Огонь и Волк

— Ну и дурёха же ты, Олежка,— внезапно рука чья-то сильная легла на отрока плечо, к себе разворачивая,— радуйся, что я пришёл по душу твою раньше, чем волк этот решил на тебя напасть,— в темноте увидел пред собой он Ивана картографа лицо, чьи глаза тусклые на этот раз даже словно немного светились в темноте под слабыми Луны лучами, что сквозь кроны плотные просачивались,— хотя явно не тот это зверь, что на городок наш нападал, ибо тот ещё крупнее быть должен,— юношу по волосам он потрепал,— Митька, иди сюда, нашёл я его, чуть волк белый на него не напал,— крикнул он куда-то в сторону, откуда шорох вдалеке раздавался, к ним приближаясь. — Не кричите так!— одёрнул Олежка его,— зверя настоящего привлечь по душу нашу можете и тогда обречены будем мы,— задрожал он. — Ну хоть увижу его собственными глазами или в очередной убежусь раз, что тварь эта живёт лишь в воображении вашем,— хмыкнул тот, видя как юноша светловолосый по тропе лесной книги подбегает и на шею другу своему бросается, всхлипывая немного,— в чащу леса решил он один пойти надолго, дурень наивный, меня бы ещё раз уговорить попробовал бы,— стал вещи свои на земле раскладывать картограф, ворча под нос недовольно,— а сейчас вынужден я за вами в лес бегать, чтобы не пропали вы в глуши, будто нянькой я когда-то записывался,— руки он на груди скрестил,—теперь вы точно надолго в долгу у меня, и коль о чём-то вас я попрошу, только посмейте мне отказать,— надкусил он ломоть хлеба небольшой, что из мешка взял. — Спасибо вам огромное, что согласились со мной за Олежкой пойти,— Митька ему поклонился,— уверен, коль храм мы найдём, это вам потом помощь огромную окажет и знаменитым вас сделает. — Если бы я только к славе стремился,— фыркнул Иван, начиная под себя ткань грубую подстилать,— советую спать ложиться, ибо завтра утром я уже к отшельнику отправиться хочу, время своё не тратя. — А если ночью опять белый тот волк придёт или хуже, зверь к нам в человеческом обличие подберётся- возразил Олежка,— надо кому-то в дозор встать ночной, чтобы других разбудить немедленно он мог. — Звери не нападают на группы людей спящих, только если медведь какой-нибудь, но они не водятся здесь, так что помолчи лучше и дай поспать мне,— протянул Иван, раздражённо в одеяло закутываясь и постепенно в сон крепкий погружаясь, крепкой грудью своей дыша. — Как догнали вы меня быстро так,— удивился подросток, с Митькой рядом лежа,— разве быстро так за мной вы из городка выступили? — Нет, но Иван быстро шагал очень, меня постоянно подгоняя, а часть пути меня на спине неся, не уставая практически. Видно по нему, что в долгие походы привык он ходить, а потому ноги и спина крепкие у него,— тихо подросток ему шепнул,— очень рад я, что вовремя так мы тебя найти успели. Если бы вперёд Иван не бросился, говоря, что заметил что-то, то волк тот белый, о котором ты говоришь, мог тебя прямо тут и загрызть,— испуганно он дрогнул, руку Олежки держа. — Что ж, хорошо, что обошлось всё, значит завтра уже до отшельника дойти мы сможем, и про храм может быть узнать от него сможем,— юноша русоволосый кивнул другу своему,— возможно и прав Иван, говоря, что ночью ничего не грозит нам, а если зверь всё же за нами придёт, то шансов сбежать от него не будет у нас, ибо сами мы сюда на риск свой пошли, и дело до конца довести обязаны,— твёрдо юноша решил,— уверен я, что получится у нас всё и зверя остановим мы, что бы не задумал он,— на спину Олежка перевернулся, на ветви старого дуба глядя и постепенно глаза ярко-голубые свои закрывая. — Значит, говоришь ты, что нам ещё на север, до ручья идти нужно,— спросил у Олежки картограф, гордо впереди него