После смерти

Он то просыпался, то проваливался в липкий тяжелый сон. Стены давили, стекали вниз черной, липкой жижей, в которой он мог застрять, как муха в смоле. Тогда он тоже присоединится к ним: вопящим, одичавшим, потерянным. Он ведь уже один из них, и только оттягивает неизбежное. Цзинъянь вскидывался, открывал глаза, и вновь видел перед собой лишь каменные своды. Их и предстояло созерцать всегда, до конца времен, хотя он еще не привык к этой мысли и время не убило в нем неясную надежду. Сдаваться - последнее, что следует делать, это было привычкой, въевшейся в кости, привычкой, которую подарил ему Линь Шу своим воскрешением. Привычка, которая истерзала его внутренности за много лет ожидания встречи и привела в итоге сюда. Под рёбрами вновь проснулась едкая боль, перед глазами всплыло тонкое, нежное лицо Мэй Чансу, такое отстраненное и холодное. Советник Су, вот кем он был, карающей тенью, которая выскользнула из небытия, всколыхнула столицу и вновь канула во тьму, из которой явилась. Цзинъянь впервые за почти полную Луну позволил себе о нём подумать не в связке с Линь Чэнем, не как о предлоге их вынужденного совместного сосуществования, а просто так. Он помнил день, когда впервые увидел этого человека. Тогда ему бы и в голову не пришло сравнить его с Линь Шу, настолько противоположными они казались. Но именно что казались. Лёжа в пещере на холодной каменной скамье, Цзинъянь мысленно скользил от одной сцены, оставившей зарубки на его сердце, к другой, словно наблюдая за собой со стороны, вспоминал, как незаметно для себя тогдашнего влюбился в Мэй Чансу, хотя после гибели Линь Шу это казалось попросту невозможным. Но его сердце расцвело вновь, робко, неуверенно, болезненно. Вот только взамен чистому лотосу его чувств к Линь Шу из блеклого ростка взошла ядовитая паучья лилия и сгубила его. Цзинъянь считал это достаточным наказанием за предательство своей любви к Линь Шу, своей преданности его памяти, слепоте и глупости, что в итоге разбили его в щепки об острые камни. Потому что Мэй Чансу его не любил. Вернее, он любил не его, и теперь, лёжа в тишине каменных сводов, Цзинъянь подумал, что это было правильно. Подумал в первый раз без боли и удушающей ревности, своей рациональной стороной, которая прежде помогала ему быть императором, о том, что раз он сам влюбился в Мэй Чансу, не зная тогда ещё, кто он на самом деле, что мешало Линь Шу точно так же полюбить другого. Это было честно, ведь они прожили порознь целую жизнь, почти столько же, сколько вместе, и эта жизнь со своими испытаниями, потерями, решениями и встречами была куда полнее их беззаботного детства во дворце. Круг общения молодого аристократа узок, и друзей они выбирали из тех, кто всегда был рядом, и дружили во многом потому, что других не знали, и из всех зол выбирали меньшее. Цзинъянь никогда не ставил под сомнение искренность и глубину своих чувств к Линь Шу, однако даже в детстве нет-нет, а ловил себя на мысли, глядя на своего блестящего друга, что ему бы, наверное, было интереснее с кем-то другим, с кем-то более подходящим. Вроде старшего брата Ци, будь они одних лет. Вроде Линь Чэня. Какие бы противоречивые чувства ни вызывал у Цзинъяня этот человек, невозможно было не разглядеть его достоинств. Ах, как, наверное, скучно и тоскливо советнику Су было наставлять в дворцовых премудростях такого, как Цзинъянь, когда память его хранила другого, того, с кем можно было свободно говорить обо всём на свете, кто понимал течение мысли даже без слов, кто ведал о вещах, о которых сам Цзинъянь и представления не имел. А он-то… Точно обезьяна из притчи, что возжелала поймать Луну. Жемчужина, которую он привёз