Огонь и Волк

— Плохи дела наши, Митька, картограф от предложения отказался, не пойдёт он скорее всего в лес со мной, за отшельником,— головой подросток покачал, в лавке книжной сидя,— значит придётся самому мне в лес отправляться, с пропитанием и вещами, иначе никак. — Сдурел что ли!— ударил друг его кулаком по столу,— не пойдёшь ты один никуда, не позволю тебе сгинуть. Давай лучше с людьми ты поговоришь, и мы туда группой отправимся, нельзя в одиночку! — Не пойдут они туда ни за что, после того, что случилось, да и на смех меня наверняка поднимут, коль попытаюсь правду рассказать. Нет, Митька, либо так, либо нет шансов у нас против зверя этого, лучше принеси пергамент мне и прочитать его помоги, коль можешь ты, или отца своего названного позови, чтобы с ритуалом помог он нам разобраться, ибо без него нет смысла идти мне в чащу лесную. — Обожди немного, Олежка, не будут вечно люди спокойно сидеть, слышал я, что скоро они хотят в чащу ночью пойти, зверя пытаясь изловить, только дай собраться им с силой и решимостью, и помогут они тебе и храм отыскать, и до отшельника добраться спокойно,— юноша светловолосый руки его коснулся,— порой лучше подождать день, нежели чем безрассудно вперёд бросаться, жизнью рискуя. — Давай лучше последнюю часть пергамента прочтём, где ритуал тот описан, что бога пламени призвать способен,— поторопил Олежка его, к полкам подгоняя, откуда с лестницы помощью смог Митька ему документ необходимый принести, страницы в конце открывая. — Вроде страницы первые и без Евстафия я прочёл, когда время у меня свободное было, так что здесь смогу помочь я тебе, только начну чуть раньше, кажется здесь предыстория есть краткая. И жил народ наш на границе степи спокойно, земледелием да ремеслом занимаясь, пока однажды не пришли со степи кочевники лютые, что как чума, пронеслись сквозь поселения, жизни людей отнимая, храмы наши разоряя и идолы на земли свергая. И ничего не могли противопоставить им люди наши, ибо было воинов у них пятеро на одного нашего, все на лошадях, с луками и стрелами, из которых с расстояния они попадали, словно с пары шагов ребёнка малого, на скаку полном. И вот однажды, когда толпа пришедшая поселение очередное разорило и отъехали силы их основные в степь, чуть поодаль за деревней горящей наблюдая, увидел вождь их, что по степи к нему прямо от деревни юноша из народа нашего идёт, почти одежды лишённый и весь кровью залитый, что-то под нос шепча. И спросил он его на языке своём, что пришёл он к нему, неужто смерти ищет. Но внезапно ответил ему юнец голосом не людским, а словно во рту его печь кузнечная была, пламенным рокотом слово каждое отдавая. — Ты принёс на землю эту то, что по праву моим всегда было, сжёг дома их, степи вокруг, тела, что в кучу свалил, почтение забыв мне отдать, ибо только моя воля может быть на то, что с огнём делаешь ты, кем бы ты ни был. Но ты лик мой попрал, отвернувшись от меня и имя моё забывая, а поэтому явился я лично тебя покарать. Рассмеялся лишь вождь ему в ответ и стрелу прямо в него выпустил, что прямо в голову юноше летела, но сгорела она, словно тростинка в костре огромном, в полуметре от головы его, лишь роняя наконечник металлический на землю степную. В страхе попятившись, велел вождь всему войску своему стрелы в него выпустить, но и те сгорели в воздухе, раньше ещё чем прежде, в то время как пламя адское, горячее чем в печи любой, уже тело юноши поглотило, волю пламени бога в себе воплощая, и поджёг он степь вокруг кочевников стеной огромной, заставляя метаться их и гореть в попытках сквозь пламя то прорваться, заживо их как солому сжигая и не щадя никого. А юноша тот живым и невредимым из поля вернулся, лишь метки древние на теле обретя, и рассказал он старейшине своему, что бог пламени сам пред смертью к нему пришёл, сделку с ним заключая, душу и тело его себе забирая, взамен на то, что тот сможет силу его воплотить на земле бренной нашей. И кто захочет ритуал повторить этот, желая силой этой воспользоваться, должен лик бога, восемью символами его, как сам юноша, покрытым, кровью своей окропить, а затем слова следующие произнести, и коль примет бог кровь и дух жертвующего, ибо слабый духом своим, мечущийся и не готовый жизнь свою отдать не достоин будет никогда силы этой, то сделка завершена будет. И имя твоё звучит ярче шума тысячи костров, и взор твой сияет ярче тысячи солнц, и кровь твоя золотая, что по венам течёт, жарче тысячи