Море нам было не по карману, зато небольшой участок и домик, где скрипят половицы, подошли идеально. Речка в несколько километрах, до которой можно добраться велосипедом, грядки со свежей клубникой и жара похлеще Африки. Красота же! Я побывал во многих странах и городах, у моря, в горах, но тот наш отдых был и остаётся непревзойденным. Ты, конечно, посмеёшься над этим, назовёшь врунишкой и уверенно закончишь, что деревня не может быть лучше какой-нибудь Ибицы или отдыха в Дубай. Но для меня так и есть, клянусь. Помню, как мы с тобой совершали миссию «Убийство вредителей», чувствуя себя настоящими карателями. Собирали жуков, страшных таких и больших, с листьев растений в банки и заливали их водой. А они там дохли. Вот таким должно быть массовое убийство, а не та чертовщина, что творят нынешние политики. Твоя мама пекла изумительное печенье с малиновым вареньем, называя нас спасителями, которые уберегли её сад от страшной напасти. Мы пили чай с простыми шоколадными конфетами, приторно тающими на языке, и шли на речку купаться. В жизни не был так счастлив, как тогда. Почему же молчал об этом? Ведь ты был так близко. Нужно было говорить, и это ещё одно сожаление в моей копилке. Я помню наш первый секс. Это было странно. Едва ты только предстал в этих до одури узких шортах и без футболки, готовясь загорать, мой товарищ встал по струнке смирно. Спасибо и на том, что у берега, в тени множества ив, мы друг друга касались только руками, доведя до оргазма. Даже думать не хочу о том, что тебя, такого невероятно красивого на моих бёдрах, голого и ничуть не стесняющегося, могли увидеть прохожие деревенские. Я – «ревнивый дурачина», вечно убежденный в том, что все твои родинки на спине, животе и левой ягодице лишь мои. Мы дотерпели до дома, а там ушли в маленький флигель. Ты, как оказалось, очень громкая сирена. Я сгорал от возбуждения, от касаний тебя, от твоего вида. Словно снова стал мальчишкой в пубертате, вот как ты на меня действовал. Мне нравилось, как сидевший верхом ты прижимался ко мне, насаживаясь глубже, хрипел от удовольствия, мазал губами по моей шее. Пот катился градом от жары и духоты. Я вплетал пальцы в твои волосы и тихо стонал, боясь быть услышанным твоей матерью. Каждый раз когда ты засыпал, я водил пальцами по твоей коже, которая была загорелой во всех местах кроме тех, где её прикрывали шорты. Забавный контраст молока и шоколада. А когда ты просыпался и смотрел на меня своими хитрыми блестящими глазами, я не просто чувствовал, я знал, что являюсь самым счастливым человеком. Теперь испанский для меня как родной корейский. Свободно говорю, но особенным для каких-нибудь новых «нас» он вряд-ли ещё станет. И о глазах моих как о лампочках больше никто не говорит. Это только у Хосока такая идиотская фантазия была.

До победного,

Тэхён»