Нашла меня

      Всё началось в тот самый год и тот самый месяц, когда вещи вокруг меня начали терять смысл. Всё то, во что я верила до этого, рассыпалось в чёрный песок, пачкая темнотой пальцы, оставляя разводы-дорожки на щеках. Вера в мир, вера в людей, вера в саму себя — всё это исчезало, стоило наступить утру. Мысли пожирали меня, пережевывали и проглатывали, роняя на дно своих бурлящих кислотой и разъедающих душу желудков. Всё, что меня держало, всё, за что я так отчаянно цеплялась — это была лишь надежда, что когда-нибудь станет легче.       Я окончила школу без единого признания в симпатии, без единого медленного танца или поцелуя. Я поступила в университет с твердым решением, что буду бороться за возможность сбежать куда-нибудь далеко, туда, где, возможно, живёт тот, кто сможет меня понять.       Меня ломали: ломали с самого рождения и до семнадцати лет, пока я не уехала учиться в другой город, но и там мне не было покоя. Меня продолжали ломать на расстоянии: втаптывать мою самооценку в землю, убеждать в том, что я не достойна ничего на свете, что я никто, что в мире появилась зря, и что они жалеют о моём рождении. Я выслушивала это долго. Я верила. И с каждым ударом, — метафорическим или очень даже реальным, — я говорила себе «да». Я думала: «Да, именно это я и заслуживаю». Ведь моё существование считалось никчёмным, сама я — лишь оболочкой человека, а все мотыльки, слетевшиеся на мой свет, обжигаясь, стремились заставить лампочку взорваться, когда сама эта лампочка и без того гудела от напряжения уже несколько лет, готовая лопнуть, если её ещё хоть раз заставят загореться…       Но всё изменилось. Изменилось, когда ты вошла в мою жизнь, совершенно случайно наткнувшись на почему-то знакомые мысли об одиночестве, ненависти к себе, и… другие. Другие, очень опасные, злые, глубокие мысли, засевшие в моей прогнившей от жестокого обращения сердцевины. Ты стряхнула пыль с лампочки. Ты нежно закрутила её, поставив на место. Лампочка перестала гудеть. Казалось, с первой же ноткой твоего голоса — она засветилась ярче. И ты улыбнулась этому огоньку, совсем не щурясь, и твои глаза, сверкнув внутренним янтарём, улыбались тоже. Что значило: твоя улыбка была искренней.       Сначала я испугалась. Мне было страшно показывать себя полностью: все свои страхи, переживания и тьму, скопившуюся за многие годы в сердце, но ты лишь улыбалась. Ты смотрела на меня с лаской во взгляде, говорила — с ней же в голосе, и я доверила тебе всю себя. Всю до единой капли непроглядно чёрную после песка воду мыслей и чувств. Чёрные капли стекали по твоим рукам, и я с ужасом наблюдала, какие следы остаются на твоей белоснежной коже. Я плакала. Плакала, плакала, так долго плакала, с сожалением целуя твои ладони, но ты… ты только улыбалась. Ты пропустила воду через руки, собрала весь упавший в это озеро из слёз песок, выкинула его подальше.       Ты очищала воду руками до тех пор, пока по локти не оказалась в моей темноте, а вода начала светлеть. Я снова испугалась тогда: а вдруг от локтей эта тьма доберётся до твоего доброго сердца? До твоего яркого пламени, до твоих мечт, до нашей любви. Но ты пустила туда тьму, не думая ни о чём, и приняла. И тогда я увидела кое-что: это был вовсе не чёрный… Ты склонила голову набок и вновь улыбнулась мне: «Это синий, любовь моя. Синий», — и тогда я расплакалась от счастья. Синий — мой любимый цвет.