Огонь и Волк

— МИТЬКА, БЕГИ!— завопил Олежка. И увидел он как одежда на Иване трескается, пасть с руками и ногами вместе удлиняется, форму истинную его всем присутствующим открывая, наполовину волка наполовину человека, железом покрытого, с адскими глазами горящими, злобой невиданной пропитанными. Прыгнул не думая юноша прямо за другом своим, что дрожащим у чудовища ног замер, впервые истинный облик его видя. Но Ферролик моментально вперёд сорвался, прямиком в толпу людскую, спокойно сквозь факела и вилы прорываясь, когтями своими и зубами путь себе сквозь них прокладывая, людей заставляя крики ужасающие издавать, когда он прямо напротив них оказывался. Олежка же едва Митьку смог по земле потащить, что от ужаса своего парализован был, как вдруг отшельник его за шиворот схватил и буквально на крыльцо забросил, меч тот из храма в руке своей крепко держа. — Беги в храм с ним, и там укройся!— крикнул ему Алексий, сам начиная к зверю шагать, что с толпой расправлялся,— может и без восьмой печати ритуал завершить можно будет, шанс последний у нас остался и тебе я его доверяю,— одёрнул он юношу голубоглазого за плечи,— и молись богу пламени, что труды твои напрасно не пройдут, ибо обречены они будут, коли не удастся тебе призвать его. Отвлеку зверя как смогу, а дальше будь, что будет. Если умирать, то не трусом и не безрассудно,— двинулся он навстречу Ферролику, в то время как подросток, друга своего внутрь затащив, моментально в погреб бросился, к храму древнему, по пути пергамент хватая. — Сразись со мной!— рявкнул Алексий, хватая факел горящий с травы и метнул его прямо зверю в шею, в воротник попадая и углями его горящими закидывая, в стойку боевую вставая,— Ферролик, что за храмом пришёл, покуда я жив, не ступишь ты и на шаг в него! — Так этим мечом я сражён быть должен?— прохрипел зверь, из пасти своей кровавой тело бездыханное отпуская, пока выжившие в страхе в сторону разбегались,— что ж, давай, удиви меня!— взревел он, в атаку бросаясь, прямо на врага своего, заставляя того в сторону резко сдвинуться, рубящий удар по мимо проносящемуся зверю нанося, однако тот лишь царапину искрящую на шкуре зверя оставил,— что ж, значит не им видимо,— Ферролик быстро по земле перекатился, на ноги вставая, зубы свои скаля,— я убивал сотнями, тысячами, солдат, офицеров, всех и всегда,— прорычал он, к земле склоняясь и клыками лязгая,— коли считаешь ты, что сможешь хотя бы мгновение против меня продержаться, ОБРЕЧЁН ТЫ НА ГИБЕЛЬ ВЕРНУЮ,— рванул резко он прямо на противника, но вместо того, чтобы снова в полете прыгать вперед, перед последним прыжком он как будто бы специально в землю влетел, широко раскидывая лапы свои и буквально перекатившись кубарем ими Алексия сбивая,— ни меч,— откинул он клинок так, что вонзился тот в стену землянки,— ни храбрость твоя,— вонзил когти он свои отшельнику в плечи, над землей его поднимая,— не значат ничего, без бога твоего, кому служишь ты, надеясь, что примет он тебя после смерти жалкой и ничтожной твоей,— приготовился он вонзить зубы свои в шею его. — Коли нюх у тебя хороший,— прохрипел Алексий,— тебе понравится! И горсть с пояса внезапно он прямо в пасть оскаленную бросил, заставляя Ферролика взвыть от запаха и вкуса режущего, что из перца молотого пасть его наполнил, в чувства его обострённые ударяя, заставляя зверя назад пятиться, в слепой ярости взвывая. — СДОХНИ, ЧЕРВЬ,— внезапно, когда Алексий попытался рядом вилы лежащие схватить, чтобы в схватку со зверем вступить, тот хоть и, ослеплённый почти, резко лапой своей вытянутой насквозь грудь отшельника пронзил, словно копьём, хрипеть того заставляя, руки безвольно опуская,— а теперь,— поднёс он жертву свою к глазам свои ещё более красным от перца ставшими, полузакрытыми,— нравится тебе?!