Мечта номер сорок четыре

Знаете, напрасно я боялся того, что меня кто-то в чем-то заподозрит. Как выяснилось, какую бы странную дичь ты не творил, какие бы фразочки или привычки у тебя не возникали — для родителей и бабушек-дедушек ты всегда остаешься самым лучшим ребенком на свете, а странности… «Это дети так играют». Пользуясь этим, я без труда играл «вундеркинда на минималках». В любом случае, прошло уже больше трех месяцев моей новой старой жизни, а меня еще не сдали в психушку и даже не потащили никуда обследоваться. Успех, можно сказать. Я постепенно адаптировался и смирился с мыслью, что со своим перемещением в прошлое я попал надолго. Хотя, конечно, это было нелегко и целую неделю я привыкал и к куда более молодым родителям, и к полноценной семье, которой был лишен в прошлой жизни и целостность которой тщательно контролировал недремлющим оком, и к живым дедушкам с прабабушкой, и к тому, что теперь мои сверстники — это не взрослые дяди и тети, у некоторых из которых уже свои дети в школу пошли, а шестилетние балбесы. Прямо сказать, первые дни я просто шугался почти всего, что видел. Пришлось изрядно попотеть, чтобы заставить свой мозг воспринимать все так, как следует. Что могу сказать… Жить было проще. По крайней мере, люди не были такими беспринципными гандонами. Когда мне было лет двадцать, я считал, что просто в детстве не замечал, какими моральными уродами могут быть люди, но… Нет. Поскольку я теперь снова был ребенком, мне решительно не позволялось сидеть за компьютером или телевизором днями напролет, да и сам я предпочитал проводить время во дворе, у меня была замечательная возможность следить за людьми и делать выводы. Очень нехорошие выводы. Наш район вообще слыл «смешанным», в нем соотношение алкашей, интеллигентов, интеллигентных алкашей, студентов, пенсионеров, профессоров и работяг, перемешанных разномастным ворьем, перекупами, вездесущими цыганами и прочими беспризорниками, находилось в идеальном, как мне кажется, балансе с крошечными перекосами в ту или иную сторону в зависимости от квартала, в котором ты находишься. Но даже в нашем, далеко не самом спокойном, районе я чувствовал себя, как рыба в воде, в то время как даже в самых безопасных кварталах будущего иногда приходилось оглядываться. Жизнь ребенка в нашем районе была… Не сказал бы, что плохой. Даже совсем наоборот. Свободы было много. Очень много. Веселье начиналось примерно в семь утра (и вставали же как-то без будильника!), чтобы успеть почистить бивни, позавтракать — и умчаться смотреть мультики или какую-нибудь «Деревню Дураков». Мне, в силу настоящего возраста, больше нравилась именно «Деревня». Потому что в детстве тебе Мужик и Морячок кажутся смешными и наивными, а в зрелом возрасте — настоящими и, не побоюсь этого слова, живыми. А уж после этого «утреннего моциона» начиналась полная свобода действия. Ну, хорошо… Не полная, но существенная. Главное, чтобы потом друзья не пришли со словами «а тебя твоя мама искала». Конечно, уровень личного комфорта у меня, поначалу, был совсем никаким. Яркие блямбы или откровенно странные принты на одежде самых разных ярких цветов. Отсутствие кофе, от которого, признаюсь, у меня скорее психологическая, чем физическая зависимость. Вообще, кофе в доме был, но мне его не давали — мол, маленький еще. Кроме того, изрядно доставал недостаток некоторых привычных вещей вроде телефона или ноутбука… Нет, вообще компьютер в доме был и даже не один — отец по молодости увлекался всякими «Спектрумами», а потому, помимо семейного рабочего компьютера — ну, то есть, полноценного, «триста восемьдесят шесть — эс икс» с этими вашими «окнами», — за которым часто работала мама, у меня был и свой собственный «Спекки», который коряво читал информацию с аудиокассеты и столь же коряво выводил ее на телевизор через два переходника. В общем, удовольствие от него было тем еще. В те годы у меня еще не было нормального интернета — старенький диал-ап не в счет, ибо им почти не пользовались, ведь за