Я надеюсь, ты простишь меня

Боль. Моральная боль не сравнится ни с какой физической, но если попытаться попробовать описать её, то это похоже на тысячу мелких порезов на всех органах, которые кровоточат, ноют и воспаляются сильнее с каждой секундой. Джисон быстро шагает по тротуару, будто куда-то торопится или что-то яростно пытается найти или догнать. Он не знает, от чего убегает. Возможно, от самого себя? А, возможно, он не хочет, чтобы Хенджин побежал за ним. Он вышел из подъезда не надевая ничего, лишь в домашних штанах и толстовке, которая тоже не была предназначена для парадного выхода. Начало зимы. На улице крайне холодно, но Джисону всё равно. То, что ощущает его тело - он не чувствует. Он слышит неукротимый крик в голове и лишь малость до его ушей доносится его собственный плач. Такой до омерзения жалобный и отчаянный. От которого не хватает воздуха, а ещё нет ощущения, что он когда-либо закончится. Ноги ноют от перенапряжения и Хан осознает это, только лишь когда запинается и падает на асфальт коленями. Дрожь от удара отражается на всем теле и теперь зябкость от холода ощущается вдвое сильнее, но это последнее, о чём Джисон думает. Опираясь руками на землю, парень зажмуривает глаза и даже тревожная сторона его мозга, которая вечно беспокоится о других людях, сейчас не задумывается о том, как он выглядит. Ему сейчас на всё наплевать. Джисон падает на асфальт спиной, ударяясь головой, но боль не отрезвляет. Наоборот, хочется сейчас сделать себе больно. Так больно, чтобы заглушить горечь внутри. Чтобы почувствовать хоть что-то другое, помимо воспоминаний и мыслей о нем. Парень царапает ногтями бугристый асфальт, а потом ударяет по нему со всей силы, сжав кулак. Ударяет ещё раз. И ещё, и ещё. Бьёт по твердой поверхности, вкладывая в эти удары всю свою последнюю энергию. Долбит до тех пор, пока кожа не сотрётся и не начнет течь кровь. Хан, будто в бреду, ругается на себя сквозь плотно сжатые зубы и ударяет дальше. До момента, пока рука бессильно не падает на землю. Он смотрит на чёрное небо, через слезы, которые стоят в глазах. Звёзд не видно. Джисону бы хотелось сейчас оказаться там, где-то наверху, где нет ничего. Нет Минхо, нет Хенджина и его самого там тоже нет. В какой-нибудь другой вселенной Джисон бы сейчас задумался о том, как красиво и романтично было бы полежать на асфальте, глядя на звёздное небо. Было бы особенно хорошо лежать с кем-то. С кем-то, кого Джисон любит. А Джисон любит его. Кого его? Вновь мнения мозга и души разделились. Хенджин? Да, Хенджина он безусловно любит. Точнее, он любит его любовь, но сам себе в этом никогда не признается. Но сейчас всё это уже не важно. На минуту тело решает подать признаки того, что оно всё ещё функционирует и Джисон сгибается в хриплом кашле и по ощущениям он сейчас выплюнет легкие наружу, но он снова ложится на спину. Звенящая тишина. Слезы закончились? Мысли тоже? Джисон знает, что нет, просто сейчас настал момент, когда всё резко затихло. До ушей доносится лишь отдаленный звук машин на дороге. Головная боль, ноющие колени, кровавая рука, соленые щиплющие щеки и мучительно вопящая душа. Это смерть? Так она ощущается? Хан медленно моргает, смотря только вверх. Это звезды? Джисон видит малюсенькие белые крапинки на черном небе и его сердце больно сжимается, когда он осознаёт. Снег. Первый снег. Хан тихо смеётся, не узнавая своего охрипшего голоса, и слегка трясется, мотая головой, а потом вовсе начинает биться ею об асфальт, чтобы прекратить смеяться. По красным волосам течёт такого же оттенка кровь. Вновь тишина, но только спустя пару минут она нарушается тихим шёпотом. – С первым снегом тебя. С первой зимой.. когда тебя нет. Слезы вновь начинают скатываться и только сейчас Джисон замечает, как у него начинают неметь ноги, руки, да и всё тело в целом. И это не от снега, который падает на его лицо, вмиг тая. Это от того, что Джисон выбежал всего лишь в домашних штанах и толстовке. Это от того, что Джисон жив. К его сожалению. Хан поворачивается на бок и, обняв себя за живот, сворачивается на асфальте. Его пробивает крупная дрожь и он жмурит