Точка невозврата

Киото, Япония Наши дни. — Где ты, тварь? Я всё равно найду тебя, и тогда уж точно не поздоровится! Лучше сейчас выходи, пока не вывела меня окончательно! Сидя в сушилке за безжизненно висевшими на верёвках простынями девочка, сжавшись, вслушивалась в пьяные вопли отчима, который метался по всему дому, разыскивая её. Когда его голос отдалится, можно будет проскользнуть через узкий коридор к чёрному входу и скрыться. Беда в том, что поступать таким образом ей приходилось всё чаще. Отчим напивался чуть не каждый день, пытался поднимать руку на мать, скандалил с соседями, частенько завершая ссоры потасовками, от которых сам же в большей степени и страдал, будучи совсем не Гераклом. Отлёживаясь потом в постели, кряхтя и охая от побоев, он плакал, целуя маме руки и давал клятвенные обещания, что больше никогда… В течение двух-трёх дней это был самый ласковый и любящий муж и отец, но только до той поры, пока тело его не переставало болеть, а в руки снова не попадала бутылка. Мать, рано постаревшая, но всё ещё красивая женщина, сдалась. Тонкой тенью она появлялась в доме только поздно вечером, что-то готовила, спала в дальней комнате, заперев дверь на ключ, и с восходом солнца снова пропадала на весь день. Субин жалела мать, но часто мысленно корила её. По мнению девочки, такая умная и красивая женщина была достойна лучшей партии, нежели этот спившийся художник. Да, он был талантлив и известен когда-то, его работы раскупались именитыми людьми… Но это давно уже в прошлом. Если бы был жив отец… Девочка тяжело вздохнула, закрыв глаза. Они по-прежнему жили бы в Сеуле счастливой семьёй, в достатке, а не перебивались на одну зарплату матери, пусть и довольно приличную, здесь, в Киото. Мать работала ведущим специалистом в одном из музеев, несмотря на то, что японкой не была. Но её квалификация и опыт позволяли работать практически в любой точке мира, она везде была желанной, и многие галереи и музеи пытались заполучить её в качестве сотрудника. Она любила свою работу. А Субин обижалась, потому что мать ценила дряхлые гравюры и свитки больше, чем семью. Эти ветхие куски рисовой бумаги или разваливающиеся в руках шёлковые ткани были её детьми, а не ДжиЁн и Субин. Вопли отчима стали доноситься приглушённо, видимо, он переместился в своих поисках дальше, к спальням. Не теряя времени, Субин подхватила с пола свой школьный рюкзак, и тихо проскользнула к двери чёрного входа. Повернув ручку, девочка выскочила из дома. Медленно шагая по улице, Субин не замечала окружавшей её красоты. Высокие деревья по обеим сторонам дороги смыкали свои кроны, образуя подобие арки; лёгкий ветер гулял в листве и трепал тёмные волосы девушки. — Эй, Субин! Она даже не оглянулась, погружённая в свои мысли, и вздрогнула, когда чья-то рука опустилась на плечо. — Ну, чего ты? Зову-зову, а ты как глухая… — улыбающееся лицо парня возникло перед ней. — А, прости, задумалась… — Субин остановилась, и не глядя на одноклассника, глубоко вздохнула. — Что, опять? — парень наклонился, пытаясь заглянуть в глаза. Субин, едва кивнув, двинулась дальше. Парень, обежав её, двигался теперь спиной вперёд, всё ещё надеясь поймать взгляд девушки, пока она не дёрнула его за рукав, уберегая от столкновения с деревом. Наконец, она оторвала глаза от земли и остановилась: — Майк, ты всё знаешь. Вы все знаете. Поброжу немного, и вернусь домой. Когда этот… угомонится. Она нервно теребила брелок, подвешенный к лямке рюкзака. Заметив неподалёку скамейку, устремилась к ней. Парень не отставал, и, усевшись рядом, проговорил: — И чего тебе шататься по улицам? Пойдём ко мне. Поедим, и уроки сделаем. Завтра тест по физике, помнишь? Субин сидела, ковыряя землю перед скамейкой носком своих конверсов, никак не реагируя на слова Майка. Их было четверо. Четверо одноклассников, живших рядом. Но не только это их объединяло. Они дружили несколько лет, почти всегда держались вместе в школе, да зачастую и после. К ним привыкли, перестав задирать и унижать, как это обычно бывает. Их даже стали опасаться, потому что при малейшей опасности эта четвёрка общими усилиями могла дать отпор любому, и не только словами. Субин понимала, что Майк относится к ней не просто как к подружке — парень был влюблён, но ответного чувства в себе не находила. Все знали о её неблагополучной ситуации дома, поэтому было совершенно нормальным, если Субин учила уроки у друзей, там же могла поужинать, а у Мидори оставалась ночевать. Ей всегда было неловко принимать подобные приглашения, пусть и от друзей, искренне пытавшихся помочь. — Я там не понимаю в последней теме ничего, хоть тресни. Поможешь? — Майк снял со спины Субин рюкзак и повесил его себе на плечо, тем самым показывая, что отказа на своё предложение не принимает. Девушка, быстро смахнув со щеки слезу, заставила себя улыбнуться: — Чтобы ты, и в такой ерунде не разобрался?! Вот уж не верю… — Клянусь, ничерта не понимаю. На тебя вся надежда. Для меня этот тест решающий… так что, пошли… — с этими словами парень протянул руку, взявшись за которую Субин поднялась со скамейки.

