Орлы и львы

Ричард не успевает толком сориентироваться в новом месте, как невольно обращается всем вниманием к Альфреду: его взгляд пронырливо цепляется за чужую фигуру, за длинные конечности, с жадностью облепляет каждый участок крепкого тела, облаченного в ярко-синий, — и может представить себе, как с остервенением сдирает с того одежду слой за слоем, а тот в ответ отдаётся ему без остатка и полностью растворяется в наслаждении. С их последней встречи, — состоявшейся вскоре после окончания Гражданской войны, — Америка значительно изменился: худоба, угловатость, непропорциональность в телосложении, присущие детям в момент взросления, уступили место развитой мускулатуре, каковая наблюдалась у зрелых мужчин. Изменения же касались не только внешности: Альфред нынешний, судя по его поведению, лишился скромности и застенчивости, которыми был ранее известен, — поныне он громко смеялся, активно жестикулировал, источал своим существом безудержное веселье. В общем, покорял сердца окружающих; и ему, похоже, не приходилось прилагать для того усилий: достаточно было сверкнуть голубыми глазами — и тот, кому выпадало счастье стать объектом их внимания, замирал в неволе, чувствуя, как останавливается время, как разворачивается пропасть под ногами. Америка, будто почувствовав присутствие Британии, оборачивается к нему с той же странной улыбкой, — как оказалось впоследствии, улыбка та была не странная, а вполне обыкновенная, пьяная, — ловит его нечитаемый взгляд, поднимает бокал с шампанским в знак приветствия и кивает, вкладывая в этот жест тот же знак приветствия. И этот жест можно интерпретировать, как приглашение к близости. Как бы то ни было, с момента их последней встречи прошло почти полвека — за столь долгое время обиды должны были позабыться, улечь на самое дно морских глубин, заместо них на поверхность должна была всплыть обоюдная тоска по друг другу. Впрочем, сколько бы времени ни утекало, каждую встречу они давали волю чувствам: те же, подобно неконтролируемому потоку, прорывали плотину, какой бы крепкой та ни была, стоило им оставаться наедине, — а оставались они наедине всего-то пару раз с тех пор, как была обретена независимость Америкой. Ричард, чтобы убедиться в собственной правоте, подходит к Альфреду вплотную, — для чего ему пришлось оттолкнуться локтями от некоторых особ — и шепчет ему на ухо: «Ты не против, если я украду тебя?» Во взгляде Америки, в котором отражается игра пляшущего по залу света, Британия читает понимание, затем — следующее за ним джазовой музыкой влечение. Когда же Ричард убеждается во взаимности своих чувств, — который раз, неясно, — ему едва хватает силы воли не прижаться к вожделенному телу. Когда же они остаются наедине, Ричард первым делом исполняет задуманное: прижимается к Альфреду, блуждая жадными руками по его телу, срывает с него одежду, приникает ртом к оголённой коже, о которой он думал ночами напролёт, и слушает, как музыку, прерывистые вздохи. — Ричард… — зовёт его Альфред срывающимся голосом, от которого накатывает новая волна возбуждения, — пожалуйста… Британия заглядывает в чужие затуманенные глаза, в чьих уголках скопились хрусталики слёз, и чувствует, как утопает. И это чувство — чувство бесконечного падения — усиливается, когда они сливаются воедино, когда ступни Америки давят ему на поясницу, а он сам запрокидывает назад голову, бесстыдно выпрашивая о большем, жалобно всхлипывая, когда Британии каждый раз удаётся задеть пучок нервов. — Рич-чард, м-мне… Боже! — заикаясь, беспомощно стонет Альфред и закатывает глаза в удовольствии, когда приходится особенно сильный толчок. При виде податливого Альфреда, кажется, берёт верх его животная сущность, по итогу чего он окончательно звереет: его движения становятся все размашистее, быстрее; похоже, даже по прошествии целого дня не утолить того голода, который терзал тоскующего Британию на протяжении стольких лет. Америка неконтролируемо впивается ногтями в кожу спины Британии с наплывами удовольствия, оставляет там следы и конвульсивно дёргается, когда его настигает кульминация. Ричард обессиленно падает на Альфреда, шумно дышит; и его в этот момент холодной отрезвляющей волной накрывает облегчение; а за облегчением следует спокойствие, оно обволакивает его существо, окутывает со всех сторон негой и, кажется, едва уловимым запахом… роз? — Мне чудится, или я слышу аромат роз? — шепчет Британия в чужую кожу, с удовлетворением отмечая, с какой нежностью и бережливостью прикасается к нему Америка, пропуская сквозь пальцы его чёрные пряди. — Тебе не чудится. — Сказав, Альфред продолжил легонько накручивать на свои пальцы волосы Британии. Ричард приподнимается на локтях, — что даётся ему с трудом с учётом чужих ног, обхвативших его за талию, — поворачивает голову влево и видит на секретере вазу с багровыми розами и одной-единственной белой посередине. Британец не сводит с цветов своих глаз минуту, по истечении которой выдаёт: «Выглядело бы гармоничнее, будь они все одного цвета» Альфред в ответ притягивает его к себе, — чему Ричард был несказанно рад — и целует: поведя языком по потрескавшимся, обсохшим губам, проникает им в чужой рот, сталкивается с кромкой зубов и сплетается в безумном танце с другим языком. Со стороны, они походили на голодных, с неуёмным аппетитом кидающихся на добычу. Похоже, голод, что они испытывали по друг другу, не был утолён. — Хочу тебя снова. — Сообщает ему Америка, взглянув на него тем самым соблазнительным взглядом, которым покорил Ричарда, будучи не более чем колонией. Этот взгляд искусного обольстителя, сколько себя помнил Британия, действовали на него подобно афродизиаку, противодействие которому было не найти. Влекомый блеском в глазах-топазах, глазах-небесах, не в силах устоять перед ними, Ричард идёт на поводу своего и чужого желания: приближается к другому, сталкивается с ним губами, зубами, бёдрами, когда усаживается меж широко расставленных ног, — одна из них шаловливо прошлась по руке Империи и в итоге устроилась на плече. — Я удивлён, — улыбается Королевство. — Чему?.. — выдыхает Америка, когда Британия убирает прилипшие пряди с его лба. — Тому, что мы теперь вместе. Америка приподнимается, скользит пальцами по бледной коже брата, задерживается ими на спине, вырисовывает на ней невидимые незамысловатые узоры и, уткнувшись носом в угольные волосы, тихо говорит ему на ухо: — Мы всегда будем вместе. Спустя минуту добавляет: — А я ведь говорил, что так и будет. Ричард уточняет с улыбкой: — Когда ты был колонией? — Точно.