мокрые глаза. Наверное, это самые худшие обстоятельства для смерти? Человек ведь живёт для того, чтобы умереть счастливым? Значит Джисон жил зря. А какой была его жизнь? Веселой, спонтанной, порой совсем необдуманной. Наделённой гиперопекой родителей, а ещё отсутствием друзей. Джисон сначала мечтал стать педагогом, так как дети питали к нему особую нежность, но потом Хана настиг переходный возраст и он утонул в музыке, спасаясь от рассуждений о смысле жизни. А потом в 17 лет он познакомился с парнем, самым глупым образом убивая время в анонимном чате. Можно ли сказать, что Минхо изменил его? Нет, возможно лишь добавил то, чего Джисону не хватало. Добавил и забрал столько же в ответ. Отдал своё сердце и точно так же и забрал сердце Хана себе. Это и называют любовью. Хан прожил эту жизнь здорово, если не думать о её последнем годе, но, к сожалению, жить без собственного сердца невозможно. Джисону бы не хотелось ничего видеть, ничего слышать, ничего чувствовать, ничего ощущать. Хватит ли ему смелости на столь ужасный поступок? Ведь судьба никак не хочет убить его сама. До ушей доносится чей-то топот ботинок, а потом Хан поднимается с земли. Точнее его поднимают, схватив за плечи и тут же подстраховывают спину сзади, чтобы избежать падения. Джисон медленно моргает и рвано дышит, смотря на землю. Он знает, что это Хенджин, но он не осмелится поднять на него взгляда. Ему не хочется рассуждать над его выражением лица и отвечать на вопросы, но Хенджин не задаёт их. Он просто аккуратно ведёт его назад. Джисона было найти несложно. Он убежал не так далеко, насколько представлял, по ощущениям он пробежал пару улиц. Молчание кажется немного давящим. А, возможно, только Джисон так думает, потому что у него нет сил выяснять отношения или извиняться. Хенджин заводит его в квартиру, периодически шмыгая носом и только потом останавливается, повернувшись к нему. Он молчит. Хан сдвигает брови на переносице, пытаясь снова не заплакать, ведь почему-то снова захотелось разрыдаться. Хван обводит его взглядом, рассматривая грязные штаны и толстовку, а потом осторожно касается руки, разодранной в кровь. – Что ты с собой сделал... – еле слышно шепчет он. Это не звучит как предъявление, скорее как попытка понять чужие действия. Джисон не отвечает ему. Язык пересох и ком в горле, но они не являются единственной причиной. Ему просто нечего сказать. Хенджин аккуратно берёт его за руку, стараясь не причинить лишней боли, и ведёт в ванную, по дороге щелкая выключателем. Настроив температуру он подносит руку под струю воды, начиная бережно поглаживать ссадины. Слезы всё же не удаётся сдержать и Джисон всхлипывает, впервые подняв на Хенджина мокрые глаза. Тот стоит совсем близко в крошечной ванной комнате, где еле-еле помещается один человек, и промывает ему руку от крови с грязью. Брюнет поворачивается к нему лицом, и Хан смотрит в красные глаза. Хенджин тоже плакал. Жаль, что это из-за Джисона. И жаль, что не от счастья, которое Хан никогда не сможет ему подарить. Выключив воду Хенджин ещё долгое время смотрит на бледную изодранную ладонь в своих руках, а потом Джисон видит перед собой печально поджатые губы и чужие слезы, стоящие в глазах. – Прости меня... – Хенджин прижимается к Хану всем телом, обнимая за талию и утыкаясь носом в толстовку. Джисон чувствует, как отчаянно бьётся чужое сердце и как его тело мелко дрожит. Хан вдруг вспоминает их первые объятия. Всё было наоборот. Он плакал и дрожал, а Хенджин впитывал в себя все слезы и боль. Вот только Джисону нечего сказать. Ему нечем утешить. Он даже не понимает, почему Хенджин плачет и извиняется, он ведь совсем не виноват. Брюнет отстраняется, судорожно дыша, и опускает взгляд вниз, на руки Джисона. Он нежно проводит подушечками пальцев по содранной коже и Хан ощущает легкое пощипывание, но он смотрит лишь на лицо Хенджина мокрое от слез, будто призывая посмотреть в ответ. Как странно, обычно это было по-другому и лишь Джисон избегал зрительных контактов. Что же в нем сломалось теперь? Наверное всё. Хенджин еле слышно вздыхает и осторожно тянет Джисона за руку, выводя из