телефон приходили какие-то слишком уж большие счета. Не было ни нормальной коллекции фильмов на кассетах (впрочем, достойные экземпляры были, но мама считала их слишком жестокими для ребенка шести лет), ни даже приставки «Денди», которую мне, по идее, купят через год, в честь поступления в наш городской Лицей, бывшую четырнадцатую школу, которую повысили в статусе за какие-то там крутые показатели. Хотя лично я считаю, что с денег, сдаваемых в «фонд школы», «фонд класса» и «на организационные мероприятия», можно было накрутить такие показатели, что к нам из Итона было бы незазорно приезжать по обмену опытом. Зато была куча газет и журналов, в которых было на удивление мало рекламы, но было очень много толковых статей, из которых я, притворяясь, что ищу картинки или анекдоты, вычитывал очень много всего полезного, из чего складывалась картина мира. А еще были книги. Сотни их. И я не шучу, дома реально стоял целый шкаф, доверху набитый настоящими бумажными книгами. И не абы какими, а очень ценными и интересными. Мало того, что книги мне были интересны сами по себе, так они еще и служили мне отличным прикрытием. Откуда знаю, что будет, если добавить в йод нашатырный спирт? В книге прочитал. Откуда английский хорошо знаю? Вон там, на полке, стоит словарь, а вон там — небольшой томик Марка Твена в оригинале. И немецкий из словаря и каких-то заметок, из которых не понял ничего, а потому немецкий получился на самом начальном уровне. Откуда понимание экономики? Что ты, мама, конечно же я не гость из будущего, в котором ты, пока еще студентка магистратуры экономического факультета, станешь доктором экономических наук и по твоим учебникам будут учиться все экономисты страны. Нет, конечно нет. Я просто прочитал вон те твои конспекты за первый курс. Ну, да, понял. Чего тут непонятного? Откуда такое знание «всей этой новомодной техники»? Вон, у отца целая подшивка старых выпусков журналов «Чип» и «Домашний ПК». Ну, что сделаешь — растет ребенок наполовину книжным червем, а на вторую половину — дворовым репейником. Ну и что? Зато по гаражам не прыгаю и по «заброшкам» с бомжами и наркоманами не лажу. Налазился уже в прошлой жизни, скучно. Родители не могли нарадоваться, а уж дед… Он во мне души не чаял. В его гараже я и в прошлой жизни провел половину детства, и в этой жизни привычке не изменял, порой пропадая в гараже на целый день. У деда в гараже была целая мастерская и он, дабы немного помочь семье, в собственные выходные — а в свои шестьдесят с хвостиком он все еще работал водителем на городской станции «Скорой Помощи» — возился с машинами, которые ему пригоняли для профилактики и техосмотра. Дед не был профессиональным автомехаником, а уж тем более никогда не держал официальный автосервис, но знающие люди ездили именно к нему, а не в шарашки, которых вокруг хватало, потому что дед и брал меньше, и никогда не обманывал никого даже в мелочах. Поначалу дед не поручал мне никакой работы, сложнее, чем «подай-принеси-посвети», а затем начал присматриваться. Я умел и обточить заготовку, и смазать соединения, и запаять что-нибудь не сильно большое, и схемку любую прозвонить (благо, в две тысячи четвертом в машинах еще не было очень уж сложной электроники). Конечно, я мог и выковать что-нибудь небольшое, но, увы, был слишком мелким, чтобы нормально пользоваться молотком хоть сколько-нибудь приемлемое время, а потому дед, посмотрев на мои страдания, отобрал у меня заготовку и молоток, велев: «не занимайся ерундой». Угу, как скажете, Валентин Иванович. Все равно через три-четыре года я подрасту достаточно, чтобы ты же меня и позвал к горну и наковальне. Так что я помогал в гараже, зарабатывая на мороженое и незаметно для себя поднимая авторитет собственного дедушки среди соседей по гаражам — вот, мол, смотрите, какой внук у Валентина Ивановича, нам бы такого… Естественно, с детьми во дворе, многие из которых были в прошлой жизни моими хорошими приятелями, мы тоже сошлись, хоть и с огромным скрипом. Я ведь, на самом