Огонь и Волк

— Кого говоришь, ночью зверь унёс?— тихо спросил у отца Олежка, что вместе с Митей дрожащим от страха на ступеньках сидел. Больше той ночью глаз они сомкнуть не смогли, ибо быстро ясно стало, что зверь на кого-то около деревни напал, в ночи его глубоко в тёмный лес унося, когда галдящая и кричащая толпа с факелами, вилами и рогатинами стала около городка ходить, а затем в лес направилась, что прекрасно зоркий глаз Олежки углядеть мог, из окна этажа второго, коль их дом на самом краю этого городка располагался. — Федьку, что в дозоре стоял,— ответил мужчина,— и не просто так унёс, ибо пошёл он за зверем в человечьем обличие в лес, догнать хотел или проследить: два следа человеческих по земле мокрой в тёмный лес вели, один другой перекрывая. В лесу следы уже найти сложнее было, но кровь свежую нашли мы у корней дерева, где зверь на Федьку напал и дальше просто унёс в пасти своей далеко. Охотник приезжий посмотрел на следы на земле вместе с Саввой и сказал, что это точно то же чудище, что и след кровавый в книге той оставило, на четырёх лапах бежит, и задние у зверя этого почти как передние, только пальцы там шире расставлены и покороче будут. Прошли мы полчаса вглубь леса, но там и след теряться стал, и по нему охотник сказал, что тварь очень быстро бежала, так что явно далеко очень уйти хотела, и нет смысла нам его в том лесу искать, так что развернуться мы захотели обратно, но всё же решили ещё немного дальше пройти и тело Федьки в канаве нашли с горлом разорванным и всего жестоко изувеченным, как того торговца. — И что теперь?— всхлипнул Митька,— за кем он на этот раз придёт, чтобы голод утолить ненасытный? На кого жребий судьбы выпадет? — Не в голоде дело,— возразил кузнец,— то, что с телами он делает, это не животное начало в нём твердит, и плоть он с них не обгладывает целиком,— на словах этих ком возник в горле Олежки,— как охотник сказал, ни одно животное кроме бешеного такого ни с человеком, ни с другим животным делать ни за что не будет. Это ненависть к роду людскому в нём словно пламя в печи моей кипит, делать его такие зверства заставляя. И вдвойне страшен зверь такой, ибо убивает он не ради еды, а ради забавы, как и род наш, только жертвой его люди другие становятся,— покачал головой Олежки отец,— вот и расплата за грехи наши в виде зверя невиданного, что среди нас поселился. — Вот о чём я подумал, отец,—  произнёс подросток голубоглазый,— ты сказал, что в лес Федька сам за ним пошёл, и не вместе, а вслед… может он убил его из-за того, что тот узнал, кто зверем является? И торговца того и купца в городе убил лишь потому, что пергаментом завладеть так хотел? Если бы он лишь по собственной прихоти людей убивал, то куда раньше себя бы людям раскрыл, полагаю. Может, нам стоит сначала понять, чего зверь хочет, чтобы либо помешать ему, коль ужасны мотивы его, либо на пути не вставать. — Правду говоришь, наверное – одобрительно кивнул мужчина,— но страшно за то, что чудище такое среди нас обитает, и что цели его до сих пор не известны нам. Говорят, Евстафий из пергамента того узнать пытается что-то о звере, но говорит, пока узнал лишь о том, как на земле он нашей очутился и что шкура его прочнее железа. — Да,— тихо кивнул Митька,— и потому страшно мне, ибо что мы ему сделать можем? Шкуру не пробить и пулями думаю, да и огонь явно не будет сильной для него помехой, коль столь живуч зверь этот. — Лучше давай к отцу твоему названному сходим, может он ещё пергамент прочёл, и что-нибудь важное из него разузнал?