ванной. Хан садится на свою кровать и медленно наблюдает за парнем, который, отыскав в горе вещей аптечку, опускается рядом. Он все ещё продолжает плакать, тихо шмыгая носом и иногда утирая его плечом. Хенджин разрывает упаковку пластырей и долго возится с одним из них, чтобы приклеить на ладонь. Хан все это время наблюдает переменчиво, то на его руки, то на лицо, мускулы которого немного подрагивают. Он разглядывает красные пятнышки от зубов на его губах, черные мокрые ресницы, напряженные брови и всё пытается зацепиться за что-то особенное, что-то выделяющееся... Ему бы так хотелось найти что-то такое, что отличало бы его от других. Что он бы смог полюбить и не находить в других людях. То, на что можно было бы смотреть и ассоциировать только с Хенджином. Он бы хотел смотреть только на Хенджина. Он бы так хотел полюбить Хенджина. Чтобы все его мысли были только о нём. Брюнет поворачивает его руку, пытаясь разместить на ней пластырь, и приглаживает, чтобы приклеить получше. Он обессиленно оставляет свою ладонь на чужой, осознавая, что помочь он Джисону не может, даже своей неумелой обработкой ран. Хенджин ощущает себя ужасным человеком и ему сейчас как никогда хочется уйти, либо же безустанно просить прощения. Хан продолжает смотреть на чужое поникшее лицо, обводя его черты мутным взглядом, и он не знает, какому порыву решает поддаться его тело, но он подсаживается ближе и, нисколько не медля, целует. Аккуратно, но настойчиво пробуя. Джисон отстраняется совсем немного, чтобы можно было заглянуть в глаза и в чужом взгляде читается лишь один вопрос: "зачем...?" Хенджин смотрит на него большими удивлёнными глазами и не дышит. Просто не может, воздуха не осталось между ними. Он чувствует горячую руку на своей щеке, которая слишком непривычно обжигает. Хан ведь всегда был холодным, смущенным, неловким и неповоротливым. Тем, кто прячется в свой домик при малейшем звуке. Теперь Хенджин видит что-то иное в его глазах. Что-то неизведанное, любопытное, отчаянное и пугающее. – Я же знаю, ты всегда хотел. – слышит Хенджин тихий хриплый голос, который не усваивается в его голове от шума своего же громкого пульса, – Ну? Поцелуй меня. Сердце, по ощущениям, останавливается. Хенджин долго смотрит Джисону в глаза, пытаясь найти там намек на шутку. Он ждёт, что парень сейчас отстранится и переведет тему, но тот терпеливо ждет его решения. Хван и правда хотел. Всегда хотел крепко обнимать Джисона при любом удобном случае, но постоянно сдерживался, чтобы не доставлять дискомфорт парню. Он хотел и целовать. Мягко, любяще чмокать в щеку, в нос, в лоб и в губы тоже хотел. Но он думал об этом слишком мало, лишь перед сном, ведь знал, что этот момент никогда не настанет. Но сейчас Джисон ждёт, размеренно и слишком уверенно дыша. Они слишком близко, чтобы подвигаться ещё ближе, и слишком интимно близко, что не хватит желания отдалиться. Хенджин чувствует, как он случайно дотрагивается своим носом до чужого, когда целует парня в первый раз. Он пытается уложить в голове это ощущение, но пока ему всё кажется лишь запретным сном. Это легкое прикосновение к мягким губам, которое можно будет вспоминать потом как самое сильнодействующее лекарство. Он тихо выдыхает носом, пытаясь расслабиться, но всё ещё ощущает странное напряжение, сковывающее всё тело. Брюнет плавно ведет их поцелуй первые пару секунд, спустя которые в голове Хана стираются все границы и он настойчиво сминает нежные губы, пододвигаясь ещё ближе. Так, что рукой опирается на кровать сзади, а грудью почти прижимается к чужой. Хенджин чувствует, как его щеки пылают, возможно, даже краснеют, а сердце гулко бьётся от переполняющих его тело чувств. Джисон нисколько не медлит, сначала поглаживая молочную кожу на шее, а потом спускаясь ниже по спине к лопаткам, еще сильнее вжимая в себя Хенджина и углубляя поцелуй, делая его более требовательным. Брюнет окончательно пьянеет, когда Хан пересаживается на его худые бедра и, разместив обе ладони на щеках, то облизывает его губы, то рвано кусает, но потом всё так же погружает в глубокий поцелуй. Хенджин ощущает себя смятенно, думая