деле, был гораздо старше, чем даже родители некоторых из них, а потому не понимал или не помнил всего смысла в необходимости бросать в костер все, что попадется под руку — шифер, доски, пенопласт, бутылки, пластмассовые фиговины, петарды, патроны, баллоны… Черт, да проще вспомнить, что мы не бросали в костер, который, к слову, еще разжечь надо было. Да еще и следить, чтобы от этого костерка весь двор не сгорел… В общем, я не видел в этом особого смысла, так что никогда не выступал инициатором бессмысленных забав, вместо этого, в редкие свои прогулки с «друзьями», подкидывая идеи, до которых мы в свое время догадывались довольно долго. Так что за мной закрепилась репутация этакого «слишком взрослого и скучного», что, однако, не помешало мне общаться с ребятами постарше. Правда, они меня тоже считали суховатым и слишком взрослым, но не так сильно, как мои одногодки. Вот, например, какая во дворе была «детская валюта»? Листочки? Фантики? У нас во дворе ходила «плитка». Настоящая облицовочная плитка, из которой еще в советские годы на стенах домов делались самые настоящие мозаики. Мозаики эти от старости уже осыпались частично и каждый день сыпались еще немного, снабжая дворовых ребят подобием денежки. Размер такой плиточки был примерно сантиметр на сантиметр, а потому их удобно было таскать в относительно больших количествах. Правда, у плиток была проблема — ее было дофига в каждом дворе, она часто билась и трескалась, а еще — впивалась острыми уголками в тело, если таскать ее в карманах. После моего совета, ребята в нашем дворе пошли дальше — у нас вошли в обиход крышки, как в «Фоллауте», о котором у нас во дворе если и знали, то ценителей этой вселенной пока не нашлось. Где брали? Да где угодно, главным образом — у нескольких пивнушек и магазинчиков, что стояли у нас в квартале. Мало того — каждая крышка проходила обработку стараниями младших братьев, сестер, друзей и друзей друзей. Крышки начисто затирались об асфальт, до полного стирания краски и серебристого блеска, после чего расплющивались кирпичами. Получалась красивая серебристая бляшка с цветным ободком, чаще всего — зеленого или золотистого цвета. Технология была отработана на «отлично». Ежедневно и минимум трижды в день специальные команды вооруженных до зубов всякими палками и игрушечными пистолетами «дворовых репейников» отправлялись в натуральный рейд по окрестностям всех крупных забегаловок и шинков, принося во двор сотни крышек, из которых уже другие команды, за небольшой процент, ежедневно «чеканили» сотни новых «монет», которые с ноги влетали в замес сложной дворовой экономики, делая нашу небольшую компанию очень популярной не только среди сверстников, но и среди ребят постарше, которым, правда, было очень стыдно, что столь простую идею придумали не они. Постепенно нашлись и ребята, готовые покупать наши монетки за разные ништяки, начиная от пулек и пистонов к игрушечным «бабахалкам», которых у нас всегда было в дефиците, и заканчивая всякими жвачками, чипсами, газировкой, коллекционными солдатиками, машинками, а иногда — даже частью собственных карманных денег, порой — весьма и весьма немалых. Были, конечно, и наши личные детские войны, без них — никуда. Кто-то что-то не так сказал, кто-то еще обиделся, слово за слово, крики, затем — мордобой, заканчивающийся полноценной войнушкой, на которую собирались всем двором. И я не шучу. В настоящем своем детстве я как-то этого не замечал, но на одной из войнушек с соседним двором наши ребята смогли собрать на площадке целых сорок пять союзников в возрасте от пяти до четырнадцати. Да, не все были готовы участвовать в пострелушках или драться на палках, но все равно, елки! Сорок пять человек! С одного двора! Детей! Как?! За что воевали? Да за многое, детям только повод дай. Кто-то оделся не так, кто-то у кого-то игрушку утащил, да даже проколотый или зафутболенный на козырек подъезда мяч мог послужить поводом для очередного конфликта. Это было азартное действо, кстати, ибо в две тысячи