шагая между деревьями, через корни торчащие переступая,— интересно, чего ради отшельник этот в глуши такой поселился,— Иван задумался,— ты здесь дольше явно меня живешь, может знаешь, раз был гостем его. — Он нелюдим очень, а потому в дом свой меня не пустил даже,— покачал головой Олежка,— отец говорил мне, что он давно очень здесь живёт, ещё со времён, когда он мальчишкой был как и я, что странно, ибо на вид он скорее помладше отца моего будет, хотя быть может, не один отшельник это был, а несколько,— юноша рассуждать стал,— может быть природу и лес он любит больше намного, чем людей, вот и поселился здесь, в поисках уединения и покоя для себя. — Может и мне присоединиться к нему сейчас стоит,— мужчина пробормотал,— лично я не в восторге от людей почти жизнь всю свою, ибо порочны и алчны они, действуют порой безрассудно и глупо, лишь эмоциям своим следуя, хуже зверей, что лишь делают то, что природой в них заложено,— недовольно Иван проворчал. — Разве все такие,— Митька ему возразил,— вы, да и мы с Олежкой действуем разве, как вы говорите? Я считаю о людях мнения лучшего быть нужно, ибо разные все бывают и понять отдельного человека порой проще намного, чем в целом людей, не считаете ли? — Если на 9 яблок гнилых хорошее одно приходится, разве стоит мне в телеге выискивать их, гнилью руки свои пачкая и время своё понапрасну тратя,— руками Иван развёл,— люди не ценят жизни ни своих, ни других, в большинстве своём, а потому люди хорошие порой не живут долго или гнить начинают, в обществе слишком долго живя,— хмыкнул он,— поверьте мне, в отличие от вас, на веку своём я во многих городах был, очень разных людей повстречал, но с днём каждым убеждался, что род людской порой куда хуже чем звери дикие, и что лишь в природе найду я свою гармонию, мир по картам изучая, выходя за рамки вещей, столь людям привычных,— исповедь свою мужчина продолжил,— не говорю вовсе я, что вы двое плохие, или что все люди омерзительны и ужасны, нет, отнюдь, но понимать надо, что слишком много ничтожных и жалких людишек на свете, чтобы гордиться тем, что ты к роду людскому принадлежишь,— голову свою он вскинул, наверх посмотрев,— частью природы себя ощущать куда горделивее, поверьте мне,— продолжил он шаг свой быстрый,— кстати, вот впереди и ручей, о котором Олежка говорил, значит на верном мы пути и не так уж и много осталось нам, если правильно он маршрут помнит,— мужчина заметил вдалеке чуть мерцающую гладь водную под солнца лучами, что меж деревьев была ему видна и ускорился немного, подростков к себе подзывая. — Ух, водичка прохладная и вкусная какая,— пил жадно юноша русоволосый, в ладони из ручья набирая и лицо своё параллельно омывая, пока картограф чуть по течению выше поднялся, узкое место самое высматривая, чтобы перейти спокойно и вещи свои не уронить. — Олежка, поговорить нам надо,— внезапно Митька ему шепнул, пока картограф вдалеке был,— задумался об этом я ещё ночью вчерашней, но только сейчас всё обдумать смог, прежде чем окончательно себя убедил, что не выдумываю я ничего, и многие вещи действительно могут подозрительными казаться,— схватил он друга своего за руки. — О чём, Митька, переживаешь ты так,— подросток удивился, в глаза испуганные друга своего глядя,— говори, что тревожит тебя, да в себе не держи, ибо нечего тебе от меня скрывать прямо сейчас. — Думаю я, Олежка, что понял, в чьём обличие зверь скрывается,— тихо юноша прошептал, глядя в глаза друга своего расширившиеся,— возможно не прав буду я, но сам себя убедил я очень серьёзно. — Кто же, говори?!