о том, куда деть свои руки, дольше, чем это позволительно, но позже всё же перекладывает ладони на талию парня, мягко обнимая. Джисон опускается поцелуями сначала на подбородок, а потом и на кадык, оставляя там красный след. И Хван клянётся всеми богами, что его сердце остановилось, когда Хан берёт его запястье и перемещает ладонь себе на ягодицу. Хенджин, кажется, слишком часто удивляется за этот короткий промежуток времени, что неудивительно. Он никогда не видел Хана таким. Раскрепощенным, тактильным и горячим, в прямом смысле этого слова. Хван чувствует, как в животе сильно тянет, но его не покидает чувство неправильности. Он будто вот-вот совершит главную ошибку своей жизни. Джисон оставляет на шее красные следы от укусов и нежную кожу совсем не жалеет, вновь и вновь стискивая её между зубов, упиваясь каждым тихим вздохом откуда-то рядом со своим ухом. Парень не думает ни о чем в этот момент. В его голове слишком много, слишком громко, слишком больно, чтобы зацикливаться на этом. Единственным его желанием сейчас является лишь почувствовать хоть что-то. Раз душа не может, то может быть тело восполнит этот ресурс? Джисон прерывает жадный поцелуй лишь на несколько секунд, за которые успевает снять толстовку через верх, а еще разглядеть чужую неуверенность, смешанную с желанием, в глазах напротив. Хенджин смотрит на бледное хрупкое тело, пристроенное на его коленях, и не знает, что делать, будто боится сломать. Он дотрагивается до него совсем слабо и воздушно, но даже так чувствует чужой нездоровый жар кожи. Джисон пылает. Парень залезает руками под одежду Хенджина, беспорядочно проводя пальцами по всем местам, до которых может дотронуться. Он оглаживает грудь, продолжая целовать шею, и задирает футболку совсем высоко, чтобы переместиться ласками на живот. Парень толкает плечи Хенджина и лишь когда тот касается головой постели, лишь тогда, когда Хван чувствует мягкие губы на своем животе, он понимает, что его предчувствие не было напрасным. " Почему у меня такое ощущение, что.. " Хенджин смотрит на Хана, касающегося его живота, который томно вздыхает от своих же действий. " ...что ты не мой. " – Джисон. Тот не слышит. – Джисон, остановись. – требовательно повторяет Хенджин и наконец видит перед собой чужие глаза. Нет, там не огонь и не черти пляшут. Там ничего. Пустота. Черная дыра, поглощающая всё, что видит, в своих интересах. – Я... Я пойду. Мне пора. – Хенджин руками стаскивает с себя Джисона, оставляя его на кровати и смотрящего себе в след. Сильно закусив губу, он пытается ровно дышать, чтобы угомонить бешеное сердце, но то ощущается слишком болезненно. У Джисона в ушах звенит. Звенит до тех пор, пока он не слышит отдаленный хлопок двери, а после него звон продолжается с новой силой. Хан обнимает себя за плечи, сжимая их, так как в момент стало слишком холодно. Он больше не чувствует жар, больше не чувствует себя, больше не чувствует кислород, заходящий в лёгкие. Всё снова вернулось на свои места, Джисон знал, что так будет и наверняка понимал, что понесет наказание в виде панической атаки. Слёз больше не осталось, глаза мучительно сухие и смотрят в одну точку на мятую постель, где минуту назад сидел Хенджин. Как отвратительно. Джисон отвратительный, мерзкий, гадкий и ещё миллион слов, которые он может придумать в свое описание. Хан опускает высохшие глаза на свои руки и, ни о чём не думая, он подносит отросшие тонкие ногти к предплечью и с силой давит вниз, снимая слой кожи. Он ничего не чувствует, как обычно. Вот только его тело так не считает и отключает мозг на время. Скверный привкус тошноты на языке и рябь перед глазами - это всё, что Джисон помнит, перед тем как теряет сознание. *** Хан открывает глаза, но мало что может разглядеть через темноту вокруг. Видимо, он проснулся глубокой ночью, вот только... что-то не так. Сердце подозрительно бьётся и оно лишь усиливается, когда Джисон делает очередной вдох носом. Его запах. Спустя секунду после шокирующего осознания он начинает слышать чужое дыхание почти рядом с ухом. – Хани... Мой Хани. – шепчет Минхо, улыбаясь как самый довольный