— вонзил он один из пальцев своих прямо в глаз отшельнику, от жуткой боли того вопить заставляя,— больно смотреть, да?!— яростно прорычал он, резко руку свою вырывая и двумя руками за голову того хватая,— говорят череп у людей одна из костей прочнейших, жаль, что я картограф всего лишь, анатомию не учил, проверить надо бы. Упиваясь злобой и ненавистью своей в мгновение одно он руками своими железными голову того сдавил и сломал, как будто яблоко обыкновенное, мощным ноги ударом тело вдаль отбрасывая, а затем к землянке поворачиваясь и к ней направляться начиная, вновь форму человеческую обретать начиная по мере шага каждого. — Стой, прошу!— выбежал Митька ему навстречу, когда тот, вещи свои брошенные подобрав, начал по крыльцу подниматься. И тут же замер отрок, видя картографа, всего кровью чужой залитого, с глазами покрасневшими и кровью от бешенства налитыми, лицо чьё уже давно человечность любую потеряло, полностью зверя открывая. — Не стой на пути моём, коли жизнь твоя дорога тебе ещё, мальчишка жалкий,— рукой одной толкнул Иван его так, что тот головой об стену припечатался и на пол без сознания сполз, с глазами закрытыми,— ну а где же ты, Олежка?!— прорычал он, медленно по полу шагая, к лестнице в погреб направляясь, где Митька едва успел вход закрыть за другом своим, страхом перед зверем этим полностью обуянный. — И имя твоё звучит ярче шума тысячи костров, и взор твой сияет ярче тысячи солнц, и кровь твоя золотая, что по венам течёт, жарче тысячи металлов,— начал Олежка шептать в зале главном, ножиком старым ладонь себе разрезая, чтобы кровь с неё в ложбинку капала, и дрожало сердце его, ибо знал он, что нет у него печати восьмой, чтобы ритуал завершить, а зверь в картографа обличие вот вот прийти мог, но смог силы он в себе найти, чтобы ритуал начать, что в пергаменте древнем описан был, под светом свечки горящей слабо, глядя на лицо Бога древнего, что в камне высечен,— и нет света, что будет ярче тебя, и нет тьмы, что погасит тебя,— голос дрожал его, едва силы находя, чтобы строчку произнести каждую, пока капли жидкости алой растекались медленно из ложбинки той под барельеф, словно камень тот желая подпитать,— и нет пламени, что сожжёт тебя, ибо ты сам родил первый огонь на земле людской, приди, умоляю,— вдруг остановился он, слыша как по туннелям звук гулкий раздался, означавший, что больше не один он в храме этом, сердце его судорожно биться в груди заставляя. — ОЛЕЖКА!— голос нелюдской по храму раздался, юношу вздрогнуть заставляя, за грудь хватаясь,— слышу я тебя и чую прекрасно!— эхом раздалось вдалеке,— негде тебе от меня укрыться даже здесь! — О первый и последний из тех, кто принёс великое пламя, защити же раба своего послушного,— продолжил с зубами дрожащими юноша пергаменту древнему следовать, холодок чуя, что в спину ему дул. — Оставь это всё, коли жизнь твоя и друга твоего тебе дорога,— раздался вновь тот же рёв по коридорам, всё сильнее, ибо шёл прямо к нему Ферролик, глаза чьи прекрасно в темноте видели. — О великий Икарион, пламени бог,— почти плача от страха того, что произойти с ним должно почти неизбежно, подросток продолжил,— прими же кровь мою и душу мою в объятия свои огненные, и… — Ибо знаешь ты, что ждёт тебя в руках моих,— голос рычащий тихо внезапно у юноши почти над ухом раздался. И заставило это его вперёд дёрнуться, ногой свечу сбивая, заставляя её пергамент древний