— вдруг Олежка предложил,— есть там что-то о слабостях зверя наверняка. — Ох, весь вечер, всю ночь и всё утро сидел я над пергаментом этим,— вздохнул мужчина, когда отроки уселись перед ним в лавке,— даже понял, что украл зверь скорее всего, но даже не главное это вовсе. Я лучше отрывки вам важнейшие зачитаю, чтобы понимали вы, с чем на самом деле столкнулись мы, и как ему противостоять могли. — Читай, конечно же, Евстафий, слушаем тебя во все 4 наших уха,— кивнул Олежка, ожидая услышать, чем же закончится история зверя. «Побег лишь ожесточил зверя невиданного, и пропав ненадолго, стал появляться он в разных местах, принося жертвы, разруху и кровь как месть свою за обиду на весь род человеческий. А княжну юную отчаяние настигло, ибо понимала она, что жизни все загубленные на ее совести и что лишь она одна принесла беду такую что на свою землю, что на окрестные. Молилась она разным богам о помощи, но ответ ниоткуда не приходил, ни от ветра, ни от земли, ни от солнца, оставляя ее по ночам рыдать в покоях своих и тщетно замаливать грех свой. И средь угасающей надежды приняла княжна последнее опаснейшее решение обратиться к тому, кто никогда не приносил пользу роды людскому, неся за собой то же, что и зверь на свободу ею отпущенный: к богу пламени, служители чьи давно были из земель этих сосланы, ибо навлекли они однажды пожар страшный на весь лес древний, сотни и тысячи жизней унося. И отправилась на поиски их княжна в самую чащу чёрного запретного леса, куда ни зверь ни человек сил не заходил добраться, ибо страх сковывал каждого, кто входил в земли эти, а в воздухе смертью веяло так, что многие животные заживо в чащей этой погибали, коль туда ступали. Но смелости в попытке отчаянной спасти народ свой гибнущий княжне не занимать было, и на третий день проезжая сквозь густую чащу, по тропе лесной старой, нашла она храм служителей бога пламени, что возвели они за долгие годы, жертвы ему принося. Когда историю свою она им поведала, лишь рассмеялись они, говоря, что зверя такого быть не может, и что даже если и есть он на земле этой, то пусть карает он грешников, что их богу не поклоняются, а он своих от беды лихой защитит. Но не знали они, что слова эти ветер донёс сквозь чащу деревьев до зверя самого, что за княжной следовал и возжелал он покарать тех, кто столь самонадеянно на бога своего полагается, ночью на храм нападая, заливая кровью стены его и полы, жизни лишая всех, кто на пути его встретился, спрашивая каждого погибшего, где же бог его, что спасти умиравшего должен. Но княжну, что спасти других от участи столь ужасной пыталась, не стал убивать зверь, лишь других на ее глазах разрывая, вновь ей с собой пойти, как в первый раз, предлагая, что не оставит её, пока не станет она по-настоящему свободна как и хотела тогда, говоря. И ушёл на рассвете из храма кровью орошённого, оставляя её лишь с выживших горсткой, кому со зверем не повстречаться повезло. И лишь узрев очами своими чудовище, что и на их землю пришло, согласились в отчаянии храма служители помочь деве юной зверя того остановить, в книге старой своей ритуал найдя древний, что бога самого на землю людскую призвать мог в обмен на тело и душу того, кто выполнит его от начала и до конца. И пока готовилась княжна к ритуалу тому, ни капли не сомневаясь в том, что готова она пойти на него, изготовили служители в печи своей меч особый для бога своего, что тело княжны заберёт, ибо знали они, что обычные клинки шкуру зверя пробить не смогли в ночь резни кровавой. И посему в ночь кровавой Луны служители храм покинули, оставляя одну княжну юную, чтобы та могла в одиночку провести ритуал тот, вечную сделку с богом пламени заключая, душу свою и тело ему отдавая в обмен на спасение всех, кого зверь погубить способен был. Но не знали служители, храм покидавшие, что зверь, жатву кровавую устроив, никогда и не покидал леса чащу, а потому выживших вовсе и не осталось, когда пришёл он за жизнями их тщедушными. И дело своё завершив кровавое, в храм пришёл он к княжне, в последний раз ей пойти с