когда-то Линь Шу, тоже была на неё похожа. Жемчужина, которую тот отверг, красноречиво затолкав Цзинъяню в глотку его чувства. Вот тебе, обезьяна, твоя луна! Любуйся! Только такой ты и достоин! Каждый поход в храм для совершения обрядов поминовения, резал его наживую, рвал в клочья. Один вид оставленной под табличкой жемчужины причинял неимоверную боль, которую Цзинъянь никому, будучи императором, даже выказать и выплакать не мог. Долго ли возможно рыдать в колени матери, не растеряв остатков собственного достоинства? Оно же сковывало его в обществе Нихуан, единственной, кто хотя бы приблизительно мог его понять. Цзинъянь знал, что она тоже получила прощальное письмо, но в её сердце тогда уже жил другой, и она никогда не любила Линь Шу так, как любил его Цзинъянь. Ждать жениха ей велело благородство, тогда как мир Цзинъяня обрушился ему на голову, сделался серым и унылым без огня, который дарил ему Линь Шу. Даже появление Мэй Чансу не заставило сиять краски ярче, лишь сделало существование немного терпимее. Если бы он проявил смекалку и догадался, кто скрывается под маской хитроумного стратега, как это сделала Нихуан, принял бы тогда Линь Шу его дар, согласился бы пусть не провести остаток дней вместе, то хотя бы не вымарывать его безжалостно из своей жизни? Интересно, а знала ли Нихуан, что Линь Шу спасся? Знала ли матушка? Может все вокруг, как всегда, всё знали и молчали, чтобы оградить Цзинъяня от человека, который больше ничего не мог ему дать? Скорее наоборот: они спасали Линь Шу от навязчивого внимания императора, зная его одержимость старыми чувствами. Цзинъянь изо всех сил старался их не выказывать, не желал и не мог себе позволить быть жалким в их глазах и в глазах своих подданных. Он и жемчужину в храме оставил отчасти затем, чтобы никто не подумал, что она значит для него на самом деле. Символ ушедшей дружбы, красивое подношение. Лицезрея императора в храме, никому не должно было прийти в голову, что тот всякий раз точно лезвие глотает при одном взгляде на круглые, мягко поблескивающие в свете поминальных огней бока невиданного сокровища. Драгоценности, ставшей его проклятьем, превратившей его в итоге в обезьяну на самом деле, в чудовище, которому не место среди людей. Правильно Линь Чэнь все рассчитал, позаботился о том, чтобы Цзинъянь не нарушил больше покоя Линь Шу или Мэй Чансу, как ему угодно было теперь зваться. Потому что Цзинъянь знал: как бы далеко он ни ушёл от этих двоих, какие бы обещания ни давал сам себе, тоска в итоге все равно привела бы его если не на порог усадьбы, то хотя бы в окрестности, и он стал бы шататься по округе голодным духом, лишь бы одним глазком посмотреть на то, как живёт Мэй Чансу. Что ж, Линь Чэнь избавил его от этого унижения, а себя и своего возлюбленного - от случайных ненужных встреч. Оставалось лишь надеяться, что Цзинъянь пребудет в сердце Линь Шу приятным, полузабытым воспоминанием юности, а не дураком, которого тот посадил на трон, потому что не из кого было выбирать. И императора себе назначил, как в детстве друга. Цзинъянь усмехнулся. Внутри у него разлилась едкая, сосущая пустота, которую нечем было заполнить. Эта пустота пожирала его изнутри. Голод, который нчем не утолить, кроме чужих душ, раз своей не стало. Цзинъянь закрыл глаза и позволил себе ещё немного полежать в тишине, а когда очнулся - понял, что в комнате уже не один. Он приподнялся на локтях и увидел в темноте силуэт с тяжёлыми бычьим рогами. Вэйцзы Чжао. Сердце мигом сжала тревога. - Что?.. - он закашлялся и повторил: - Что случилось? Почему-то Цзинъяню казалось, что глава ордена не явится к нему без причины. Зачем? К чему? Ведь он теперь - всего лишь одна из теней, которых и так в достатке в этом каменном мешке. "Вот ведь ирония: избежал холодной камеры при жизни, чтобы оказаться в ней заточенным после смерти". - Ничего, - ответил Вэйцзы Чжао своим зычным низким голосом армейского десятника. - Просто хотел посмотреть, как ты здесь устроился. Прости, что разбудил. - Я не спал, - Цзинъянь сел и спустил ноги на пол. Что-то в облике главы тысячи обречённых душ все-таки не давало ему покоя, у этого визита явно была какая-то цель, которую Вэйцзы Чжао пока не решался озвучивать. Возможно, дело было в напряжённой линии его плеч, или в том, как он стоял на пороге. Цзинъянь, ещё при жизни уставший от интриг и экивоков, прямо его спросил: - Глава, что вы хотели? Как он и ожидал, Вэйцзы Чжао смущённо напрягся и неловко потер шею - Вообще-то это не я хотел, а Аонэ, - признался он. - Надеюсь, тебя не затруднит выслушать его. Не думай только, что мы настаиваем, просто... - Он окончательно смешался. Цзинъянь нахмурился, услышав его слова. Аонэ... Это не могло быть чём-то простым, не так ли? Заклинатели живут в своём мире и подчиняются своим законам, как и демоны. А демон-заклинатель... Что бы ему понадобилось? На миг сердце пронзила игла тревоги, перед глазами всплыл образ Линь Чэня, и настойчивый интерес, что старик проявлял к нему. Могло ли обернуться так, что Линь Чэню и теперь грозила опасность? Цзинъянь решительно встал. Он не мог рисковать жизнью человека, который лишь волей случая оказался на его пути и не заслуживал ни страданий, ни смерти. *** Пещера колдуна горела огнями. Казалось, источников света стало больше, чем прежде. Что это - какой-то ритуал или следы кропотливой ночной работы? Цзинъянь по-животному повёл носом, щурясь от света и разглядывая сухую фигурку, закутанную в грязно-белые одежды, словно пытался проникнуть в суть того человека, угадать ход его мысли, чтобы вовремя правильно среагировать, найти, что ответить. Но старик не дал ему времени истомиться на огне неопределённости, и прямо, с удивительной почтительностью, попросил: - Ваше величество, присядьте, пожалуйста. Его маленькие чёрные глаза поблескивали и смотрели невероятно серьёзно. Цзинъянь подчинился его просьбе, опускаясь на каменную скамью. В голове пролетела мысль: "Эта Ли Ю все рассказала колдуну, выдала меня, сдала..." Сердце обожгло огорчением. Он-то думал, что мог ещё рассчитывать на некоторую порядочность и верность своих подданных, даже после смерти, однако это была ошибка с его стороны. Кто знает, что и сколько пережила и передумала эта женщина, томящаяся в каменном мешке? Кто знает, что предложит ему колдун? - Я слушаю вас, достопочтенный Аонэ, - произнес Цзинъянь, смиряя себя. Что бы это ни было, вряд ли он удивится. Человеческое коварство везде одинаково. Аонэ, однако, посмотрел на него печально и негромко произнес, словно мысли прочитал: - Ваше величество, поверьте, я не желаю зла ни вам, ни мастеру Линю. Напротив, с вашим появлением у нас появилась, наконец, надежда на избавление от тяжкой участи. Скоро вы сможете вновь увидеть солнце и людей, что вам близки, если только пожелаете подарить нам такую возможность. Не все демоны опасны, Ваше величество, это вам уже должно быть известно. Мы - лишь горстка заблудших душ, которым не повезло. Они все удут тихо и растворятся в посмертных мирах, чтобы ещё хоть немного пожить, как люди, использовать свой последний шанс на встречу с близкими. - Они, достопочтенный Аонэ? - приподнял бровь Цзинъянь, разглядывая лицо старика, выражавшее лишь застарелую боль и тихое отчаяние, силясь понять, что тот имеет в виду, отчего так смотрит. - Да, они, Ваше величество, - склонил голову Аонэ. - Остатки