мартовский кот. Джисон не смотрит на него, он не в силах даже повернуть головы. Минхо обводит пальцем его профиль, невесомо касаясь и размеренно дыша. Он прижимается к его щеке своими губами так нежно, будто пытается не спугнуть красивую бабочку с полевого цветка. Парень ластится, глубоко вдыхая родной запах и щекочет кожу своими длинными ресницами, а потом устраивает свою голову рядом на подушке, не переставая широко улыбаться. Они часто лежали вместе в тишине, это было комфортно. Они могли смотреть друг на друга долгими минутами или же часами, взявшись за руки и читая друг друга. Им не нужны были слова. И сейчас Минхо плавно спускается по чужому плечу, двигаясь все ниже, и находит ладонь парня. Он ласково оглаживает пальцами бархатную кожу, а потом медленно просовывает свои пальцы между чужими, сжимая очаровательную ручку. Джисон не видит, но он знает, что Ли улыбается, как никогда сильно. Тот не был слишком чувствителен к таким сентиментальным вещам, но когда дело касалось Джисона, всё для него меняло смысл. Он поднимает их руки к своему лицу и осторожно целует ладонь Джисона. – Я люблю тебя... – горько, еле слышно шепчет Хан, роняя слезы, которые Минхо вмиг стирает пальцами. Он поднимается и садится Джисону на живот, взяв его щеки в свои теплые руки. Его вес ощущается невесомым, да и сам он выглядит будто лишь свечение прожектора. Хану не верится, что он видит его вновь. – Вообще-то, правильно будет "я тебя ансонмин". – Минхо кладет голову ему на грудь, по-доброму смеясь, и больное сердце вдруг наполняется невообразимым теплом, стирая все переживания. Все, кроме одного. Его русые волосы переливаются рыжим на свету, жаль сейчас этого не видно. Этот не натуральный цвет шёл Минхо слишком сильно. Джисон хочет поднять руку и запустить ладонь в чужие волосы, как он обычно делал, но он, почему-то, не может. Минхо целует чужой живот через ткань и подтягивается вновь к голове Джисона, который продолжает всхлипывать. – Мой милый, почему ты плачешь? – бархатный голос разливается как что-то самое сладкое, что есть в этом мире, и Джисон пытается ухватить каждый звук, чтобы запомнить на подольше. – Я вижу тебя. – тихо говорит он, глядя на Минхо неверя. Не доверяя самому себе и своему телу, – Я слышу тебя. Я чувствую тебя. Я ощущаю каждую твою частицу, Минхо. Ли целует его в губы, мягко сминая и выдыхая носом горячий воздух, опаляя кожу. Так нежно дотрагивается губами, что в поцелуе можно просто растаять, ощущая тепло, которые разливается по телу. Тепло, которое как волшебное зелье, омывает все органы и залечивает глубокие раны. Склеивает осколки и оживляет то, что, казалось бы, уже давно убито. – Я тебя ансонмин, Хани. Ты помнишь, что это значит? – спрашивает Минхо, осторожно целуя нос и мягкие щеки, как самую большую свою драгоценность. – Не уходи... – еле слышно шепчет Хан, давясь болезненным комом в горле и чувствуя родные касания, пока его горячие слезы стекают на подушку из уголков глаз. – Я не уйду, Хани. – заверяет Минхо, бережно вытирая мокрые следы на его щеках, – Я всегда буду с тобой. *** Джисон распахивает глаза и всё равно ничего не видит. Взгляд замутнен белой пеленой и слезами, от которых мокрое всё лицо. Хан испуганно поднимает корпус тела, оглядывая кровать. От резкого движения кружит голову, а от паники начинает подташнивать. Он растерянно крутит головой по сторонам, но не находит настоящую причину его головокружения. Он ушел. Снова. Джисон сжимает одеяло в кулаках с острым желанием порвать. В груди опять горячо от обиды, от сердца, которое колотится неестественно сильно. Дышать становится снова невозможно, будто из комнаты выкачали весь кислород. Сделать движение плечами для вдоха, как обычно, ощущается как непосильная ноша. Хан кричит. Он падает спиной на кровать, загибаясь от боли и вопит от неё же. Парень трогает свою ладонь, ещё ощущая на ней тепло от чужих прикосновений, и сжимает её так сильно, что ногти впиваются в кожу и раздирают до крови. Связки Джисона сейчас будто порвутся от громких рыданий, но в его мыслях крутится лишь одно: " Я не могу так больше. Я хочу быть с тобой. "