***

Прикрыв уставшие глаза рукой, Анна оторвалась от микроскопа, в объектив которого слишком долго смотрела, согнувшись, и опустилась в кресло. Откинувшись назад, она, наконец-то расслабила затёкшие мышцы спины и блаженно застыла. С этой гравюрой ей пришлось долго повозиться… Но, несмотря на скептические замечания коллег, она была абсолютно тверда в своих выводах. Это раннее Корё, кто бы что ни говорил. Ещё пара тестов, разработанных ею — и тогда можно будет с уверенностью приниматься за реставрацию. Телефонный звонок заставил её вздрогнуть. Не обнаружив телефона на рабочем столе, она выдернула из ящика стола сумку, и, покопавшись в ней, спешно приложила трубку к уху, мельком взглянув на имя звонившего. — Да, здравствуй, милая. — Привет, мам. Ты на работе? — Где же мне ещё быть, ДжиЁн? — Женщина поднялась с кресла и подошла к окну. — У тебя всё в порядке? Ты давно не звонила. — Я звонила сестре пару дней назад… Думала, она расскажет тебе мои новости, и ты перезвонишь. Очевидно, она забыла… Сев на подоконник, заваленный стопками бумаг, журналов и офисных папок, Анна вздохнула и попыталась найти нужные слова, прежде чем ответить дочери. — Мам? Голос в трубке прозвучал взволнованно. — Я слышу, ДжиЁн. Субин мне всё передала, не наговаривай на неё. Просто… — женщина оторвалась от окна, и заходила взад и вперёд по кабинету, не скрывая раздражения и нервозности. — Я же просила тебя. Не делай этого, остановись. Мы столько лет обходились, проживём и дальше… — Ты теперь мне это говоришь? Когда я всего лишь в шаге от желаемого?! — В голосе ДжиЁн послышались металлические нотки. — Вот именно — мы обходились. А всё может быть иначе. Ты не веришь мне? Анна остановилась посреди кабинета, слушая слова дочери. После смерти первого мужа, отца девочек, она считала себя стержнем семьи, с достоинством выдерживая все испытания, что падали на её хрупкие плечи. Но, похоже, ДжиЁн готова к тому, чтобы взять эту роль на себя. — Милая, послушай… Скоро к тебе приедет Субин… У вас будет масса других, более важных дел. А то, что ты задумала — это преступление. И потом… Ничего ведь не получилось в прошлый раз… — В прошлый раз я искала не там, хотя и была очень близка. — Девушка помолчала. — Мамочка, я с нетерпением жду приезда Булки. Надеюсь, что и ты вернёшься в Сеул как можно скорее. Этот дом огромен, нам хватит места. И…мы заживём совсем по-другому, когда всё закончится… На глаза Анны навернулись слёзы. Судорожно сглотнув подступивший к горлу ком, она сделала глубокий вдох, чтобы ДжиЁн не услышала дрожи в её голосе. — Ты стала совсем взрослой… Поступай, как знаешь. — Я люблю вас, мам… Передай привет Булочке. Целую. В трубке раздались гудки, а женщина всё стояла без движения, держа её возле уха. Прокручивая мысленно разговор с дочерью, Анна улыбнулась. Её радовало, что сёстры хорошо ладили между собой, и скучали в разлуке. Булкой младшую прозвали из-за чрезмерной миниатюрности и худобы… То есть, от противного. И, хотя ДжиЁн тоже не отличалась ростом, её молочная кожа, чёрные волосы и большие серые глаза сразу обращали на себя внимание. ДжиЁн была вызывающе красива. Пожалуй, русская кровь предков сыграла здесь немаловажную роль. Из-за манеры держаться холодно и отстранённо её прозвали Снежной королевой. Булка же, напротив, была весёлой и бойкой, похожей на Разбойницу из той же сказки. Такая же белокожая, как и старшая сестра, но с карими глазами и пышной каштановой шевелюрой, она унаследовала благодушный характер и аналитический ум своего отца. Во всевозможных рейтингах школы всегда была первой. И через пару месяцев должна была отправиться к ДжиЁн, в Сеул. В том, что Субин без проблем поступит в университет, не было