поджечь, который, будучи маслом давно высохшим пропитанный вспыхнул тут же, пламенем своим комнату озаряя и картографа, за ним пришедшего, что в форму человека не полностью вернулся, ибо глаза его красно-жёлтым цветом горели, а ноги и руки страшными нелюдскими конечностями заканчивались, более жутко выглядеть его заставляя, когда он в облике этом перед Олежкой объявился. — Почему…— только и смог прошептать дрожащим голосом подросток, глядя в эти глаза безумные, в которых словно никогда и не было ничего человеческого, что могли лишь монстру принадлежать. — Почему предал друг твой тебя?— усмехнулся Иван,— его не вини в этом, сделал бы ты тоже самое на его месте, пока знал, что жизни ваши в опасности каждое мгновение,— медленно начал он доставать из мешка небольшого страницы пергамента недостающие,— все вы люди такие, жалкие, слабые, тщедушные, но удивительно любящие друг друга, жертвовать готовые собой других ради, даже в ситуации, когда оба вы обречены,— сделал он пару шагов вперёд, лапой своей железной Олежку в пол вдавливая и над ним нависая,— почему я не пошёл в храм с тобой сразу, как только ко мне ты заявился?— хитро усмехнулся он,— я уверен был, что придёшь ты вновь ко мне, ибо думал, что не настолько ты безумен, чтобы в одиночку в лес бежать, а ещё не хотел, чтобы раскрыли вы меня раньше времени, потому и не соглашался в первый раз,— облизнулся он, выдвигая клыки свои,— как забавно, что не пригодились в итоге мне страницы эти почти,— перебрал он ветхие страницы между пальцами своими длинными,— и по всей видимости, храм этот угрозы не представляет для меня больше, ибо уверен я, что если бы могли бы вы бога пламени тут ранее призвать, за день прошедший, Митька давно раскрыл бы вам тайну мою, и не боялся бы так меня более, зная, что есть кому защитить его,— голос картографа вновь нелюдским стал, а лицо стало меняться, вновь в пасть волчью вытягиваясь,— не спасут тебя молитвы эти Олежка и не спасли бы никогда, ибо я один бог на земле этой, что несёт людям то, что всегда заслуживали они. — Я… не боюсь тебя!— юноша рукой своей свечу схвативший, вонзить её зверю в глаз попытался, но промазал, лишь в пасть его попадая. — Олежка…— с притворным сожалением в голосе зверь проговорил, с такой силой руку его сжимая, что услышал даже подросток, как кости его затрещали сквозь вопль отчаянный свой,— не об этом ведь с Митькой мы договаривались, когда обещал я тебя отпустить!— он медленно положил листы пергамента на грудь подростка,— впрочем, я никогда не выполняю такие обещания,— внезапно когти его ровно в сердце юноши вонзились, заставляя его чуть ли не сиюминутно дух испустить,— пусть тайна храма этого и будет похоронена с тобой, кто так отчаянно попасть сюда желал, пытаясь найти спасение здесь, а нашёл лишь глупую смерть,— назидательно говоря, на ноги обратно приподнялся картограф, свечу на грудь подростка бросая, где листы старые кровью начинали уже пропитываться, а потому не смогла свеча их зажечь, затухая в крови, в то время как догорал целиком пергамент старый,— но спасибо, что привёл меня сюда,— молвил он, вдаль по коридорам удаляясь, тело юноши в темноте сплошной оставляя, с углями пергамента его бренное тело оставляя. — Подари мне… кроху силы своей…— хриплым умирающим голосом Олежка зашептал, пока шаги удаляющиеся в голове его сквозь камень отдавались,— величайшей, чтобы… затеянное осуществил я,— прохрипел из последних сил он, сознание окончательно на полу теряя, пока кровь из тела его в ложбинку ту же стекала, что из руки его, под стену струйками затекая по желобкам, на полу расположенным.