ним предлагая, говоря, что нет иной свободы кроме жизни его и смерти и что жизнь людская хуже любой из клеток, в которых его запирали, ибо люди сами себя ограничивают что в теле жалком и слабом, что в желаниях своих, умеренность проповедуя. Но страшен был ответ княжны, ибо устами ее с зверем ОН заговорил, ОН, что принёс огонь на земли людские, обратив его и против зверя, что посмел храм его осквернить и изувечить когтями нечистыми. Не был готов зверь к схватке такое и повержен вскоре был, в угол загнан, прижат к стволу древа из чащи, не в силах в теле зверя находиться он уже был, и потому вновь юноши обличие принимая. И в момент этот сердце княжны сжалилось над тем, кто столь много жизней погубил на глазах ее, ибо не могла развидеть она в нём того мальчишку забитого, что на ее глазах в шатёр в кандалах входил, и не дала она богу пламени жизнь его забрать, зверя на волю отпуская, но говоря, что придёт за ним, если ещё раз он на землях этих появится, и что не сможет вечным быть ее великодушное милосердие. И вернулась затем княжна на земли свои, возвещая о том, что отныне не сможет зверь бесчинства свои чинить, ибо знает он, что даже ему не одолеть силу, которой бог пламени ее одарил, в обмен на душу ее и тело, и встретил новость сию народ с превеликим ликованием. Но один из гостей заморских, что зверя с собой привёл и на земле её остался, поведал княжне о том, что опасно зверя отпускать было, ибо дар свой проклятый передавать другим он может, дело кровавое своё продолжая. И тот, кто зверем укушен был, но оставлен в живых, станет ему подобным, если плоть и кровь обратившего его вкусит, разум свой сохраняя в теле зверином при обращении, что лишь по воле его происходит. А посему, пока на свободе зверь тот, он может подобных себе создавать, для того, чтобы вместе княжну одолеть. Но сказала она, что подобного не боится, и что будет готова она, коль зверь обратно вернётся, даже если не один будет, а со стаей своей. И с тех пор знал род княжеский, что коли зверь на землю их вернётся, смерти с собой принося, нужно в храм вернуться, где меч княжной спрятан был, и ритуал древний повторить, с пламени богом сделку заключая, душу и тело в обмен на спасение тысячи других отдавая» — Вот она, полная история зверя этого и борьбы с ним,— молвил Евстафий,— что в пергаменте данном сокрыта была. Далее идут сказания и боге пламени самом, о тех, кто ему поклонялся, о храме его, о мече выкованном с помощью силы его, о ритуале древнем, и не стал я их подробно читать, лишь самое важное оттуда понимая. — Значит, зверь этот может вовсе не тот же, что и много столетий назад быть,— Митька задумался,— и потому в мире нашем спокойно прижиться мог,— произнёс он,— тятя, но что же зверь тогда украл? — На страницах, что столь аккуратно с собой он забрал, рассказ должен был быть о том, где храм находился, где ритуал совершён был, а посему сомнений больше у меня не осталось, что зверь храм данный ищет. И всю ночь я книги старые читал, с легендой этой сравнивая, ибо передал я ее в вольном пересказе, подробности некоторые пропуская, в которых более подробно о местах и деяниях зверя страшных рассказывалось, чтобы понять, где лес тёмный был, что храм успешно от взглядов чужих скрывал. И обнаружил я вещь страшную,— дрогнул голос мужчины,—  лес, о котором речь идёт это тот же лес, возле которого городок наш малый веками существовал. — Быть того не может,— схватился Олежка за голову,— может поэтому ночью в лес зверь направился, храм отыскать желая, и потому Федьку загрыз, ибо намерения свои скрывать от других хотел,— юноша задумался,— но ведь храма никакого не должно быть в лесу том, ибо за столько веков нашли бы его в лесу этом, ибо сквозь него люди нередко раньше проезжали, в земли восточные направляясь. — Прав ты, Олежка, но