Орлы и львы

Поцелуи Ричарда были подобны неугасаемому пожару, чьему натиску он не мог воспрепятствовать, сколько бы ни вырывался из его объятий, сколько бы ни трепыхался, как запертый в золотую клетку орёл. Его зубы, точно клыки льва, грозились вцепиться крепко и загрызть до смерти. Его прикосновения, в точности, как и губы, обжигали. Его пальцы по-хозяйски зарываются в светлые волосы, оттягивают назад, затем нежным движением оглаживают контур чужих губ. Его тонкие и изящные с виду пальцы, что облачались в перчатки, хранили на себе следы чужой крови. Неизвестно, сколько жизней было умерщвлено этими руками, которые с непримиримой беспощадностью прижимали к себе Альфреда. Америка чувствовала, как утопает, влекомая тёмными волнами бушующего моря, не в силах противостоять могуществу стихии. Он отчаянно оттолкнулся от Ричарда, и лёгкие снова наполнились желанным воздухом. Внезапно наступивший штиль отступил перед бурей также внезапно, и море накрыло его с головой и снова закружило в своём головокружительном вальсе. — Ты хочешь этого, я знаю, — агрессивно рычит Британия, как только короткая схватка заканчивается тем, что Альфреда придавливают к столу, с которого летят пара листов и канцелярских принадлежностей. Американец, прижатый щекой к столешнице, бегает глазами по богатому убранству комнаты и натыкается на зеркало, откуда его отражение с пылающими щеками безучастно глядело на него в ответ. В каком же унизительном положении он сейчас находился, смотреть было противно на свою беспомощность… но он, будучи подмятым мощным телом брата, не смел отвернуться от сцены собственного бессилия. — Ты сошёл с ума, — шепчет Альфред — ярость больше не звенела в его голосе. Он не станет умолять брата остановиться или одуматься, уговаривать его не делать задуманного и, тем более, взывать к отголоскам его потерянной совести, к братским чувствам. От былых чувств чернело одно пепелище. Британия клеймит его отметинами — они расцветают на коже обнажённого по пояс Альфреда алыми бутонами колючих роз, — срывает с него брюки — ткань жалобно трещит по швам, — очерчивает изгибы его спины и бёдер, затем вторгается в него медленным движением. Перед глазами плывёт, и ему едва хватает сил не начать вдалбливаться в брата. Вместо этого он наваливается на него, давая ему время привыкнуть, и опаляет тяжёлым дыханием его ухо. Америка, дабы не пасть ещё ниже, давит в себе позорные стоны боли, зная, что Ричард не спускает с него подёрнутых поволокой безумной похоти глаз. Он чувствует, как аккуратные пальцы оглаживает его естество, даруя мнимую ласку, и кривит в отвращении черты, следом тут же прикусив язык, — мерзкое возбуждение накатывает на него, выбивая воздух из лёгких. Словно узнав, какого рода мысли он затаил в себе, Британия испустила смешок, как в насмешку, отчего Альфред, вспыхнув, сосредоточился на смятом его кулаком листе, терпя невыносимые толчки. Нужно было всего-то дождаться, когда кончатся эти мучения, — а до тех пор он присмотрелся к словам в надежде абстрагироваться от действительности. «Мой возлюбленный брат…» — Читаешь моё письмо? — с выдохом вопрошает Ричард. Альфред от неожиданности сминает лист сильнее, теряя возможность прочесть то, что предназначалось ему, и приглядывается боковым зрением к Ричарду. Его красивое лицо украшала улыбка, что крайне редко бывало. В памяти Альфреда моментов, где британец ухмылялся или злорадно смеялся, было не сосчитать. Тех же, где он искренне радовался, американец не мог вспомнить. Возможно, это было в далёком детстве… — Не хочешь узнать, о чём я писал тебе? Альфред не успевает подумать должным образом, как уже выплёскивает яд: — Уверен, это что-то невообразимо пошлое. И болезненно шипит оттого, что Ричард начинает резче вбиваться в него и иступленно шептать ему на ухо: — Я помню тот день так же ясно, как если бы он произошёл только вчера. Я был готов тогда убить тебя. Меня переполняло только одно желание — заставить тебя испытать такие страдания, по сравнению с которыми все круги ада показались бы тебе пешей прогулкой. Альфред не потрудился ответить, сочтя молчание мудрым решением. Его ответ мог подлить масла в огонь ненависти, препятствием отделявший их друг от друга, и перекинуться на легко воспламеняемого Ричарда. От Британии разило убийственной аурой могущества и силы, что она могла, не прилагая усилий, раскрошить стол, на котором они предавались греху. Америка опасалась, как бы чужая ярость не столкнула их обеих в огненную геену. Его взгляд возвращается к их отражению. Движения империи учащаются, возвещая Америку о скором окончании этого унижения. Наконец-то пройдут эти испытания, и он вздохнёт с облегчением. Нужно было всего лишь вытерпеть… — Возможно, ты прав, и я в действительности сошёл с ума. — Доносится до американца приглушённое: — Но знай: ты стал причиной моего безумия. Альфред зажмуривается изо всех сил, чувствуя, как предательски щиплет в глазах, но, несмотря на его усилия, слёзы катятся вниз, образуя крохотные лужицы на столе.