четвертом еще не было такого понятия, как нерф-бластеры с поролоновыми пульками, а пистолет на присосках если и был, то считался «неполноценным». Воевали серьезно — с пневматикой на пластиковых пульках, которой, так-то, реально глаз можно было выбить при неправильном обращении. Но как-то обходилось. То ли эти дети были реально бессмертными, то ли их ангелы-хранители пахали в три смены без перекура и перерыва на обед, но никто серьезно не пострадал. Принимал ли я, взрослый дядька, участие во всем этом? Косвенно. Меня не «перло» воевать с детьми. Нет, за компанию и понарошку — может быть, но, как я уже и говорил, эти детишки воевали со всей доступной им в их возрасте суровостью и серьезностью. Я так не мог, ведь для меня это все было давным-давно пройденным этапом, а потому я подвизался в компанию к ребятам чуть постарше остальных, с которыми мы быстро разделили роли. Нашлись детские рации «Уоки-Токи», которых было всего четыре комплекта по две штуки и работали они откровенно скверно поначалу: все же, пятьдесят метров дальности связи, которые в плотной дворовой застройке снижались до двадцати, откровенно не хватало, да и у соседних дворов имелись такие рации, от чего их применение вышло очень сомнительным занятием. Что может сделать с такими рациями бывший информационный безопасник, имеющий паяльник в прямых руках? Многое. Очень многое. Правда, пришлось скинуться с ребятами из карманных денег и послать товарищей постарше на радиорынок за запчастями. Три дня за расчетами и проверкой схемы, два вечера работы — и вот восемь стареньких детский раций, павших смертью храбрых во имя добычи антенн и конденсаторов, превратились в восемь полноценных раций на трех транзисторах. Кушали эти рации охренеть много, как по мне — батарейка типа «Крона» съедалась за тринадцать часов непрерывной связи, при наших тогдашних запросах — за дней десять активной войнушки. Правда, и преимущества у наших раций были весомые — они работали на нестандартной частоте, а потому нас не могли прослушать, они были куда надежнее китайских игрушечных «свистелок», а еще, что самое важное, они доставали на дистанцию до полукилометра, что было для детей незримой роскошью. А если влезть на крышу или чердак, то и на километр достать можно было. Связь всегда выигрывает войну. Особенно, если связь есть только у одной стороны конфликта. У нашего двора была связь — как с помощью компактного радио, которое заменило нам телефоны, так и с помощью «вестовых», которые доставляли зашифрованные сообщения на бумаге. И шифровали мы их, кстати, не просто какими-то закорючками, а нормальным, хоть и примитивным, шифром — я ради этого даже нескольких ребят научил пользоваться шифром Виженера. Принцип простой, как палка: каждая буква в слове смещается вправо или влево по алфавиту. Например, договариваемся, что буква «Б» смещается вправо на три. Тогда в сообщении она будет уже не «Б», а очень даже «Д». А какая-нибудь «Н» смещается уже на два влево и превращается в «Л». Таблицы этих смещений были только у меня дома, а уже я рассылал их с помощью рации каждое утро. Еще войну выигрывают деньги, координация союзников и боезапасы. Координация, как можно понять, у нас была на высочайшем уровне. С деньгами, как с настоящими, так и с «дворовыми», проблем не было — монетки из крышек были в ходу во дворах по всему кварталу, так что договориться об обмене детям не составляло труда. Ну, а где деньги — там тебе и боезапас, и проданные сведения из лагеря врага, и всякие полезные полезности типа тех же батареек. Ей-богу, иногда, глядя на то, как все было организовано, я чувствовал себя Дамблдором, который умело манипулирует разумом и судьбой детей. Конечно, вскоре наши неизменные победы сильно надоели ребятам из соседнего двора и они нажаловались родителям на то, что третий квадрат регулярно дает пиздюлей. «Предки» тогда были не чета современным мамочкам и папочкам, которые учат детей не вступать в конфликты, а потому вскоре по нашим домам пошли злые, будто черти, родители