— резко русоволосый его спросил, за плечи того хватая,— что ж ты раньше молчал-то, пока шли мы по лесу тёмному. — В том-то и дело Олежка, что раньше не мог говорить я, ибо уверен был, что зверь в облике человеческом картограф этот, Иван Петров,— очень тихо Митька шепнул, прямо в глаза другу своему заглядывая. — Вздор!— возразил тот, от юноши светловолосого отмахиваясь,— что на мысль эту навести тебя могло, Митька?! Разве не его самого зверь грабил, за картами его охотясь, и разве не сам он говорил нам, что ночью рык зверя слышал и от него в траве прятался?— удивлён юноша был, как друг его мог о подобном подумать только. — В том-то и дело, что это говорил лишь он нам, и никто подтвердить не может слова его, ибо ни с кем почти в деревне он не общается, а беспорядок в комнате своей и сам он мог оставить, в гневе будучи. Сам подумай Олежка, что знаем про зверя мы: отчаянно он карту места, где храм располагается желал получить, и сначала купить ее хотел у купца, а затем, когда продал он ее торговцу, обещание своё не сдержав, убил он его на дороге, а затем аккуратно карту из пергамента вырвал, аккуратно с ним обращаясь, и в лавке видели мы, что с книгами старыми, что у отца моего есть, тоже аккуратен он. Говоришь ты, что сонный и лохматый он вечно, словно спит по пару часов в сутки, так наверняка от того это, что по ночам он в обличие зверином по лесу бродил, храм отыскать пытаясь. Федя-то наверняка заметил его, ночью из городка выходящего и за ним в лес проследовал, где и убил его зверь, когда тот секрет страшный узнал. Помнишь как он на лапу зверя кровавую спокойно отреагировал, словно готов её увидеть был, да и ворвался он к нам неожиданно очень, ровно когда мы о храме старом говорили, а знаем мы, что подслушивал зверь нас на заднем дворе. Единственный он из всех приезжих, что в зверя этого не верит и всячески его отрицает, ни на что не смотря, да ещё и говорит об этом так самоуверенно, будто знает прекрасно, что пока он не захочет, никто зверя этого в жизни своей не увидит, потому что сам он и есть зверь этот. Думаю, по его вещам или повадкам хозяин двора гостиного зверя в нем углядел, а затем голове сообщил, чтобы они с Саввой и друзьями его на него в лесу засаду устроили, когда ночью в очередной раз он в лес пойдёт, чтобы храм древний отыскать. Но как-то раскусил он их и сначала хозяина убил, а затем и Савву с головой в лесу, чтобы никто больше об лице его истинном не узнал. Вспомни, как вчера он неожиданно тебя на расстоянии заметил, а на деле мог всего лишь запах твой учуять и волка, быстро спасать тебя прибегая, ибо только ты можешь его к отшельнику привести, что может подсказать нам, где тот храм отыскать можно. Как сейчас он о людях низко говорил, признаваясь, что давно людей ненавидит и давно он человеком себя не считает, возвышаясь над нами, ибо на деле мы лишь пища и добыча его, под ногами пищащая. Вспомни как вчера заснул он безмятежно, говоря, что ничто во сне угрожать ему не может, ибо привык он в лесу меж зверей засыпать, зная, что они стороной обходить его будут. И пошёл он со мной за тобой потому лишь, что узнал, что ты неожиданно для него деревню покинул и знает зверь, что без тебя никогда храм он не отыщет. Много слишком всего, Олежка, вокруг картографа этого происходит, чтобы совпадениями это было, и потому не могу больше в себе держать мысли эти, с тобой делюсь,— дрожа, Митька шепнул. — Ерунды не говори,— юноша другу своему возразил,— многое ты сказал, но главное забыл: картограф отказался сначала со мной за храмом идти, хотя, если бы зверем он был, наверняка согласился бы, коль храм ему так нужен. Да и будь он зверем, стал бы он тебя с собой брать, зная, что я в лес ушёл? Он бы по запаху мог сам меня выследить, догнать и до отшельника за мной