нашего ордена и вы. Я же останусь здесь и буду сдерживать Тьму. Когда мастер Линь откроет печать, она не затопит все живое. Пускай моих сил и не хватит, чтобы полностью её уничтожить, но вы вдвоём сможете доделать то, что я не успею. Цзинъянь кашлянул. Что же, этот старик собирался пожертвовать собой? И, "когда мастер Линь откроет печать"? Эта фраза сама по себе была смешна и нелепа. С чего бы Линь Чэню открывать её, когда он столько времени и сил потратил, чтобы заманить Цзинъяня в ловушку? - Почему вы решили, что тот заклинатель станет вам помогать? - прямо спросил он с тайной горечью. Ему не хотелось расстраивать старика и, пожалуй, было жаль обитателей пещеры, однако пока сам Цзинъянь оставался с ними, на снисхождение Линь Чэня надеяться было... Опрометчиво. - Он, конечно, не станет помогать незнакомцам, - согласился Аонэ. - Однако, несомненно, поможет вам, если только вы напишите ему письмо и вытолкните его сквозь печать с помощью вашего талисмана. До полнолуния осталось совсем немного времени. Прошу вас, Ваше величество, смилуйтесь над несчастными, попросите помощи у мастера Линя. Цзинъянь лишь усмехнулся и медленно покачал головой. - Боюсь, вы не понимаете, достопочтенный Аонэ: пока я нахожусь с вами, мастер Линь ни за что не откроет печать. - Неправда! - из темноты вдруг выступил кошачий силуэт Ли Ю. А Цзинъянь-то и не заметил, когда она появилась. Или всегда тут была, а собственные чувства заглушили его восприятие? Тем не менее, она была здесь. Вышла на свет и стремительно опустилась на колени, складывая руки в церемониальном поклоне. - Нижайше прошу простить эту недостойную подданную, однако Его величество ошибается, - упрямо проговорила она, не глядя на Цзинъяня. - Мастер Линь поможет Вашему величеству. Уверена, он места себе не находит от отчаяния и страха вас потерять! Прошу вас сжалиться и написать ему. Быть может, ещё не поздно... Тень надежды легла на её лицо. Ли Ю не договорила, но Цзинъянь понял, что она имела в виду. Быть может, для Ли Ю ещё было не поздно встретиться с мужем и сказать ему последнее прости? Быть может, другим узникам пещеры ещё не поздно?.. Но Цзинъянь, как бы ни терзался изнутри, вынужден был осадить её и сказать горькую, режущую изнутри правду: - Госпожа Ли ошибается: это мастер Линь привёл меня сюда. Пока я с вами, он не передумает и не вскроет печать. Если он ещё и остаётся где-то поблизости, то лишь затем, чтобы убедиться, что до полнолуния я не смогу выбраться обратно. На лице Ли Ю явственно отразилось потрясение. - Не верю! - упрямо сказала она. - Никогда не поверю, что он мог так с вами поступить! Пускай мастер Линь и совершил много ошибок, в итоге он очень дорожил Вашим величеством. Сердце Цзинъяня наполнилось одновременно теплом и горечью от этих слов. Он вспомнил, как Линь Чэнь смотрел на него, и что-то ломалось и таяло внутри под этим взглядом. Вселяло робкую надежду, что всё ещё может быть хорошо. Надежду, которой не суждено было сбыться. - Быть может, это было когда-то давно, - произнёс он, качая головой. - Но с тех пор изменилось многое. Пока я с вами, он не откроет печати. - Как же нам быть? - пробормотал до того молчавший Вэйцзи Чжао. Он имел огорчённый, сбитый с толку, растерянный вид. Цзинъяню вновь стало жаль его и прочих обитателей пещер. Силясь ухватить за хвост какую-то смутную мысль, он спросил: - Уважаемый глава Вэйцзы ещё не потерял надежды увидеть семью? А вы, достопочтенный Аонэ? - он перевёл взгляд на старика. - О ком тоскует ваше сердце? Колдун явственно вздрогнул и опустил голову. Глаза его стали, точно открытая рана. - Я сам родом из дальних земель за морем, - негромко произнес он. - Вашему