Огонь и Волк

Олежка лежал на крыше избы небольшой, с глазами закрытыми, почти дремая и радуясь тому, что солнце тёплое пока ещё греет его вместе с веснушками его, запах столь знакомый запах хлеба печёного вдыхая, из трубы возле него исходивший, зная, что никто и ничто не потревожит прямо сейчас его, и потому времяпрепровождением ленивым наслаждаясь. Взрослых на работы в поле хватало как всегда, не было новостей о прибытии торговца какого-либо, а по ягоды вдоволь уже походили неделе на прошлой. Жизнь в городке на краю леса огромного довольно однообразной была и более простой и интересной в то же время чем в других, далёких поселений большинстве. Промышляя торговлей больше, собирательством и охотой, чем земледелием на не самой для этого земле пригодной, ему не надо вставать регулярно было ни свет ни заря, отцу помогая то косить, то пахать, то за животными ухаживать. Он вместо этого становился часто подмастерьем мелким для ремесленников, что то оседали, то покидали городок их, пытаясь то найти, что ему в радость было бы делать, но пока и не смог так. Ещё одним занятием для него помощь была при разгрузке ящиков и мешков, в товара распространении и обмене. Как только купец какой-нибудь или торговец проехать решал через город их, кучу мелочных сделок совершая, часто товары меняя, которые он вряд ли бы смог в другом месте продать. Городок их, будучи рода своего пунктом перевалочным на маршрутах торговых, жил фактически за счёт сделок и обменов таких, и потому Олежка освоился быстро очень в этом, умея и товара качество и ценность его подмечать, лишь повертев немного его в руках своих тонких. А самое главное – выглядел он как солнышко настоящее: невысокий, стройный, с волосами тёмно-русыми и глазами ярко-голубыми над щеками веснушек полными, потому и каждый, кто видел его, сразу доверием и добротой к нему проникался, чем Олежка не злоупотреблял никогда, но выпрашивал порой что-нибудь своими глазками моргающими, обменять умоляя на что-нибудь далеко не столь ценное, и срабатывало ведь. Правда с тех пор как последний торговец крупный уехал дня три тому назад, в городке никого так и не появилось, а потому вынужден был Олежка скучать и думать, чем бы ему полезным заняться, коли на солнышке наскучит лежать. — Олежка!— голос внезапно откуда-то с улицы раздался, заставляя юношу из своих мечтаний выйти,— Олежка! Тут ты или где ещё? — Митя, не кричи, отдохнуть дай!— буркнул он, голову свешивая с крыши и моргая, чтобы в себя зрение пришло, глядя на друга своего светловолосого кареглазого, прямо возле дома стоявшего,— чего надобно тебе? Опять книжки свои мне зачитывать будешь? — Там это, мужики повозку у края леса нашли, с товарами! Тебя Тихон позвал, говорит, разобраться ему поможешь, добра хватает! — Повозку с товаром? А сам торговец где?— спросил удивлённо он. — Не знаю, мужики говорят, остальные в лес пошли его искать, сказали повозка там давно стоит, с ночи ещё, заблудился может. — Ну давай, посмотрим,— Олежка спрыгнул на сена стог рядом стоявший, по нему сползая, друга под плечо подхватил и с ним в лавку к Тихону помчался. С Митей друзья они были с детства самого, хоть и родители их близки не были. Отец Олежки кузнецом был, много что из чугуна ковал день изо дня, стоя у печи раскалённой, но сына к огню не пускал, говорил, что в мать тот пошёл, утончённый слишком и потому не его эта работа, другому передаст. А Митя с детства сиротой остался, воспитан братом был двоюродным отца своего, бывшим священником, сейчас торговцем книгами, рассказами и переписчиком, а потому с детства из книжек различных не вылезал, на одной строчке заснул, на следующей с утра проснулся и опять читать. Отец его названный, Евстафий, с Олежкой его познакомил, как сам говорил, лишь того ради, чтобы из книжек его вытащить, чтобы детство познать успел, что впрочем сработало только лишь с успехом переменным. Так как порой Митя неделю мог из книжек своих не вылезать, Олежке говоря, что интересно читать ему слишком, а тот по доброте своей на друга не давил, и засыпал нередко даже под то, как друг ему сборник рассказов очередной зачитывает. — Дядь Тихон, звал меня, говоришь?