Семь писем молчуну

«Снова я, Знаешь, за свои годы мне удалось повидать множество красивых мест. Я стал путешествовать, как и мечтал. Но ни одна поездка не обходится без возвращения куда-то. Как-то раз ты произнёс эту фразу, засевшую в моей голове как пластинка для проигрывателя. Я теперь часто её вспоминаю. Ты, глядя в потолок и видя там звёзды вместо треснутой местами штукатурки, пробормотал: — Я убежден, что иногда любить - это отпустить любимого. Сделать это правильно. Без ссор и обид. И я думаю, именно поэтому большинство путешественников рано или поздно возвращаются в исходную точку. Ведь когда-то им дали уйти правильно. Это был первый и единственный раз, когда мы попробовали лёгкую дурь. В универе это было чем-то обыденным, среди наших – проверкой на вшивость. Идиотизм какой-то, если честно, но это я так думаю сейчас. В юные годы респект друзей и даже каких-то незнакомцев важнее, чем здоровье. Тупость, ей Богу. Интересно, что ты произнёс эти слова ни с того ни с сего. Никто не вёл беседу о любви, мы сидели вдвоём на диване в шуме разгоравшейся вечеринки и ловили отходняк. Вокруг нас было полно тел, ты цеплялся за мою руку и всё пытался ткнуться носом в мой нос. Больше никакой херни мы не пробовали. Уже после нашего разрыва я пришёл к мысли, что сигареты, алкоголь и наркотики – это заменители. Мы заменяем ими людей или чувства. Наркоман чувствует невообразимый кайф, который не сумел найти в реальной жизни. Алкоголик заливает в рот вторую бутылку, потому что глушит свои мысли и неудачи. Курящему проще выйти на улицу и покурить, а не разобраться в своих эмоциях и найти им здоровый выход. Но все зависимости рано или поздно приводят лишь к отвратным последствиям. Подросткам часто рассказывают о вреде, но почему-то не о том, как понимать свои чувства, уметь их выражать, заботиться о себе. Мы с тобой поняли важность сами по мере взросления, потому со временем завязали со всеми нездоровыми привычками. Почти. Враньё – ведь тоже плохая привычка, верно? Чтобы избавиться от ломки и желания такого рода «веселья», нужно было найти альтернативу. Мы стали смотреть фильмы, выращивать кактусы на подоконниках. Уход за ними был твоей обязанностью. Я к ним даже не притрагивался, потому что они после меня всегда умирали храброй смертью от избытка воды. Ты больше читал художественную литературу. Мне же в силу профессии подошло рисование. От кривых «палка-палка-огуречик-вот-и-вышел-человечек» до чего-то действительно красивого. Каждый раз, когда рука тянулась к пачке дешёвых сигарет (я ими, если честно, не сильно-то употреблял, только во времена сессий, но всё же), вместо затяжек делал зарисовки. Больше всего нравилось рисовать совушек. В шапках с помпонами и шарфах, на ветках, в шляпках выпускников. Самые разные вариации. Эти миленькие птички напоминали тебя утреннего, помятого, со следами подушки на правой щеке. Ты спал исключительно на правом боку, я же всю ночь ворочался и так и сяк. Кстати, ты знал, что самая распространённая поза сна среди парочек – это «ложечки»? Когда один возлюбленный обнимает другого со спины, прижимаясь. Тебе, помню, всегда было жарко. Мне – холодно. Но компромисс всё равно всегда находился. В нашу первую ночь в квартире мы едва могли уснуть. Как же, такое событие! Своё жильё, дом. О нём я уже писал, да ты и сам всё понимаешь. Больше всего я ценил в нас именно это. Мы понимали друг друга, а если и были не согласны, то перед остальными всегда оставались единым фронтом, командой, что глотку за своего перегрызет. Ссоры – не шоу на показ, их чужим не следует показывать, иначе злые языки найдутся. Они на всякую брешь в броне найдутся. В моей броне теперь тоже парочка имеется. Клянусь, что почувствовал, как внутри меня хрустят кости, когда я в первый раз вернулся в родной город после нашего разрыва. Уж не знаю, была ли у меня цель довести себя до реального самоубийства после встречи с Мином (нежеланной с моей стороны и устроенной тобой), потому что иных последствий быть просто не могло. Ещё и на ту самую дачу к твоей матери наведался. Весь город был наполнен воспоминаниями о тебе, а я ещё и в самое пекло попал, бродил среди разрушенного будушего и смотрел на всё бешеными глазами. Как глупый герой книжки, который из не прописанной неумелым автором мотивации бросается в самую гущу и рискует жизнью ради девушки, цели или желания. Говорю же, будто самого себя