проследить или силой заставить меня хижину его показать. Что зверю от нас скрываться, когда вокруг ни одной души живой, да и когда в обличие зверином быстрее он явно бежит, чем в человечьем. Не верю я, что картограф этот зверем быть можем, Митька, слишком много всего против этого говорит, так что брось мысли эти и давай до отшельника доберёмся скорее и узнаем у него про храм что-нибудь,— отклонил сомнения друга Олежка, головой качая,— я больше поверю, что отшельник, что нелюдимо в лесу живёт и от всех скрывается зверем является, чем такой скептичный, образованный и весьма прямолинейный человек как картограф наш. Зверь не будет вести себя так, каждым словом противопоставляя себя остальным вокруг и наживая врагов лишь одним словом своим. — Эй, Олежка, Митька,— внезапно крикнул издалека Иван,— подите-ка сюда, есть у меня идейка небольшая,— подозвал он подростков к себе голосом своим,— тут дерево есть довольно удобное, чтобы по нему наверх залезть можно было и посмотреть вокруг с вершины его, может даже намеки на хижину отшельника или другие вещи, что Олежка, ты помнишь из маршрута, увидим. Лазать наверх умеешь? — Ещё бы спросили, умею ли дышать я,— юноша гордо выпятил грудь,— готов аж на самую макушку забраться,— скинул он с себя обувь, ноги перебинтованные оставляя и начиная как можно выше забираться. — Если падаешь, подстраховать попытаюсь,— крикнул Иван,— хорошо осмотрись и только потом кричи, если заметишь что, понял меня? — Да, вижу!— завопил подросток через несколько минут, когда залез на самую верхушку дерева. Стал он смотреть на лес через стволы и кроны огромные, вдалеке зоркими глазами примечая деревья древние, которые он по маршруту помнил, и начал назад на землю спускаться, по веткам и стволу сползая, а затем вещи быстро они с картографом и Митькой собрали, чтобы ручей перейти и в сторону того места отправиться шагом быстрым, чтобы в хижину отшельника до наступления ночи попасть. Через пару часов добрались они до самой чащи леса, куда явно путники редко очень ступали, а потому словно нетронутой она осталась, сохраняя деревья очень старые. Вступили они в чащу эту, чувствуя как вокруг действительно есть ощущение странное, места гиблого, от которого холодок по шее пробежать мог, немного ноги путников дрожать заставляя, как и написано было в пергаменте древнем о храме, что в мёртвой чаще спрятан был от всех, чтобы не нашли его в лесу противники веры. — Погодите-ка,— заметил картограф, начиная вдруг шагать в сторону и вглядываться в глубину леса,— ладно, показалось, но на этом пути временно разойдутся наши,— внезапно сказал он,— Олежка, думаю дальше справитесь вы в поисках отшельника хижины, а я хочу лес этот поизучать, на карту его нанося,— сел он у корней одного из старых деревьев, начиная вещи свои из мешка доставать,— ждите меня к полуночи, если не приду – не переживайте, могу дорогой своей увлечься слишком, но не потеряюсь точно,— кивнул мужчина. — Вы? Вы не пойдёте с нами дальше,— удивлённо Олежка спросил. — Я здесь только потому, что хотел душу твою спасти, и отшельник ваш с храмом мне особо не сдались, так что, когда я почти довёл вас до нужного места, надеюсь, что вы сами справитесь дальше, пока я займусь тем, что мне интересно будет,— мужчина руками раскинул,— или вас на несколько часов оставить уже и нельзя? — Пойдём, Олежка,— дёрнул его за рукав Митька пугливо, дрожаще на лес оглядываясь,— нам же не так долго до отшельника этого идти, пусть картограф своими делами занимается, нам главное до ночи ночлег себе найти получше чем земля между корнями,— удивил он друга своего словами этими, так охотно соглашаясь картографа позади их оставить, а самим