никаких сомнений. Из оцепенения Анну вывел стук в дверь. — Ким-сенсэй… — в кабинет заглянула круглолицая девушка. — Вы ещё не уходите? Все ушли, поздно. Что вам приготовить на завтра? Нахмурив брови и сосредоточившись, женщина смотрела в упор на юную сотрудницу, стоявшую перед ней по стойке «смирно». — Знаешь, что… Приготовь-ка мне глицерин и воду…может быть, желатин ещё. Остальное у меня тут есть. — Она покивала головой, словно соглашаясь с невидимым собеседником. — Завтра мы эту красоту соберём воедино, и укрепим… Снова это была не мать, переживающая о судьбе своих девочек, а уверенная в себе женщина, профессор с мировым именем и нескончаемым списком почётных званий и наград. — И, Мизуки… Не опаздывай завтра, хорошо? Ты мне будешь нужна. Поклонившись, смущённая девушка вышла, тихо притворив дверь. Анна же, наведя порядок на рабочем столе, сняла белый халат, подхватила сумку и тоже покинула кабинет, мельком глянув в зеркало у входа и поправив причёску.

***

3 года назад, Сеул Отворив дверь, он на секунду замер у порога. Бесшумно снял ремень с кобурой, разделся, и, подняв край одеяла на кровати, скользнул под него, обняв лежащую спиной девушку. Выждав с минуту, он начал поглаживать её бёдра, живот, стиснул рукой грудь, и вдохнул аромат, исходящий от распущенных, ещё влажных после купания волос. Раздался тихий смех: — А я как раз лежала и думала — чего же во мне не хватает… — Пошлячка, — прошептал он в маленькое ухо, и перевернул девушку на спину, оказавшись сверху. Её необычные серые глаза смеялись, губы тянулись к нему, манили, обещая поцелуй. Но он застыл, с недоумением разглядывая шею и грудь девушки, пестревшие небольшими красными пятнами: — Что это, ДжиЁн? Улыбка вмиг исчезла с девичьего лица, сменившись выражением крайнего недовольства и досады: — А что ты думал — мы сказки у камина читать будем, что ли? Зло сверкнув глазами, ДжиЁн выбралась из-под его тяжёлого тела, и, завернувшись в халат, туго затянула на талии пояс. Резким движением она раздвинула тяжёлые шторы, и зажмурилась от яркого света, хлынувшего в комнату. — Я не думал, что вот так…сразу… И какой тебе прок от Чонгука? Харуки сидел, прислонившись к спинке кровати и следил за ДжиЁн немигающим взглядом. Она уселась перед туалетным столиком, и взяла в руки изящную щётку для волос. Встретившись с Харуки взглядом в зеркале, девушка медленно развернулась: — Почему Чонгук, спрашиваешь? Да ведь те двое так и не появились на вечеринке, верно? — Не дожидаясь ответа на свой вопрос, раздражённо добавила: — Сколько ещё охотиться за ними? Когда появится новая возможность? Это ожидание выводит меня из себя. Харуки потянулся к своим штанам, которые валялись на полу, вытащил пачку сигарет и закурил: — Неужели это для тебя так важно, Джи? Это как навязчивая идея какая-то… — Ты сейчас говоришь, как моя мать, — девушка усмехнулась, и, снова обернувшись к зеркалу, взялась приводить в порядок свои роскошные волосы: — Определись уже — ты меня трахаешь или нянчишь… — Всегда удивлялся, какой ты можешь быть стервой. — Затушив сигарету, Харуки поднялся с кровати и стал одеваться. — Ооо, якудза сердится… Боюсь-боюсь, — ДжиЁн изобразила ужас на своём лице. Вмиг оказавшись рядом, Харуки рывком оторвал её от стула, и сжимая плечи так сильно, что девушка скривилась от боли, прошипел прямо в лицо: — Не смей! Слышишь?! Не смей! На секунду в глазах ДжиЁн и правда промелькнул страх, но лишь на секунду: — А то что? — Она с вызовом подняла взгляд на перекошенное от гнева лицо парня. Его челюсти сжались так, что послышался скрежет зубов. Издав рык, он отпихнул ДжиЁн, и она плюхнулась на стул, едва не упав. Харуки же заметался по комнате, расшвыривая