величеству они могут быть известны, как страна Яматай. Там я был главой маленькой школы целителей, ещё при жизни мы практиковали врачевание душ от воздействия демонических сил. У меня была дочь, звали её Аяко, и однажды она повстречала заклинателя из чужих краёв. Я был против их союза, тот человек не внушал доверия. И правда, он подговорил Аяко украсть для него священные свитки из нашего семейного храма и сбежать с ним. Аяко выкрала свитки, однако в ночь, когда должен был состояться побег, оказалась брошена: тот заклинатель, да будет проклято его имя, забрал свитки и лишь посмеялся над глупой девчонкой, которая подумала, будто могла его заинтересовать. Аяко в ту пору уже носила под сердцем его ребёнка. Я же, покрытый позором, выгнал её прочь и велел без свитков не возвращаться. Аяко отправилась на поиски негодяя и так и сгинула. Я знал лишь, что она переплыла на корабле море. Старик вздохнул и вытер влажные глаза. - Конечно, спустя время мой гнев остыл. Мучимый мыслями о судьбе дочери, я устремился за ней, однако след её затерялся. С тех пор я скитался по чужим краям, искал её, пока не умер. А потом оказался здесь. Вот так всё и было, - старик устало покачал головой. - Мне не жаль будет отдать остатки своей души, чтобы подарить свободу десяткам людей, но я дорого бы отдал, чтобы напоследок обнять мою Аяко. Цзинъянь поджал губы, выслушав эту историю. У всех, у каждого из них была нужда увидеть кого-то, теплилась надежда, не позволявшая им сгинуть во Тьме. Но он сам... Он уже исчерпал свои шансы, повстречался с тем, о ком тосковало его сердце. Его собственный путь был завершён, и то, что для многих являлось лишь страшной преградой на пути к желанной цели, для него самого было исходом пути, конечной точкой странствий и погони за призраками прошлого. В отличие от этих людей его никто не ждал по ту сторону печати, и если только он сможет дать Линь Чэню гарантии, что не выйдет отсюда, тогда он сжалится, непременно сжалится над несчастными, и они будут, наконец, свободны. Но как он мог это сделать?.. Цзинъянь в задумчивости посмотрел на старого заклинателя. Тот собирался отдать свою жизнь, чтобы удержать Тьму. Та ревела и бушевала всё сильнее на краю восприятия. Нет, Аонэ было не под силу её уничтожить, лишь ослабить, а значит был велик шанс, что она навредит Линь Чэню. Цзинъянь же... Он прислушался к себе. Хватит ли голодной пустоты внутри него, чтобы полностью поглотить Тьму, забрать её с собой в небытие? Сердце мучительно сжалось от этой мысли, словно треклятая надежда ещё сопротивлялась подобному исходу. Но он был правилен и единственно верен. Вспомнились вдруг слова безумной ведьмы, которые та произнесла за миг до гибели: "Великий Дракон пришел и поглотил небо. Великий Дракон пришел и поглотил горы. Великий Дракон пришел и поглотил море. Великий Дракон пришел и поглотил все живое и неживое. Солнце, луну, звезды - все поглотил он. Поглотил он и время, и тогда ничего не осталось. Но Великий Дракон не мог перестать поглощать, - и тогда поглотил он самого себя". Такое будущее увидел для них Линь Чэнь? Цзинъянь много раз предупреждал его об опасности, но когда тот, наконец, внял его словам, отчего это принесло столько боли?.. - Что ж, достопочтенный Аонэ, - произнес Цзинъянь, решаясь. - Я не могу лишить вас шанса исполнить свою мечту. Мне же мечтать уже не о чем. Я сам останусь здесь и задержу Тьму, тогда мастер Линь точно откроет вам путь на свободу. Вы ещё сможете обнять свою дочь, я уверен, как и вы двое - встретиться со своими семьями. Он обвел взглядом Вэйцзы Чжао и Ли Ю. Последняя вдруг вскинулись, сверкнув глазами, и яростно вцепилась Цзинъяню в рукав. - Ваше