Огонь и Волк

— Господи боже,— отстранился пристав от увиденного им тела, в то время как охотника молодого стошнило просто от столь ужасного вида погибшего,— что же за зверь мог сотворить ужас такой… — Не зверь, демон настоящий там во плоти звериной,— произнёс батюшка, стоявший сзади и перекрестился,— пришёл на землю нашу ибо забыли многие веру в господа, что защищала их столетиями. — Я тело более подробно изучить могу, коли желаете,— предложил вдруг Василий,— по следам на костях и тканях понять могу, с чем дело имеем, только перенесите тело это на стол куда-нибудь. — У нас доказательство весомое есть, что с чертовщиной дело мы имеем,— подметил голова,— след его кровавый на одном из товаров, что у торговца были, правда за ним в лавку книжку идти нам надо, там он сейчас, у Евстафия, нашего книголюба и монаха бывшего. — Что ж, я тогда позже на него посмотрю,— подумал Василий,— уж больно интересно стало мне, что за зверь раны мог такие оставить. — Да и мне сейчас не до зверя этого, купца нашего человек явно убил с ножом острым, горло пронзил и вспорол, и что странное – из лавки ничего не унёс, помощник его всё пересчитал – ни одной пропажи. Да и врагов он не имел, только помощник говорит, он долго и бранно с тем торговцем торговался, вот я за ним и отправился. Ладно, где у вас перекусить тут можно, а то изголодался я в пути,— гаркнул он,— на пустой желудок ничего не думается, вот поем, выпью и пойду на след этот кровавый взгляну, да охотника подслушаю, что он узнает,— указал он на молодого человека, что вместе с двумя служителями церкви тело покойного в саване в пристройку небольшую заносил. — Ну как тятя, что перевести и понять успел?— спросил Митя, сидя рядом с Олежкой напротив отца своего названного, что пальцем по тексту старинному водил, с видом задумчивым,— или даже для тебя письмена сложны эти? Что такого в тексте этом, что оборотень в теле зверином торговца убил, чтобы страницы отсюда украсть. — Нет, письмена просты эти, переписчик видимо, старался ближе к языку своего времени историю перелагать, хоть и письменность старинную сохранить хотел. Понял я пока что несколько страниц первых, и посмеялся бы я немного, коль позавчера  прочёл бы это, но теперь страшно мне не меньше чем тебе Митька, за душу свою грешную,— мужчина ещё раз открыл ту самую страницу с кровавой рукой, поднимая глаза свои дрожащие,— здесь легенда древняя, о монстре том, что по видимости всей, здесь свою длань кровавую оставил,— проговорил Евстафий,— и по земле нашей веками бродит. — Что?— удивился Олежка,— прочитать ее можешь нам, Евстафий?— дёрнулся он,— узнать хочу, что за чудовище пришло на земли наши. — Хорошо,— проговорил тот,— так и быть прочту вам эту историю о грехе человеческом, что нами совершён был, и за что должны мы, потомки людей тех, жизнями и молитвами своими расплачиваться. «В древние времена, не было ещё когда государства единого на земле нашей, правил однажды князь, что диковинки любил и дары от чужестранцев принимал охотно, в обмен на пушнину иль клинки с копьями, и все мало было ему, и просил он гостей заморских, что к нему приплывали, самые необычные вещи ему привезти, на что в обмен он был готов всё отдать, что у него было, включая дочь свою, единственную, красавицу такую, что на всех землях окрестных даже близко не сыскать было. И пытались гости многие удивить князя дарами своими, но не могли, ибо многое уже успел повидать он на веку своём, хоть и никак насытить любопытство своё алчное не смог. Но однажды, привезли гости заморские, из самого Царьграда дар ему необыкновенный: мальчишку обычного, лохматого, неопрятного, в одеждах грязных и по рукам и по ногам в кандалы закованного, что чуть ли не больше него были. При виде пленника такого засмеялась дружина вся княжеская и лишь дочери его мальчишку жалко стало, как вошёл он в покои, еле ноги свои волоча, на цепях приведённый. Но спокойно отреагировали на это гости заморские и сказали, что мальчишка этот зверь настоящий в обличие человеческом, и что стоит он в десять раз больше любого из воинов княжеских, а потому за дар этот, как и обещал крыл, должен он дочь свою замуж за сына их царя отдать, коли хочет он у себя диковинку такую оставить. От слов таких вспылил князь и чуть было не приказал казнить гостей заморских за дерзость такую, но сдержался всё же и предложил им правоту свою поединком доказать: 10 лучших воинов из дружины его против мальчишки этого. И согласились гости, только упросили князя бой провести в темнице, за решеткой железной и толстой, что даже несколько мужей руками погнуть не смогут. Понасмехался над ними он, но всё же нашёл темницу, и в день назначенный привёл туда десять лучших воинов своих, ожидая видеть победу лёгкую, не зная, что ни слова не соврали ему гости заморские. И как только пали кандалы мальчишки, через решётку снятые, объял ужас дружину княжескую, ибо вместо мальчишки явился пред ними тотчас же зверь, в обличие своём истинном: тварь с четырьмя длинными лапами, когтями на них огромными, как мечами и головой словно волчьей, с зубами как ножами. Силы в нём было столько, что рукой он мог черепа давить или пасть руки отрывать, и быстр был, словно хлыст, в прыжке одном из угла в угол темницы перелетая. А тело его всё словно из металла было выковано, ибо ни один из ударов тех, кого не убил он в сию минуту, ни царапины на нём не оставил. С ужасом смотрел князь, как тот с дружиной его расправляется, словно медведь