и старшие братья тех, кому дворовые архаровцы успели надавать по башке. Визгов-воплей было — спасу нет, но и здесь спасли рации, ведь ребята, почуяв, откуда ветер дует, быстро связались между собой и составили общую картину, которую и следовало сливать родственникам оскорбленных. Когда врет один — это легко понять взрослым, ведь показания сходиться не будут. Когда врет небольшая компания — отделить зерна от плевел становится тяжко. Но когда весь двор в один голос, но с вариациями в мелочах, рассказывает одну и ту же картину… Ух… По шее получили все — и дворовые ребята, за то, что соврали кое где, и соседи -за клевету и за то, что наябедничали, — и даже ваш покорный слуга немного помедитировал на угол за то, что все это организовал и направлял незримой, но твердой рукой. Как выразился отец: «не за то, что творил, а за то, что спалился». Я даже возражать не стал, тем более, что потом это все повторялось много-много раз. И это был всего один эпизод из бесчисленного множества всякой активности. За три месяца моими стараниями во дворе появилась локальная сеть, появилась дворовая стенгазета, появились любимые всеми во дворе шалаши, которые ребята построили по моим рисункам… Появилась даже альтернатива телефонам — те самые рации, которые так понравились людям, что даже многие взрослые через отца заказывали «ходилки-говорилки». Конечно, не сотовые, до массового появления которых оставалось еще года три, но все же… Возможность из почти любой точки квартала вызвать своих домашних или задать вопрос в общую сеть в духе «кто решает математику с младшими, сколько у вас получилось в сорок пятой задаче?». По меркам нашего города — крутотень несусветная. Но все равно, я немного скучал и постоянно попадал в передряги. Ну, а что вы хотели? Тело ребенка — это биологическая ядерная станция, энергию которой нужно куда-то девать. А куда девать? Работать в гараже, помогать на огороде и читать книги? Этого мало. Катастрофически мало нагрузки. Даже не физической — так-то я с ног падал, когда приходил домой с улицы — а ментальной. Мозг требовал работы и, желательно, полезной работы. А я не мог ему этого дать. Школьные задачи по учебникам одного из наших старших ребят, которыми я развлекался иногда, давали мне больше карманных денег и всяких ништяков, чем ментальных нагрузок. В библиотеки меня не пускали без взрослых, в появившиеся на районе игровые клубы соваться мелкому было самоубийственной затеей — главным образом, из-за гопников, что посещали сии заведения, парки мы излазили с ребятами сто лет назад, проекты, которые я продумывал, не могли быть быстро реализованы… А до школы еще почти девять месяцев, за время которых я мог десять раз помереть от скуки… В общем, в один из дней я решился на авантюру. Пользуясь тем, что мама все еще училась на магистратуре в институте, я решил немного поиздеваться над людьми. В который раз. Ведь я очень сомневался, что кто-то воспримет всерьез ребенка. Естественно, я «присел на уши» маме, всеми силами уверяя ее, что ничего не натворю, не буду шуметь, кричать, махать кулаками, капризничать и взрывать институт с помощью селитры, йода и нашатыря — пусть только возьмет с собой на занятия. Долго мама не продержалась. — Ладно, — вздохнула она, выдержав примерно час моего словесного фонтана. — Пойдешь со мной. Но только — тихонько. Чур не баловаться. — Век мне одну Алегрову слушать, если буду букой. Она еще даже не догадывалась, что будет впереди… А ведь кто знает — может быть, именно из-за моего присутствия на том занятии, из института вскоре добровольно отчислились два десятка человек, которые до этого считали себя специалистами в экономике. Впрочем, даже поход на пары был лишь предлогом. Я знал, что в институте есть и куда более нужное мне место. Место, где я буду как дома. Островок недалекого будущего в этом мире. Место, в тени которого будет обитать один мечтатель, который в прошлой жизни стал моим первым серьезным наставником. Мне нужно было это место. Нужна была она… Серверная.