Орлы и львы

Глядя на мальчика перед собой, дрожащего, как осиновый лист на ветру, закутанного в тёмную накидку с головы до ног, Лондон не мог сказать, чем он приглянулся Англии, что заставило чёрствое сердце его страны сжалиться над ним. Его было почти не отличить от сотен тысяч влачивших жалкое существование крестьян. Чарльз наверняка бы провёл большую часть времени за размышлениями подобного рода, если бы этот мальчик, что так трогательно прижимался к Англии, не поднял своих глаз к лицу столицы. Тогда Лондон, ошеломлённый прт виде этих неестественно ярких глаз, светящихся в полумраке своей синевой, разинул рот в неверии. С его уст так и сорвалось нечаянное: «Не может быть!», что заставило Эдварда, чей взгляд прозрачно-голубых глаз горел неистовым пламенем, расплыться в победоносной ухмылке. Губы Англии задвигались, и он ласково шепнул на ухо ребёнку: — Альфред, душа моя, что надо говорить? Честно говоря, Чарльз сомневался, что ребёнок, неизвестно откуда взявшийся, сумеет справиться с формулировкой своих мыслей. Эта дикость, это животное любопытство и отсутствие какого-либо страха, которыми был пронизан взгляд мальчика, наталкивали Лондон на воспоминания о «Тёмных веках», когда просторы ещё девственной Европы бороздили древние германцы-варвары. Так, как глядел на него Альфред, смотрели кровожадные завоеватели. — Мне приятно с вами познакомиться. Эдвард многое про вас рассказывал, — подал голос мальчик, — надеюсь, мы найдём общий язык. Альфред протянул свою смехотворно крохотную ручонку, и Чарльз, несколько смутившись, пожал её, если можно было назвать пожатием рук их неловкое соприкосновение. Невзирая на это, прикосновения вполне хватило, чтобы почувствовать исходящую от ребёнка силу — силу, превосходящую человеческую — и утвердиться в мысли, что он стоял перед новорождённым воплощением. Лондон, которому давно перевалило за тысячу, ничему не удивлялся: рождение и смерть, расцветы и закаты империй преданными спутниками сопровождали Чарльза на протяжении всего его сознательного существования, что в конце концов превратило его сердце в бесчувственный камень. И город не должен был быть поражён появлением ещё одного, подобного им. Однако, несмотря на это, он почувствовал, как внутри него что-то, проснувшись, зашевелилось, потревоженное этими ярко-синими глазами. Тем не менее, не вдаваясь в подробности своих ощущений, Чарльз списал это на волнение в связи с появлением воплощения английской колонии. Ведь это было поистине радостное событие — событие, заслуживающее быть вписанным в историю Англии и всего остального мира, чтобы явить всем — в частности, соперникам — его могущество. — Сир… — осторожно произнёс Чарльз, намереваясь предостеречь своего господина: что-то было не так с этим ребёнком, что-то в нём беспокоило столицу, не давало покоя. Разум предупреждающе нашёптывал: «Опасайся!». — Распорядись, чтобы приготовили ванну. Не внимая предостерегающему тону своего города, Эдвард поднял мальчика на руки; тот уткнулся личиком в плечо мужчины и вцепился крепко в полы плаща, словно больше всего на свете боялся, что Англия его отпустит. Последующее действие Королевства стрелой поразило чёрствое сердце Чарльза — он в нежном порыве погладил его по грязной голове и — невероятно, город глазам своим не верил! — поцеловал в пухлые румяные ланиты, мазнув губами по коже Альфреда. Затем Королевство вместе со своей новоявленной колонией удалилось восвояси, оставив столицу одного пребывать в противоречивых чувствах.