всё, что попадалось на его пути, пока не упёрся в стену, двинув по ней кулаком. Он замер так, пытаясь усмирить свою ярость и приводя в норму дыхание. Тонкие пальчики лёгкими касаниями пробежали по его спине, и обнажённые руки сомкнулись кольцом на груди. Харуки закрыл глаза и глубоко вздохнул. Расцепив объятия ДжиЁн, он повернулся к ней, тотчас ощутив на своей коже горячее дыхание и нежное касание её губ. Застонав, Харуки поднял лицо девушки за подбородок и прошептал, глядя прямо в глаза: — Что же ты делаешь со мной, Джи? — Разве ты до сих пор не понял? — ДжиЁн убрала его руку от своего лица, и поцеловала светлую, не покрытую татуировками полосу на груди парня. — Я люблю тебя… Её губы оставляли на коже Харуки влажный след, тянувшийся от пупка к шее. Девушка встала на цыпочки и потянулась всем телом… … Харуки глубоко затянулся и, передав сигарету лежащей рядом ДжиЁн, поспешно поднялся с кровати. Собрав разбросанные вещи, парень оделся и сел в ногах ДжиЁн, которая молча следила за ним взглядом. — Каждый день на этой неделе у меня будет пара свободных часов. Хосок разрешил для того, чтобы я «выслеживал» таинственную незнакомку с вечеринки… сделал снимки… Опустив глаза, Харуки принялся теребить ремень портупеи, щёлкал застёжкой на кобуре, и, наконец, тихо спросил: — Может, ты всё-таки откажешься от этой затеи? — Нет, — бросила ДжиЁн, выпустив тонкую струю дыма в потолок. — Мы оба хорошо зарабатываем… В конце концов, я могу устроиться куда-нибудь ещё. Ни ты, ни Субин не будете нуждаться. ДжиЁн… Харуки поднял голову и умоляюще смотрел на девушку. Та поднялась и села на кровати. Её лицо снова стало жёстким, одна бровь удивлённо взлетела: — Ты что же, думаешь, я из-за денег решилась на такое?! — А разве нет? — Харуки недоумевал. Хмыкнув, ДжиЁн покачала головой. Помолчав с минуту, она произнесла ровным голосом, чеканя каждое слово: — Всё здесь принадлежит мне. Моей семье. Этому дому 100 лет. Его собственными руками выстроил мой прапрадед. Даже эту кровать, на которой мы спим, сделал он… ДжиЁн перевела дыхание и продолжила: — По меньшей мере несправедливо, что я живу квартиранткой в доме, который и так мой. Но ты ошибаешься, Харуки. Не деньги для меня главное. И я прощаю тебе подобные мысли. Но мама… Мама, которая всю жизнь с таким трепетом относится к чужому древнему хламу… Как она не может меня понять?! Ведь этот дом — память, это наше родовое гнездо. Все эти вещи — настоящее сокровище… Их касались мои предки, ими дорожили. А я должна отказаться?! Да никогда! Я что угодно сделаю — пересплю, украду… Я даже убить смогу, если потребуется. Но этот дом снова будет нашим… моим. Она замолчала, ожидая реакции Харуки, который с расширенными от удивления глазами выслушивал эту тираду, по-прежнему сидя рядом. — Чёртов Пак Чимин… Я должна его хоть из-под земли достать. Чёртов Ким Намджун… Эти двое забрали то, что им не принадлежит. Они присвоили себе историю моей семьи. Это ты хоть понимаешь?! ДжиЁн окончательно выдохлась, утомлённая этим выплеском эмоций, ей совершенно несвойственным. Плечи её поникли, и, очнувшись, она схватила край одеяла, подтянув его до самого подбородка, и прикрывая наготу. Когда она снова посмотрела на Харуки, её глаза блестели от слёз… Медленно поднявшись, Харуки подошёл к окну. Ему было что ответить сидящей за его спиной девушке, но он ограничился лишь самым главным — именно эти слова ДжиЁн хотела услышать сейчас: — Не забывай, ДжиЁн — я тоже твоя семья. Пусть и не по крови. Я дал слово твоему отцу, и никогда его не нарушу. Я буду с тобой до конца, что бы ни случилось. Всё ещё сжимая в руке кобуру, Харуки, не взглянув на девушку, вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.