с щенками волчьими, что его укусить посмели, а затем тела их изуродованные до костей обгладывает, плоть жадно пожирая, ибо не просто так голодом его гости заморские морили, боясь, что и из их кандалов зверь этот вырвется. А потом зверь прямо к решётке подошёл, в глаза смотря ему, и хохот зловещий из пасти его раздался, словно рык скрипящий. И устоял бы ещё князь на ногах, хоть и кровь его уже леденела от увиденного, а руки словно не свои были, как внезапно заговорил зверь с ним языком человечьим, и не выдержало сердце князя, что демона во плоти увидел, и обмер он тут же перед решёткой, в мир иной уходя, на глазах оставшейся дружины своей. Те, страхом обуянные, велели никому в ту темницу больше не ходить и зверя навечно там запереть и голодом заморить, ибо ни стрелы, ни копья, ни пламя не брали шкуру его. А дочь княжескую всё же было решено замуж отдать, ибо гости заморские чисты в своих словах были и смогли князя до смерти диковинкой своей поразить. И не понимали они, что та, хоть и знала об истинном его облике, не смогла устоять перед сладкими его речами, в которых свободу он ей обещал вечную на просторах необъятных, коль не даст она ему в той темнице сгнить. Не желая землю родную свою покидать и не любя ни жениха своего, ни дары его, да и видя, что сама она словно зверь в темнице должна лишь воле чужой следовать, в день свадьбы своей не выдержала юная дева и спустилась в подвал тот, где тайно зверя по ночам кормила и отворила ему дверь, умоляя его освободить её от  судьбы, что ей никак не люба была. Но обманул её зверь, что желал лишь голод и злобу свои утолить, вкушая плоть и кровь взаперти его всю жизнь державших, и убил всех их на глазах её, говоря, что теперь свободна она, как и хотела, и что он долг перед ней оплатил свой, а сам сбежал под покровом ночи из людского селения, оставляя за собой лишь кровавый след из тел тех, кто на пути его повстречался» — Господи Боже,— перекрестился Олежка,— и неужели все эти годы зверь столь ужасный по землям расхаживал, скажи, Евстафий? — Далее прочитать я не успел,— мужчина головой покачал, до смерти напуганных отроков видя,— но коли правда здесь написана, нет у нас ничего, что его остановить могло бы, кроме молитв наших, и то, в них не верю я, ибо раз даже жители Царьграда лишь в цепях держать могли его, не уповая на господа, то и нам тогда надеяться нечего. — Евстафий!— внезапно раздался голос из-за двери,— я, голова пришёл, открывай!— раздался недовольный голос, и мужчина жестом своим Митьку с Олежкой за дверь соседнюю отправил, палец к губам прикладывая, а сам дверь отворять пошёл, голове и приставу. — Пристав с охотником видеть хотят след тот кровавый, что зверь на пергаменте твоём оставил,— объявил мужчина в лавку вошедший. — Пергаменте?— внезапно пристав спросил, пока Евстафий аккуратно забирал со стола листы желтые и переворачивал до места нужного,— помощник купца убитого в городе говорил, что из-за пергамента и был спор у них с торговцем приехавшим! Потому что он кому-то ещё продать его обещал, только тот время дать просил ему, деньги нужные собрать,— мужчина задумчиво пробормотал, за стол садясь вместе с охотником,— тот ли самый это пергамент? — Видимо тот, кто пергамент купить хотел, желаемого не получил и потому не в человечьем облике пришёл что за купцом, что за тем торговцем, кому данный пергамент продан был,— молвил внезапно Евстафий, показывая им лист кровавый, обоих заставляя в ужасе отпрянуть,— как говоришь, купца твоего убили?— спросил книголюб. — Да может прав ты и не нож это был…— дрожащим голосом произнёс пристав, проводя по отпечатку когтя длинного,— что же за тварь это такая, с зубами словно из твёрдого металла, как Василий поведал, ибо кости убитого словно ножами порезаны, острыми и тонкими. — На теле его хоть плоть и обглодана длинные следы от порезов есть,— добавил молодой человек, пугливо руку свою к отпечатку прикладывая,— видимо когтями удары нанесены были, но я бы легко их и за ножи принял, как вы, равны на горле купца погибшего. Не хочу я в это верить, но после тела и пергамента мною увиденных точно сказать могу, что нечто невиданное здесь происходит. — Зверь в теле человека начал жатву свою кровавую,— тревожно произнёс Евстафий,— и целью его страницы пергамента этого были, что аккуратно забрал он с собой во тьму ночную,— провёл он по срезу у переплёта, что кровью покрыт был,— пока не выясним мы, что он получить так хотел, что две жизни с собой забрал, нам в страхе вечном жить придётся, ибо ни в лесу ни в городе нет нам спасения. — Митька, чего не спишь ты,— недовольно пробурчал засыпавший Олежка, видя, что в глазах друга ни капли сна нет,— ночь давно уже на дворе, а ты все в кровати лежишь, буйный, что средь бела дня. — Чувствую я что-то Олежка,— пробормотал с дрожащими зубами тот,— прав был Евстафий, когда сказал, что спасения не будет нам ни в лесу ни в городе, оттого и глаз своих сомкнуть не могу я. Если не врёт пергамент тот, ни один топор, ни меч отцом твоим выкованный зверю этому вреда не причинит, да и пули редкие на шкуре такую царапины лишь оставят, думаю. И если придёт он в ночи за нами… — Да брось ты,— юноша возразить ему попытался,— если бы мог, давно бы он на город напал, вот уже две ночи с первой жертвы прошло, а от него больше ни слуху не духу, мож…— не успел дальше подросток молвить, как в ночи кромешный вопль ужасный раздался, со стороны леса, жилы его и Митьки холодом ледяным заливая.