величество, умоляю, не делайте этого! Тьма развоплотит вас, и тогда!.. - она задохнулась, не в силах справиться со своими чувствами. Цзинъянь медленно покачал головой, извлекая рукав из её хватки, и посмотрел на Аонэ. - Что будет, если я поглощу Тьму? Ему важно было знать правду, быть уверенным, что он верно всё понял и рассчитал. Старик смерил его взглядом, глаза его до сих пор были влажные. - Ваше величество, несомненно, сильны, - негромко произнес он. - Гораздо сильнее этого жалкого заклинателя. Великому Дракону под силу многое, в том числе и поглотить Тьму. Но Ли Ю права, это дурная затея. Даже если вам удастся это сделать, Тьма развоплотит вас изнутри, и вы просто уничтожите друг друга. - Значит так тому и быть, - кивнул Цзинъянь под новый протестующий возглас Ли Ю. Вэйцзи Чжао молчал, скрестив руки на груди и уставившись в пол. Не отговаривал. Унего просто не было на это душевных сил. - Достопочтенный Аонэ, найдётся ли у вас немного бумаги и туши? Я напишу мастеру Линю. *** У него не ушло много времени, чтобы составить письмо. Оно было кратким и, как надеялся Цзинъянь, не выражало всей боли и горечи, разъедавших его изнутри. Он лишь заверил Линь Чэня, что не держит зла, понимает и поддерживает его выбор, желает жить счастливо и подарить счастье ещё нескольким заблудшим душам. Он же, Цзинъянь, в свою очередь позаботится о том, чтобы дело оказалось не опасным и очистит этот мир от Тьмы. Тогда другие, чистые души, смогут прийти сюда и залечить раны, нанесённые этому месту. "Прощайте", - вывел он в конце. Последняя дань слабости сердца, и ни слова о Мэй Чансу. Ли Ю вызвалась его проводить к печати, а Аонэ дал схему заклинания, способного открыть двери их темницы. - Оно может быть не слишком точным, но я уверен, что мастер Линь разберётся, - произнес старик. Цзинъянь тоже не сомневался в способностях Линь Чэня и только кивнул. Несмотря на решимость, спазм сжал его горло, не позволяя выдавить ни звука. Он так же молча шёл по коридорам, провожаемый десятками взглядов. Когда они остались одни, Ли Ю вновь произнесла: - Ваше величество, прошу, не делайте этого. Вы совершаете ошибку! Уверена, что бы ни произошло между вами и главой Линем, он вовсе не обрадуется вашему решению. "Может и не обрадуется", - мысленно согласился Цзинъянь. При всех своих качествах, Линь Чэнь вовсе не был подлецом. Но ведь дело было не только в нём или в Мэй Чансу. - Аонэ сказал, что демоны, живущие под горой, не опасны, - произнес он, с трудом разлепляя губы и преодолевая ком в горле. - Но я - другое дело. Однажды голод заставит меня совершить ужасные вещи. Так что следует использовать его во благо и избежать беды. - Ваше величество всегда были хорошим императором для своих подданных, - тихо, с нескрываемой горечью произнесла Ли Ю. - Жертвовали своим покоем ради блага простых людей, никогда не щадили себя. Я думала, что хотя бы после смерти вы сумеете получить награду, достойную всех перенесённых вами страданий. Нет, - она упрямо покачала головой. - Я не смогу принять этой жертвы. Никому из нас никогда не достанет сил за неё отплатить. - Всё уже решено, - мягко возразил Цзинъянь, увидев впереди синие отблески печати. Не каждому доставалось то, что он заслужил, что при жизни, что в посмертии. Если бы это было так, Линь Шу никогда бы не повстречался с Цзинъянем и прожил долгую, счастливую жизнь. Как и брат Ци, благородная супруга Чэнь, принцесса Цзиньянь, Тиншэн и многие другие. Чем Цзинъянь отличался от них? Он приблизился к печати один, оставив Ли Ю позади, извлёк из рукава талисман, обмотал им сложенные вместе листы и протолкнул их сквозь печать. Та разошлась, словно масло под горячим ножом, и