уже при заходящем солнце без него вперёд идти,— пойдём,— стал шагать дальше светловолосый, другу своему выбора не оставляя. И поклонившись и поблагодарив Ивана ещё раз, юноша вслед за другом своим вглубь в чащу отправился. — Митька, если потому делаешь это ты, что всё зверем его считаешь,— вздрогнул подросток на этих словах как ужаленный,— то говорю тебе, что не так это, и что он бы пригодился нам, чтобы не заблудиться,— укорил друга Олежка, рядом с ним идя и ворча недовольно под нос. — Не показалось,— сделал несколько шагов вправо и влево картограф, глядя в глубину леса, будто пытаясь найти подходящий ракурс,— это точно тропа лесная древняя очень давно прямо здесь проходила,— любопытно усмехнулся он,— кажется лучшая находка за все дни эти в глуши этой,— тихо прошептал он себе под нос, начиная разгребать вещи свои и доставать инструменты, карты старые и книги из своего мешка. Долго и упорно сначала при закате, затем в сумерках, а затем и вовсе в ночи брели по старой чаще Олежка с Митькой, который прямо с каждой минутой все больше дрожать начинал, по сторонам оглядываясь, от каждого шороха чуть ли не на землю навзничь падая, чем друга своего удивлял, ибо знал то, что Митька конечно никогда храбрецом не был, но было в его страхе что-то слишком подозрительное, и никак не мог русоволосый понять, что именно. — Вот она,— показал на проявлявшийся из-за деревьев небольшой довольно плоский холм, находящийся посредине леса. Его визуально даже можно было не заметить почти, на вершине которого видно было строение какое-то заброшенное деревянное, по крайней мере по виду: никаких огней в нём не горело, что-то даже шаталось и чуть скрипело на прохладном ветру, который заставил Митьку дрожать зубами от холода, пока медленно они подбирались к землянке, в которой однозначно Олежка узнал место, куда приходил он несколько лет назад вместе с охотником тем. — Олежка, страшно мне очень, давай быстрее внутрь зайдём,— еле выдавил из себя дрожащий друг его светловолосый,— боюсь я, что вот-вот зверь придёт за нами и заберёт души наши в мир иной. — Да чепуха это, если бы мог он, уже бы точно напал на нас, ибо пользы от нас живыми никакой ему нет,— отмахнулся подросток, как вдруг замер, друга своего обнимая, видя как на верхней части хижины, что дёрном была покрыта, начинает вырисовываться силуэт ему знакомый: волк белый, что под корнями дуба почти на него напал, стоял прямо над ними, созерцая их величественным взглядом глаз своих голубых, немного голову вниз прижимая и зубы скаля, явно не радуясь гостям непрошенным,— Митька… только… не беги… просто… медленно поворачивайся… и прыгай в сторону… когда…— медленно произносил Олежка, спрятанной за спиной рукой нож доставая, что однако не укрылось от зверя, заставляя его рыкнуть и согнуться для того, чтобы к прыжку финальному приготовиться. — НЕТ!— внезапно голос громогласный раздался словно из ниоткуда, зверя застыть заставляя, а потом медленно голову опустить, на крышу ложась. В то время как рядом с ним внушительная фигура мужчины в балахоне тёмном из шкур появлялась, явно хозяину землянки принадлежавшая, у ног которого покорно устроился волк этот. Незнакомец капюшон назад отбросил, демонстрируя при свете луны лицо своё с волосами довольно длинными косматыми, из-под которых было впрочем прекрасно видно два глаза его ярких суровых и чёрные символы по всему лицу отшельника нарисованные. — Кто вы и зачем решили прийти ко мне?!— сурово гаркнул он,— у меня не будет для вас ни еды, ни крова, можете заночевать, но будете обязаны покинуть меня на рассвете, или буду вынужден выгнать вас руками своими,— грозно пожал он плечами,— чужакам не рады тут!