до ручки довести хотел. Это произошло спустя три года с того момента, как мы с тобой виделись в последний раз. Калитка, которую я запомнил ярко-красной, потускнела цветом, потрескалась краска. Буквы с адресом выцвели настолько, что не помни я их наизусть как грешник молитву, то никогда бы не нашёл. Твоя мать тоже как будто потускнела. Она, впрочем, и раньше носила на себе отпечаток тяжёлой жизни, родительства, одиночества, трех работ одновременно. Но в ту встречу я её практически не узнал. Странно, что даже после нашего разрыва она встретила меня, как мать встречает сына с войны. Её объятия напомнили тебя, и стало больнее. Хотя казалось, что больше некуда. Вся картинка как будто снизила яркость до нуля и, кажется, спустилась ещё ниже. Как ещё можно охарактеризовать такую неприглядную отталкивающую обстановку? Будто кто-то ушёл и забрал с собой все краски этого места. Мы были здесь дышащим летом, а я вернулся умирающей осенью. Меня провели в кухню, вежливо предложили чай. Конфеты были столь же приторно сладкими. Тебя рядом не было. Но об этом не говорили. Люди очень часто в таких ситуациях избегают темы об отсутствующем человеке, говоря о должности, квартирах, погоде и прочей чуши. Когда все приличия были соблюдены, мне разрешили пройти в твою комнату, где ты провел эти злосчастные два года без меня. Вот тогда во мне что-то хрустнуло. Надломилось и тут же раскрошилось без возможности на восстановление. На первый взгляд обыкновенная комната подростка на чердаке. В углу стояли кровать и тумбочка, прямо над ними – люк-окно. Расстелен мягкий ковёр, чтобы ноги не мёрзли. Шкаф, плакаты на левой стене, барахло в углу. Будто хозяин недавно ушёл и вот-вот вернётся. Моим вниманием завладел стол и маркерная доска над ним. Клянусь, мои ноги тогда подкосились. Вся доска была во мне. В моих первых громких начинаниях, которые, оказывается, мелькали в газетах нашего города. Мои фотографии, моё первое и на тот момент единственное интервью в небольшой журнал для дизайна. На столе слева стояли диски и проигрыватель. Подойдя ближе, я прочел название. The Beatles. Справа стоял открытый декоративный сундучок средних размеров. В нём я нашёл наши фотографии с тусовок, в вузе и парке, где-то в столовой и прямо в постели. Мои первые корявые чертежи. Разорванную зелёную фенечку. Нахохлившуюся нарисованную совушку, бережно хранимую на самом дне. Твоя мать, оказывается, не решилась меня оставить. Может, видя мои глаза, не хотела, чтобы я тут грохнулся. — Он всё это время кропотливо собирал новости о тебе, читал, слушал. Очень тщательно, внимательно. Два года не оторвать от интернета было. Ну, пока он мог. А дальше ты и сам знаешь... — она отвернулась, всхлипнула и, будто стесняясь себя, прикрыла рот рукой. Это я только потом понял, что ей было отчего-то стыдно передо мной. И одновременно с тем твоя мать меня жалела. Тогда же я не смог более выносить её взгляд. Меня вынесло на улицу (два пролёта лестницы за секунду – как оно, ха?), где ноги больше не держали. Я рухнул коленями прямо в грязь, чувствуя, что дышу отнюдь не воздухом. Глаза слезились, рот искривился в мучительном немом крике. Я буквально дышал своей болью, и из меня выходила вся грязь, вся ненависть и злость. Словно войдя сюда, я убедился, что ты соврал мне в глаза. Что ты любил и любишь меня, а остальное – чушь, в которую я, дурак, слепо поверил. Мне захотелось тебе позвонить. Презрение даже к твоему имени, боль, едкие комментарии – всё ушло, осталось только желание услышать твой голос. Я больше всего боюсь тебя забыть, Гук. Но никто не мог дать мне твой номер. Ни Мин, ни твоя мать, ни кто-либо другой. И мне захотелось кричать. Не хочу вспоминать, что было дальше. Это слишком больно обжигающе. Не могу выразить словами. Ты поймёшь. Всегда понимал. Больше всего мне запомнилось то, как на светло-коричневом шкафу среди множества разных городов, водоёмов, стран, музеев красным маркером в самой середине большие буквы кричали: «Средиземное море». Я пишу тебе данное письмо оттуда. Знаешь, планируя маршрут, я надеялся, что встречу тебя. За углом, на пляже, в кафе или просто на улице. Казалось, я повторяю твой же путь и вскоре наступлю тебе, сбежавшему ото всех, на пятки. Я хочу увидеть тебя снова. Как долго мы можем питаться своими иллюзиями, Чонгук-и? Напиши, уверен, у тебя есть какой-нибудь философский ответ.

До победного,

Тэхён»