пропустила в мир последнее свидетельство его существования. Обратно Цзинъянь возвратился, почти избавившись от сожалений. *** Тьма была материальна. Липкая, жуткая, внушавшая ужас и естественный для всего живого порыв бежать прочь, дабы не оказаться пойманным в ловушку, из которой обратно не было выхода. Цзинъянь, войдя в пещеру, не ожидал подобного размаха: там, в пропасти, всё было заполнено голодным ртом чудовищной субстанции, которая не должна была даже существовать. Он подошёл к обрыву, так, что под носками сапог начали крошиться и лететь вниз мелкие камни. Они сразу пропадали, поглощённые непроглядным и ненасытным чудовищем. Покачиваясь на краю бездны, Цзинъянь вдруг представил себе сяо Шу на горе Мэйлин. Страшно ли ему было лететь в пропасть ради спасения семидесяти тысяч душ? Должно быть, страшно. Этот страх мучил и преследовал его всю жизнь, заставляя вскидываться от кошмаров, сути которых Цзинъянь тогда не знал и не мог постичь. Был не в состоянии догадаться, поддержать, быть рядом, когда было нужно... Теперь уже всё в прошлом. И если сяо Шу достало сил шагнуть в пропасть ради спасения доброго имени армии Чиянь, почему же Цзинъянь всё ещё колеблется перед тем, как сделать последний шаг? Зачем оттягивает неизбежное? Задержав дыхание, Цзинъянь прыгнул в пропасть. От ощущения падения поджалось в животе, но длилось оно не долго. Тьма приняла его в свои объятия, извращённое подобие материнской утробы, и Цзинъянь влип в неё, точно мошка в драгоценный янтарь. Всю его суть пронзило чудовищной болью, словно всё горькое, страшное, что он хранил под сердцем, разом высвободлось и усилилось многократно, чтобы обрушиться на него, захлестнуть, заставляя захлебнуться, потерять себя от отчаяния. Вот и все, нет пути назад. И в этот миг Цзинъянь вдруг ужасно пожалел о содеянном, ему так сильно захотелось жить. Наверное, всякий самоубийца перед смертью переживал нечто подобное. Вот только Цзинъянь не был обычным самоубийцей, у его поступка была цель. Он должен был бороться, чтобы поглотить Тьму и дать покой тысячам душ, что мучились здесь столько лет. Тьма, словно почувствовав его намерения, вдруг начала сопротивляться. Цзинъянь сам не понял, как увидел вдруг перед собой бледное лицо Мэй Чансу. Он стоял под снегом, больной и слабый, но сильнее, неизмеримо сильнее духом по-настоящему слабого, малодушного Цзинъяня, и старался донести в его глупую голову простые истины. Что есть нечто неизмеримо большее, чем чувства одного человека. Что эти чувства давно пора отпустить. Но это было невозможно. Чувства жили в нём, не принятые, не растраченные. Никому не нужные. Линь Шу и Мэй Чансу выбрали не его, тогда как сам Цзинъянь... О, какой болью пронзила его суть эта мысль. Он сам всегда выбирал Линь Шу, даже когда не знал, кто перед ним. Глупый, нелепый, неуместный в своих чувствах буйвол. Несчастный, неуместный своим существованием Дракон. Что толку по всемогуществе, когда нельзя достичь того, к чему стремится вся твоя суть? Тьма пытала его этим, истязала видениями из прошлого и теми, что никогда не случались даже, но могли бы. В них не было ни любви, ни надежды, лишь боль, бесконечные сожаления, бессилие, отчаяние и запах гари со склонов Мэйлин. Обгоревший, искалеченный сяо Шу, которого Цзинъянь не спас, не кинулся на гору разыскать хотя бы тело, дабы предать его достойно земле. Нет, он побоялся, пожалел матушку, а более - самого себя, подчинившись воле отца. Тогда Цзинъянь думал, что сохраняет себе жизнь ради отмщения в будущем за семьдесят тысяч жизней, за свою разбитую вдребезги душу, но на самом деле... Что он сделал, чтобы оправдать имя армии Чиянь? Тринадцать лет, у него было