быть того не может, чтобы я ошибся,— кивнул Евстафий ему,— по упоминаниям рек и местностей все совпадает в точности до городов отдельных, и лес наш всегда тёмным назывался годы долгие, ибо соснами он порос сплошь и рядом, ветви могучие чьи землю в нём словно крышей от света солнечного закрывают…— не успел добавить что-то мужчина, как вдруг в дверь стук раздался. — День добрый,— ввалился в лавку мужчина предельно сонный с теми же взлохмаченными волосами и взглядом уставшим,— скажите, нет ли у вас карт старых местности этой или книг с упоминаниями о ней, могу одолжить у вас за плату разумную,— зевнул Иван, садясь на стул деревянный, что в углу был поставлен,— всю ночь не спал после вопля того дикого, да и работать надо было над картами моими, надо будет скоро лес обойти, чтобы сравнить с картами старыми. — Зверь знакомого нашего глубоко в чащу леса унёс,— робко Олежка промолвил,— не советую вам из города сейчас выходить, ночью особенно, ибо чудовище это убить вас может, глазом и не моргнув. — Опять вы, люди провинциальные, в сказочки свои верите,— буркнул он недовольно,— в разных деревнях бывал я, легенды страшные слышал и о водяных, и о леших, и о мертвых, что по ночам из могил восстают, только вот ничего подобного сам своими глазами в ночи не увидел,— немного хвалёно произнёс он,— зверь ваш наверняка волк крупный обычный, есть у меня на случай этот пистолет хороший и нож старый, что немало со мной прошёл, так что бояться нечего мне,— головой он покачал, пока Евстафий карты и книги доставал. — И такое тоже волк оставляет?— недоволен Олежка был тоном гостя, окровавленную страницу пергамента ему показывая,— и тела так обгладывает, словно стая зверей бешеных? Безумцем ты станешь, коль ночью в лес пойдёшь,— руки подросток свои на груди скрестил. — Проделки очередные каких-нибудь любителей ужаса на дурачьё нагнать,— возразил картограф надменно,— впрочем городок ваш и без зверя мне уже проблем доставил,— чуть злобно он произнёс,— пока вчера поздно вечером решил я еды отведать в трактире вашем,  кто-то в комнату мою прокрался, в картах моих порылся, и с собой часть унёс. Глупый вор у вас, коль думает, что за карты такие деньги он выручит,— пробурчал Иван, книги Евстафия смотреть начиная. — Точно зверь это был,— тихо Митька другу своему шепнул,— вот как он сразу понял, где храм ему искать, имея лишь страницы пергамента старого, и потому сразу в самую чащу леса на поиски отправился. — Получается он уже среди нас,— ужаснулся Олежка,— раз в городке был, чтобы карты у приезжего выкрасть, по улицам нашим бродит и планы свои тёмные вынашивает монстр в человеческом обличие. — Но он в городе большом быть вечером тем должен был, чтобы купца того убить!— светловолосый верно подметил,— да и не местный он должен всё же быть, так как за пергаментом явно он извне городка нашего следовал, а значит сможем быстро довольно зверя найти, ибо немного людей к нам за время недавнее приехали, Олежка!— заявил юноша, понимая, что смогли они шаг верный сделать и есть у них шанс узнать, под чьим обличием зверь данный скрывается. Понимая, что не нужна Евстафию помощь сына его названного, взял Олежка друга своего и потащил из лавки, чтобы с города головой поговорить, как вдруг на выходе что-то Митьки внимание зацепило и застыть его заставило, словно молнией прямо днём поражённого. — Эт-т-того н-н-не было, когда приходили мы сюда,— промолвить еле он смог, на дверь показывая, что во внутренний двор выходила, из которой вышли они, и зашли время некоторое назад. Подле двери, на срубе древесном четыре следа длинных и свежих виднелись, словно от ножей длинных с зазубринами небольшими по краям, что принадлежать могли лишь тому, кто под личиной человеческой в их городке скрывался и подслушивал разговор их с Евстафием у окна.