Главные герои всегда обречены

       Ни имея за душой ни гроша, я обходила кондитерские и раз за разом терпела крах. Сценарий зациклился: кодовая фраза («А у вас есть какой-нибудь особенный десерт?» – игнорирование со стороны кондитера («Вы можете заказать то, что находится на прилавке, миледи») – охрана-отмена («Ах, жаль...») – следующее место. За пару часов я повычеркивала из списка четыре заведения. А кто говорил, что всё ищется по щелчку пальцев? Это Асталии повезло, потому что она главная героиня. Это её привёл туда Рохан, потому что там работал его друг, ни имени, ни фамилии коего я не помню. Для меня одна дорога – в трактир на окраине.        Это прозвучит смешно, но в первой попавшейся забегаловке, обставленной в духе фэнтези без претензии на оригинальность, я чувствовала себя спокойно. Меня успокаивал грохот, громадные тела, бахавшие кружками, полными пива, спертость, духота и простой мужик, с наслаждением протиравший битую посуду. В атмосфере разбоя, среди экстравагантно выряженных дам и бугаев два метра ростом, не крылось никакого подтекста. Вот тебе лавы, вот тебе дешёвое пойло и алкаши в придачу – сиди и не тявкай.        «Да даже знай я друга Рохана, легче бы не стало, — обречённо подумала я, стирая со лба пот, — а всему виной...»        — Слыхали, давеча демонского отродья нашли?        Находящиеся в трактире одновременно замолчали. Стук ложек, бутылок, пивных бокалов, хихиканья, елозанья – оборвались как по сигнальному выстрелу.        — Не поминай чернокнижников всуе! — упитанная женщина с подносом с силой треснула типа, сидевшего напротив меня, по лысой башке. У него была невыразительная физиономия, похожая на картошину. — Помолись Первой Искре, абы выблядки уже повыздыхали побыстрее!        Мужчина взъерепенился, потирая ушибленную голову:        — Женщина, да я тока после службы! Я молился Первой Искре два часа к ряду, только бы это чудовище не избежало расправы!        — Хоть бы к «тому самому дню» Солнце империи предпринял что-то для защиты народа, — бородач слева подал голос, разом опустошая полулитровую ёмкость. Под «тем самым днем» подразумевался День тысячелетия. Тысячелетняя годовщина переворота после того, как император сошёл с ума.        — Что же с нами будет?.. — паренёк, сидевший справа через человека от меня, почти на краю лавы, озвучил мучивший страну вопрос. Из-за звонкого баритона и зала, притихшего от напряжения, услышали все.        — Да ничего не будет, — виновник молчания вздохнул, сгинаясь в три погибели. — Рестов никто не тронет.        Речь резала уши, а тоска, накатившая даже на дам лёгкого поведения, перекинулась и на мою хрупкую душевную организацию. Сколько бы я не знала, из какого мира не была и какого бы вероисповедания не придерживалась, меня объединял со здешним обществом один и тот же страх.        Одно и то же бессилие.        Одна и та же роль силуэта, оттенявшего сияние главных героев. Которые, впрочем, как и мы, обречены.        Актеры сгорят вместе с декорациями, играя до последнего вздоха.        В сердце змеями зароилась тревога.        — Да бросьте вы, — кто-то ещё заговорил, живо и аномально оптимистично. — Империя подчинила себе выживших отродий и специально плодила их на убой. Если столько столетий назад жизни трёх тысяч колдунов хватило, чтобы запечатать силу рода Ресто, то сейчас пяти тысяч хватить точно должно! Думаете, наш император допустил бы такой трагедии, когда страна в расцвете?        Расползлись перешептывания:        — Вот-вот... Да, конечно... Мы ведь будем готовы заранее...        — Я убежден в силе императора и верю, что в «тот самый день» с герцога Ресто не сведут глаз! А кто сомневается – изменник, — такой уклон начал расходиться с моим субъективным мнением, зато толпа загалдела, хватаясь за пиво. — За императора Беллариума!        — За императора... — эхом повторила я, наблюдая за массовой попойкой. Интересная фамилия у него... Как забавно, что если она втрое короче фамилии Рохана, то это подчеркивает то, что Ресто – основатели, а Беллариумы – в прошлом не очень популярный род, хитростью взявший власть. А если стала в процессе правления втрое длиннее – то, что хоть он и гордится решением сделать из семьи прародителя цепного пса, все равно чувствует соперничество. А раз видит в ней конкурентов – получается, на то есть причины. А раз есть – выходит, не всё так радужно, как в лозунгах. Простецкая деталь, а сколько любопытных тем затрагивает.        Нужно будет обязательно узнать полную фамилию Беллариумов.        Я вернулась перед ужином господина, переживая, что (по закону жанра) по пути его могло бы занести проведать меня. Мне не повезло шастать в разгар дня, когда столица запекалась как яичница на сковороде, так что, упаренная и облитая потом, я плюхнулась на койку. Выпустившая меня послушница доложила, что о моём состоянии никто не спрашивал.        После милой беседы Лилиана получила первое распоряжение:        — Смочи, пожалуйста, бинты кровью какого-то животного, и обмотай моё плечо. Потом найди служанку по имени Сара. Она сейчас должна заниматься чисткой зала в пустом крыле, — когда-то «благословение» бывает полезным: можно узнать радикальными методами информацию без тяжких последствий. Слуга, сворачивавший шею в оглядке за Сарой, всегда был в курсе её местонахождения. — Передай это письмо и скажи, что я хотела встретиться в одиннадцать ночи. Как только дверь за ней закрывается, ты идешь беспокоить господина и ровно в одиннадцать десять останавливаешь у входа сюда. Будут крики. На фразе «Я готова умереть за честь господина Рохана!» распахивай двери. Понятно?        Указания были выполнены. Через час меня обмотали окровавленными бинтами. Три часа пролетели незаметно – я провалилась в сон.        Честно... мне не сразу дошло, что я проснулась никем. Даже когда девушка в костюме горничной забивала меня босыми ногами, крича что-то про мой чересчур острый язык, я пыталась подняться. Когда схватила за загривок и приложила о бадью для прачки, я пыталась вцепиться ей в лицо, чтобы рассечь его ногтями. Когда она позвала другую прислугу, чтобы проучить меня, я сцепила зубы, собираясь драться, несмотря на антураж, несмотря на чудной наряд, я была уверена, что после смерти попала в Ад, а это – персональный бал-маскарад от Сатаны.        Когда в глазах потемнело и звёздочки размыли пятна крови, оставшиеся на стене, во рту стало горько и солоно, а люди вокруг били, били, всё били меня с перекошенными от злобы физиономиями чем попадется, я пятилась назад, искала хоть что-нибудь, чем могла бы прикрыться, кого-нибудь, за кого смогла бы спрятаться.        И тогда я поняла, что в этом Аду каждый сам за себя.        Тут нет матери.        Да, она ненавидела меня, ведь я не оправдала ожиданий. Она мечтала вырастить экономиста, а получился провалившийся художник, неспособный прокормить ни себя, ни её.        Извращенно, но она хотела для меня лучшего.        А здесь большинству плевать, а меньшинство хочет, чтобы я сдохла.        Я уже не бежала с отчаянным и жалостливым взглядом ребёнка, выброшенного в лес на растерзание медведям.        «Не знаю, какие черти тебя укусили, Мария, но ещё одна выходка обойдется тебе казнью! Как ты посмела сцепиться со знатной особой?! Ты совершенная невежа?! То, что девушка облачена в форму прислуги, ещё не делает её равной тебе по статусу. Она – дама с фамилией, пришедшая сюда по приглашению, а ты – принятый по герцогской милости раб. Радуйся, что твоя идеальная репутация позволила единожды выгородить тебя. Единожды. Чтобы такого скандала больше не повторялось!».        