— Олежка спросил, в лавку забегая, у чёрного входа которой та самая телега с товаром стояла. — Олежка, ну где тебя чёрт носит, тут работы немерено, столько всякого барахла, а глаза мои не молодеют, твои нужны,— толстые линзы нацепив, мужчина поседевший суховатый полностью уже по-доброму ворчал на помощника своего,— парням ящики и мешки помоги перенести аккуратно и разложить что куда,— скомандовал он,— и ты, Митька ему помоги, нечего тебе тут без дела шастать. — Дааа, всякого тут немерено,— присвистнул подросток, видя, что уже парни принести успели, Тихону огромную повозку разгружать помогавшие. Такого разнообразия не видел от одного торговца он давно: были здесь и поделки разные: из дерева, металла, тканей, бересты, шкуры звериные, пряности, крупы, солёности в банках, украшения ювелирные, хоть и простенькие, но красивые, книжки, посуда, что деревянная, что глиняная, кажется из фарфора даже было что-то. За тем следя, чтобы помощники себе ничего не присвоили, юноша стал помогать им, доставая ящики и мешки оставшиеся, говоря, что и куда ставить, начиная товар по специально свободным для этого полкам и лавкам раскладывать, чтобы потом на всё многообразие его взглянуть ещё лучше и определить, что городку было бы нужно, а о чём с торговцем и не говорить можно, когда найдут того. Внезапно внимание его привлёк на дне повозки лежащий, в угол закинутый, с отломанной крышкой ларец небольшой, что вверх дном лежал. Подняв его аккуратно, внутри обнаружил он рукопись старую очень, что наверное ещё первых царей на Руси видеть могла и сильно истрёпанной была, словно выкинута вместе с ларцом этим как хлам, что странно было, ибо по товару видно, что о нём купец заботится, всё хрупкое самое в в ящики с соломой ставя и их закрепляя. Решив позже взглянуть на неё и Мите показать, кто уж точно на такое старьё порадуется, Олежка в сторону ее отложил, на полку верхнюю самую, что он рукой достать мог, вместе с ларцом, положив на него сверху крышку отломанную, что в углу другом повозки лежала, и с разгрузкой и раскладкой продолжать помогать принялся. Длилось это всё времени немало, ибо разгрузить-то дело плёвое, а вот разобрать потом всё, сортируя и записывая единицу каждую делом было не простым, в чём Митя как писарь быстро очень помочь согласился, ибо Олежка с ошибками иногда и коряво писал, а почерк у светловолосого изящный церковный такой был, что и читать любо было, и писал он сам быстро. Вот и приставил его Тихон на это, пока Олежка туда-сюда бегал, ящики и мешки смотрел, товары ставил, Тихону показывал, мнение своё говорил, спорил со старцем, другу своему говорил, что писать нужно. Солнце давно уже за полуденную черту перевалило, садиться начинало, когда они уже почти закончили. Митя зевать уже начинал от работы, что ему лишь поначалу интересной показалась, став скучной и монотонной, чуть ли не хуже чем книги церковные переписывать. Вдруг в лавку один из парней вбежал, что Олежке ящики и мешки с повозки снимать помогали, бледный немного, с глазами выпученными и голосом с руками дрожащими, что осиновый лист на хорошем осеннем ветру. — Там это… мужики… торговца нашли…— каким-то не своим голосом он проговорил, Тихона рукой подзывая,— а тебе Олежка, нельзя туда!