металлов, и нет света, что будет ярче тебя, и нет тьмы, что погасит тебя, и нет пламени, что сожжёт тебя, ибо ты сам родил первый огонь на земле людской, приди, умоляю, о первый и последний из тех, кто принёс великое пламя, защити же раба своего послушного, о великий Икарион, пламени бог, прими же кровь мою и душу мою в объятия свои огненные, и подари мне кроху силы своей величайшей, чтобы затеянное осуществил я. — Лик бога, восемью символами покрытый,— задумчиво произнёс Олежка, на письменность глядя,— здесь изображение же есть его, правда,— посмотрел она страницу последнюю, где изображено было лицо древнеязыческое, грозное, надменное, с пламени языками что из глаз, рта и носа его выходили, семью печатями окружённое,— но здесь семь их только, Митька, верно ли прочитал ты написанное,— стал подросток, внимательно на рисунок перерисованный явно глядя, ошибку найти в нём пытаясь,— здесь семеро символов только. — Нет, ошибки не может быть, здесь точно восемь написано, может переписчик случайно ошибку допустил, но я думаю, ошибку нашёл бы он, когда рисунок перерисовывать кто-то должен был, так что странно всё это,— подросток задумался,— но в храме том, что в лесу запрятан был, явно лик есть со всеми символами восемью, ибо там княжна смогла силу его призвать, и ритуал древний совершить. — Да, прав наверное ты, Митька,— юноша ему кивнул, голову свою обхватывая,— значит ритуал никак и нигде нельзя совершить, кроме храма этого, ибо только там лик найти можно, со всеми символами. Завтра тогда, я ещё раз с утра пойду с картографом поговорю тогда, а затем и с людьми в городке, чтобы помогли мне они до отшельника добраться, что может что-нибудь о руинах храма данного знать, а то смеркается уже, а утро вечера мудренее,— зевнул Олежка, что ночью этой как и друг его спал довольно немного,— ночуешь опять у меня, да Митька,— усмехнулся он, голову друга светлую по волосам потрепав. — Да, боюсь страх меня до сих пор не отпускает, ибо теперь кажется мне, что зверь однажды и за нами придёт, прямо в дом наш, чтобы плотью нашей полакомиться и голод бесконечный свой утолить. — Да не бойся ты, говорят вон Савву и охотников убил он просто, к плоти не притрагиваясь даже, значит не так голоден он,— попытался ободрить друга Олежка,— найдём мы храм, Митька, и всех в городке нашем спасём, обещаю,— положил он руки свои на плечи юноши и лбами соприкоснулся, клятву свою давая,— мы справимся, клянусь! — Если единственное это, на что расчитывать теперь нам приходится, то знай, Олежка, верить в тебя до конца я буду, ибо знаю, что ты никогда не дрогнешь и любое дело до конца доведёшь,— кивнул ему подросток светловолосый,— и клянусь я, что в чём смогу, в том смогу помощь тебе посильную оказать, ибо плохо друга своего бросать. И после клятвы от сердца данной на удивление спал этой ночью Митька спокойно, сразу же почти на глазах Олежки засыпая, а тот обрадовался даже тому, как крепко и тихо может друг его заснуть. — Митька, просыпайся давай, спишь давно уже без ног задних,— потрепал его волосы рукой грубой своей кузнец, Олежки отец,— так и до вечера продрыхнуть можно, не то, что сын мой, свет ни заря встал, даже раньше меня, а я-то с петухами первыми просыпаюсь,— посмотрел он юноше в глаза чуть приоткрытые,— кстати, не скажешь мне тогда, куда он с утра направился, раз тебя с собой не взял он. — Что?— удивился Митька, с кровати почти вскакивая,— Олежка ушёл куда-то? И давно уже,— изумился подросток, глаза свои протирая. — Да уж пару часов назад так точно, да и больше думаю,— почесал мужчина в затылке,— а вчера вечером он тебе не сказал что ли, куда путь с утра держать будет?— чуть недовольно Митьку спросил он. — Думаю, в лавке отца моего он сейчас, ему помогает,— соврал тот, начиная вокруг глядеть, пытаясь понять, куда деться мог Олежка. И пропал не только сам подросток, но и вещевой мешок его, да и лапти, в которых по грязи ходить было удобно вместе с кувшином с молоком, что вчера на полке стоял запечатанный. Случайно руку свою под подушку засунув, внезапно клочок бумаги нашёл юноша, пока отец друга его назад к работе возвращался, ответ на вопрос свой получив. Быстро украдкой достав его и почерк корявый друга прочитав, обомлел Митька, за сердце хватаясь, понимая, куда Олежка в такое раннее утро собрался, друга с собой не захватив. — Прости меня, Митька. Я исполню свою клятву. Не иди за мной,— надпись короткая из трёх строчек на листке найденном гласила.