Я молча кланялась экономке, доставая головой колен, моля прощения за то, что защищала своё достоинство.        «А пока посиди трое суток в подвале, без еды и воды. Будь благодарна, что тебя с позором не вышвырнули отсюда».        Сначала я сжималась от ударов. Инстинктивно отшатывалась назад, дергалась. Им стало интересно, какого цвета кровь нищенки, поэтому сука с её подружками заткнули грязным платком, которым протирали на камине пыль, рот, чтобы я не закричала, и вырезали бабочек. Один раз, второй, третий, не давая предыдущим зажить. Я старалась не смотреть на своё отражение, на руки, будто бы расшитые мотыльками от предплечья до кисти.        Мстили за то, что чувствовали во мне несвойственную ни аристократкам, ни простолюдинкам харизму.        На неё имеют право только знатные дворяне-мужчины.        Даже у них её нет.        У них, купающихся в шелках, в суете балов и многочасовых котильонах, никогда не будет того, чем владела я. Нет, им никогда этого не получить. Не в эпохе патриархата и монархизма.        Кичиться – единственная привилегия таких женщин, заложниц собственных фамилий, предубеждений и обязанностей дворянского происхождения. Богатых, состоятельных, задирающих подбородки до небес, в глубине мечтающих хотя бы в своём сознании иметь право на «я». Но это невозможно, потому что само их мышление было навязано, изломано и развращено с младенчества.        А я вне светского общества.        Не отброс, но и не дворянка.        Нечто иное, пограничное. Очень жалкое. Как зарвавшаяся блоха.        Я не желала играть по правилам этого мира.        Отнюдь. Хотела остаться этим «пограничным», не меняться, как бы сложно ни было.        Как младшую, меня месяц отправляли вычищать длинные ковровые дорожки. Под покровом ночи, с маленькой свечечкой и щеточкой, сидя на коленах, отдирать скопившийся сор на коридорах всех трёх этажей, тянувшихся бесконечно долго, а потом поступать на службу со всеми – с предрассветными лучами. В пять утра.        Это было просто разогревом.        Вскоре я уже не отшатывалась. Уже не дрожала, не шептала проклятий, не молила о пощаде.        Незаметно для себя я привыкла.        Незаметно для себя допустила мысль, что и «дома» это было «моим местом»        Я же ничего не добилась. Автор расторгнул контракт за срисовку, хотя я взяла примером всего одну сцену, хотя художница, занимавшаяся экранизацией «Когда смерть полюбила...» полностью скопировала чужой стиль и получила признание. Я не считала это несправедливостью.        «Поднимись».        Моя вина в том, что я дала слабину.        Я была в этом убеждена.        А потом лучей, шедших от золотого ореола главного героя, вдруг хватило на то, чтобы малая их доля осветила и меня.        «Видимо, причина, которую я якобы тебе дал, не столь важна, раз ты с небывалой лёгкостью готова с ней распрощаться».        Он понял – я не цеплялась за жизнь.        Я поняла – попытки вцепиться стали притворством.        Задумалась. Ради чего я хочу выбраться?        Меня что-то держит?        Сожаление? Амбиции? Увлечения?        А что делало меня счастливой?        Парадоксально. Словно бы я была живым стеклом, в который пришелся пистолетный выстрел. Я шла – и медленно рассыпа́лась, того не замечая, уверенная, что невредима.        «А её обеспечьте униформой и отведите в лазарет».        Единственный, кто проявил ко мне настоящей доброту, был тот, от чьей руки я скоро погибну.        Очень иронично.        До истерического смеха.        