тринадцать лет, чтобы что-то придумать, сделать, вместо того, чтобы глупо страдать об утраченном. Он мог бы отыскать Мэй Чансу, познакомиться с ним раньше, помочь, как помогали ему прочие верные соратники. Интересно, сяо Шу не доверился ему, не сказал всей правды именно поэтому? Потому что был разочарован в нём, как в друге, в брате, в принце? В человеке. Ведь все тринадцать лет он кропотливо работал ради оправдания армии Чиянь, всю жизнь, всего себя этому отдал. А Цзинъянь? Что сделал Цзинъянь? Ничего. Он ничего не сделал. Так стоит ли удивляться, что получил он в итоге ничего? Лишь малый шанс искупить содеянное тяжестью шапки мянь, тяжестью Тьмы. Но разве могло всё это сравниться с тем, что сделал и пережил Мэй Чансу. И ушёл, чтобы остаток дней прожить, наконец, для себя, со спокойной душой, не думая о мести. Он мог себе это позволить, а Цзинъянь - нет. Он никогда не смог бы отплатить Линь Шу за весь причиненный ему ущерб, даже корчась во Тьме, глотая её горький, вязкий дым. Цзинъянь не знал, сколько пробарахтался, утопая в сожалениях и бесплодных попытках догнать того, кто раз за разом отвергал его, припоминая каждую причину, почему он это делал. И Цзинъяню нечего было возразить, все его жалкие попытки оправдаться делали все ещё хуже. Он словно расписывался перед сяо Шу в своей глупости, трусости, малодушии, слепоте, скверном характере, избегании ответственности. Предательстве. И раз за разом это разбивало его все сильнее, словно он падал и падал на острые камни. Хоть его тело было разбито в кровавое месиво, оно всё ещё сохраняли способность чувствовать боль, а душа, которой и не было даже - горела в агонии. Казалось, прошла целая вечность прежде, чем Цзинъянь осознал, что больше не может, что всё, - дальше лишь небытие, и сам бросился в пропасть в последний раз. Тьма взвыла тысячей голосов. Казалось, их крик был способен разорвать ткань мироздания, но не в состоянии ни заполнить всей терзавшей Цзинъяня пустоты, ни заглушить его чувств. И всё же они умирали, таяли в драконьей утробе, и чем меньше оставалось Тьмы, тем меньше в самом Цзинъяне оставалось от человека. Воспоминания, образы, чувства, лица дорогих людей, - они сгорали одно за другим вместе со способностью испытывать радость, любовь, веселье, нежность. Вину. Сгорели сожаления, оставляя за собой лишь боль, острую, звериную, страшную. Уходить в небытие было больно, Тьма разрывала его изнутри наживую, рвала в клочья, заставляя плеваться густой, вонючей кровью пополам с мерзкими тёмными сгустками. "Пусть всё это уже кончится, - устало подумал Цзинъянь. - Да сколько уже можно?.. " И в этот миг темноту разорвал яркий свет. Угасающими проблесками сознания Цзинъянь вдруг увидел жемчужину размером с голубиное яйцо, и это вызвало в нём небывалую волну отчаяния, последнего живого чувства, что в нём ещё сохранилось. Жемчужина вдруг пошла трещинами, точно когда-то давно его душа в тот миг, когда Цзинъянь сдернул покров с поминальной таблички и правда обрушилась на него, перемалывая в труху кости и органы, оставляя лишь выпотрошенную шкуру на деревянных досках пола. Но чего стоила снятая наживую шкура водяного буйвола? Не больше, чем шкура водяного дракона. Жемчужина разрушалась, словно символ всех страданий и стремлений Цзинъяня. Вместе с ней разрушался и он сам. И когда от него почти уже ничего не осталось, жемчужина разлетелась вдребезги, являя на свет своё содержимое: красного, огненного дракона. Этот дракон открыл пасть и почему-то отчаянно закричал: - Цзинъянь!!! "Огонёк", - подумал Цзинъянь остывающим разумом. В этот миг боль отпустила его, и он провалился в прохладное небытие, окончательно распадаясь на части.