— на подростка он цыкнул, который тоже посмотреть хотел,— сиди тут и не вылазь, взрослые и без тебя разберутся там. Конечно же не послушал его юнец, и как только за дверью они вместе с Тихоном скрылись, по лестнице он на чердак взобрался, а оттуда на крышу деревянную, чтобы на задний двор поглядеть. Там толпа мужиков взрослых уже собралась, видимо заранее их созвал кто-то. Прячась за краем брёвен выступающих, видел Олежка как на лошадях несколько мужиков подъезжают с лицами совсем бледными и чужими, словно демона во плоти они повстречали. Савва, заводила в драках главный и любитель на медведя с рогатиной сломанной пойти был бледен особенно даже среди остальных, в то время как на лошади его сзади через седло саван белый лежал, кровью пропитанный в местах многих. Молча с лошади спрыгнув, стал он вести ее в толпы центр, попутно взор свой отворачивая. — Зверь дикий убил его что ли?— Тихон, видя саван белый, спросил,— это как же он в лес далеко так забрёл. Точно ли у вас торговец тот? — Одежда не местная, дорогая, он, скорее всего ,— отрешённо Савва произнёс,— так что товар наш видимо, если за ним не вернётся никто. Но беда на земли наши пришла… помню малой я ещё с дедом на охоту ходил, с отцом ходил, 30 лет хожу, многого за жизнь в лесу повидал, но такого в жизни не видел ещё,— мужчина пробормотал с тревогой неподдельной в голосе,— ни волков стая, ни медведь-шатун такого и в жизни сделать не смогут. Не советую никому и близко на такое глядеть,— произнёс он. Как вдруг лошадь дёрнулась немного от чего-то, на дыбы чуть приподнимаясь, и внезапно из савана прямо на землю рука вывалилась: оторванная, обглоданная частями до костей с кусками плоти свисавшей, мяса вырванного и редкими ткани лоскутами, что кровью засохшей насквозь пропитаны были, словно она не в пасти звериной, а в мясорубке побывала. — Боже…— только и успел Олежка произнести, рот рукой закрывая и отворачиваясь, даже представить себе то боясь, что осталось там от тела остального. И он, чуть было с крыши не падая от ног дрожащих, шмыгнул на чердак обратно, чувствуя как холодок по позвоночнику его бежит, движения и разум его сковывая, юноше забыть вид этой руки ужасный не позволяя. Чуть было с лестницы не падая, стал он над тем срочно думать, что бы сделать такого ему, чтобы перестать думать об купца руке зверем дикирий тем обглоданной. — Мить, Мить, пойдём, тут нашлась у купца рукопись!— толкнул он друга на скамью севшего,— вот тебе развлечение на дни ближайшие будет,— потянул он в угол его, доставая ларец с полки верхней. — Ух тыыы!— только увидев её, приободрился и преобразился блондин, словно солнце заставило вновь сиять глаза и волосы его,— это… это же древняя очень вещь,— он бережно на край стола её положил,— царские времена точно, времён может даже Ивана Великого…— бормотал он, медленно очерчивая пальцами текст написанный,— нет… это… копия… копия чего-то ещё более древнего, похоже это на язык церковнославянский в письменности старой, у Евстафия книги были с символами такими же, что не смог я однажды прочесть,— пробормотал Митя, внимательно глядя на временем документ потёртый,— но что это, интересно,— опустил он голову на уровень стола,— не летопись, слишком тонкая и… и вырвано тут страниц несколько к концу ближе…— внимательно на переплёт он посмотрел. — Что ж посмотрим давай, что было там,— Олежка тоже голову опустил, чтобы место это найти, открывая там рукопись древнюю. И просунул он бережно пальцами в расщелину небольшую между страницами старыми жёлтыми клейкими почти было склеившимися и рукопись в месте нужном приоткрыл аккуратно, себя и Митю вдруг буквально отпрыгнуть от неё заставляя, будто от огня раскалённого. Ибо на самой первой из страниц невырванных, поверх текста древнего пожухлого на куске пергамента большом был засохший совсем недавно, слабый, но отчётливо достаточно след видный руки когтистой огромной кровавой, на всю страницу отпечатавшийся.