Дверь распахнулась без стука.        И вот, девушка врывается в медпункт, пролетая уголок послушницы с раздраженным:        — И? Что это значит, убожество?        Позади неё волочилась «миньонша» – щуплая, кривозубая, с аляповатыми чертами и густой прилизанной чёлкой, закрывавшей лоб. Нацепив маску восхищения, она позволяла называть себя, как Саре захочется, ради секундного возвышения. Судя по чепчикам и хлопьям мотлоха на фартуках, они улизнули в спешке, не закончив уборку. Я слабо улыбнулась. Хотят задавить, потому что боятся.        — Решила, что раз по какой-то причине выжила, то ты можешь делать, что заблагорассудится? — насмешливо фыркнула Сара, морща остренький носик. — Или, может, посчитала себя особенной, раз ты единственная, кто избежал «красной ночи»? Ох, а может, ты теперь любимица господина?        Издёвка, с которой была подчеркнута последняя фраза, смертельнее яда. Она подошла ещё ближе, почти вплотную к койке, с отвращением прикрывая рот ладошкой:        — Ах, что же тебе пришлось сделать, чтобы отделаться таким пустяком? Устала, наверное?        Короткий смешок:        — Всю ночь стелиться ковриком под нашего господина?        Служанка не может противиться домогательствам. Экономка, завидев приставания, может отослать её в другой конец особняка по «важным делам», но не более того. Всё во власти хозяина. Этот факт делает летящие в меня унижения куда более правдоподобными.        Я снова улыбнулась. Беззлобно. С неприкрытым любопытством:        — Хм? Завидуешь? — и прыснула. — Даже если и так, тобою бы он даже как подставкой для ног не воспользовался, что уж говорить о таком...        Звон.        Щеку опалило огнём. Глаза Сары блестели, её резкое выражение сморщилось и покраснело от злобы.        — Безродная сука. Молись, чтобы я во сне не перерезала тебе вены.        — Ха-ха... ха... — безудержный смех заставил Сару встрепенуться. — Ха-ха-ха-ха-ха!        И скосила глаза на часы, повешенные над дверью специально для этой встречи.        10:08. Они опоздали на 5 минут, так что, поторопимся. Времени в обрез. С минуты на минуту Лилиана приведет Рохана...        — Ты совсем чокнулась?!! — не ожидая такой реакции, Сара сжала кулаки. — И что значила та записка?!! Что герцог знает?!! Думаешь, ему не наплевать на то, что тебя избивают? А-ха-ха, тупица, да даже убей мы тебя, никто бы и не вспомнил! Твоё местечко заняла бы другая рабыня, потому что аристократам плевать, кто моет им полы!        — Правда? А если я не просто расскажу ему всё, что вы со мной делали, — всё ещё лёжа в койке, я закатила рукав, — а ещё и покажу?        Сара и «миньонша» захохотали одновременно. Их улыбки полу-месяцы выглядели пугающе.        10:09. Герцог наверняка уже за дверью.        — Да всем плевать! Всем плевать, дура! Безмозглая груша для битья, всем плевать на твои нежные чувства! — Сара вовремя перешла на крик.        — Вы регулярно отбираете мою зарплату!        — Да на кой она нужна нищенке, вроде тебя?!!        — Как вы смеете порочить честь господина своими выходками? Я расскажу, что вы у него украли, даже если меня, ничтожество, функцию, инструмента, поведут на плаху за то, что я посмела пойти против кого-то выше своего статуса! — и тут я подрываюсь, тянусь к Саре, ловко вытаскиваю запонку из рукава, насовываю ей и визжу, что есть мочи: — Вы украли вещь хозяина и шантажируете меня, непричастную к вашим грязным делам, бьете меня, обдираете до нитки! Да плевать мне уже, что поверят вам, а не мне! Наплевать! Я готова умереть за честь господина Рохана! Верните то, что у него украли!        Сара размахнулась, чтобы хорошенько врезать, но не успела она осознать, что находилось в её руке, как за их спинами возник высокий плечистый силуэт.        — Что здесь происходит? — рука моего врага не замерла бы на полпути. Кулак вмазал мне так, что, казалось, едва не свернул шею. Чувство вгрызающихся в скулу костяшек и силы удара, волной проехавшегося по челюсти, оглушил, на какое-то мгновение я растерялась, утонула в ощущениях, зажмурилась от неожиданности, в ужасе закрываясь ото всех локтями. Спустя несколько секунд я одернула себя, вернулась в реальность и тут же стала пятиться: передо мной предстали встревоженный взгляд Лилианы и фигура герцога, возвысившегося над постелью.        Звеньк – застуканная воровка выронила украшение. Всеобщее внимание сразу перешло к нему. Выдавленный фамильный герб посверкивал от мягкого света ламп.        Не обратившись к слугам, герцог Рохан Эста Клаус Вен Ресто самолично наклонился подобрать запонку с пола.        А затем, выпрямившись, пронзил Сару леденящим взглядом.        — Откуда это у тебя?        Температура воздуха резко опустилась, по хребту пробежалась дрожь. Одного вида зрачков, суженных, контрастно выразительных в сравнении с непроницаемой маской вместо лица, хватало, чтобы одеревенеть.        — Это, это она мне дала! Она дала мне это только что, мой господин! Поверьте мне, я не стала бы врать! — горничная залепетала извинения, отрицания, мольбы, первое, что взбредало на ум, кланялась и плакала, клявшись в собственной невиновности.        — Просим, смилуйтесь... — «миньонша» упала на колени. — Пожалуйста...        — Это не я... Эта девушка решила поиздеваться надо мной! Решила выставить меня лгуньей! Клянусь, я не причём, я ничего не делала, я служу господину верой и правдой... Я и пальцем не трогала её! — она прикусила язык, осознав, какую дурость сморозила. Закатанный рукав обнажал кисть. Линии обрывисто вырисовывали на коже мотыльков, символ «лёгкости, с которой человек утоляет низменные желания». Девушек с ним называли «меченными». Кровь на бинтах пропитала рубашку, нарочно белую, купленную сегодня на ярмарке, а из-под одеяла выглядывали загрубелые пятки. На левой был шрам в форме бабочки. — Я... Я... Я преподала ей урок, но....        Под давлением Дарска́я стушевалась, запутываясь во вранье. На голоса слетелись экономка и дворецкий, а следом скользнул рыцарь Эксил. Завидев их, Рохан оборвал вопросы, всхлипы и причитания режущим взмахом ладони:        — Эксил, запереть эту горничную в темнице и допросить.        — Слушаюсь и повинуюсь, — беспрекословно подчинился Эксил, уволакивая моего клятого врага. Я наблюдала, не сводя глаз, за тем, как рука в перчатке мёртвой хваткой впилась в её локоть. Вскоре две макушки, – серебристая рыцарская и каштановая Сарина, — покинули медпункт.        Без перехода он повернул голову в мою сторону.        — Как тебя зовут?        — М-Мария, — на выдохе произнесла я.        Взгляд у герцога был беглый, но цепкий. За долю секунд оценив ситуацию, он приказал:        — Жрица, смените перевязку и позовите меня. Я буду за дверью.        — Н-но... З-зачем, Ваша светлость?.. — промямлил дворецкий. — Вы допросите горничную лично?..        — Господин Рохан, эта служанка, Мария, полгода назад устроила погром, ни с того ни с сего набросившись на фрейлину Сару Дарску́ю, а я, так как она очень хорошо работала, пощадила её и умолчала об этом... Я раскаиваюсь и готова принять наказание... Возможно, она умышленно пытается оклеветать леди Дарску́ю, затаив глубокую обиду... Прошу, примите к сведению... — как забавно, что экономка только что вырыла могилу не мне, а себе... Из третьестепенных героев специально сделали идиотов?        — Вами, — с расстановкой отрезал Рохан, обращаясь к экономке и дворецкому, — займусь позже.