Огонь и Волк

— Где Олежка?!— выкрикнул Митька, как только из погреба Иван поднялся, на входе в землянку стоя, в руках меч держа, что из стены ему выдернуть удалось, прямо на Ферролика его направляя,— где он?!— завопил юноша отчаянно, слёзы горькие проливая,— ты… ты… — Обещал?— усмехнулся картограф, спокойно на него надвигаясь, медленно заставляя назад того отступать, по крыльцу спускаясь,— я всем это обещал, и всем соврал, хотя вас отпустить я был готов, ибо кроме храма этого в жизни моей не было почти ничего нужно мне, но Олежка сам выбрал свою судьбу,— зверь языком провёл по тонкому красному пятну у уголка рта его, от свечи оставшегося,— тебя по-прежнему готов отпустить я, если уберёшь ты железяку эту, ибо убивать уже так мне надоело за годы эти. Ты представить себе даже не можешь, как иначе ощущается всё в обличие Ферролика. Человек во мне порой и готов бы пощадить беднягу, но зверь этого слова не знает, а потому нет дела ему до сострадания и грусти,— медленно начинал он юношу по кругу обходить, ухмыляясь нагло. — Ты бездушный монстр! Ты убил его! Убил!— завопил Митька, мечом своим замахиваясь, но рука железная легко выбила его из слабой кисти подростка, заставляя тот обратно прямо к крыльцу улететь,— он же… он же не был виноват ни в чем! Даже верил до последнего, что человек ты хороший, жизнью ради меня и деревни рисковал своей, хотел лишь их от зверя спасти! Он чистейшим был из людей, которых ты так за их души чёрные ненавидишь, а ты убил его лишь по прихоти своей, даже шанса ему не давая,— глядя на руки и лицо его окровавленные светловолосый запричитал,— чего, чего ради сделал это?!— рявкнул он в лицо убийце кровавому, на землю затем падая. — Поверь мне, будь ты на месте моём в первые дни обращения, ты бы тоже друга своего убил после ссоры малейшей. Жажда крови эта, что веками из поколения в поколение передаётся, невыносима она порой, и надо по-настоящему сильным духом быть, чтобы в себе её удержать. Мой предшественник говорил мне, что те, кто духом слабы, не способны порой разум сохранить, и в животных диких превращаются, а потому ни в коем случае нельзя силу нашу просто так передавать,— клыки обнажил свои Ферролик, ухмыляясь,— а ещё зверю порой свободу надо давать, ибо иначе выглядят жертвы его ещё хуже чем торговец тот. Не повезло бедняге, что не обращался давно я, пергамент выслеживая, и что из-под самого носа у меня он его забрал, посягая на то, что так давно получить я желал. Ирония какая однако в том, что этого места я так боялся годами, думая, что скрыта здесь сила, угрозу для меня представляющая, а оказалось, что она утрачена была за века долгие, и что нет здесь ничего кроме храма бесполезного под землей погребённого, который как собака глупая отшельник этот до последнего сторожил бессмысленно. Жаль, что закончилось всё так, Митька, ибо думал я, что с куда большим трудностями на пути этом предстоит мне столкнуться,— вздохнул он. Как только упали слова последние с губ Олежки, эхом слабым по стенам храма ударяя, пергамента лист, что на груди его кровью залит был, вспыхнул внезапно пламенем алым, словно символ некий зажигая, что на пергаменте самом изображён был , в форме кругов и квадратов переплетенных тесно столь, что они будто солнце огромное образовывали, яркими языками пламени горящее, освещая светом своим ярчайшим стены зала каменного, заставляя огни зажигаться в углублениях под факелы приспособленных, в то время как на барельефе на стене главной начинали зажигаться печати те, по кругу находившиеся, заставляя камень плавиться словно в печи доменной, нагревая воздух в зале главном храма. — Ты трус…— сквозь зубы произнёс Митька, осознавая произошедшее за дни последние,— ты признался мне в том, что зверь ты, не только потому, что запугать меня хотел, но и чтобы я, если бы ритуал совершить можно было, немедленно Олежке и Алексию сказал о том, что ты знаешь уже давно, где мы находимся и выжидаешь рядом, а не нападаешь моментально на нас, чтобы не быть убитым богом пламени, если ты придёшь. Именно поэтому ты не собирался в дом заходить изначально, а лишь меня к себе подозвать, потому что знал, что я не смогу контракт с богом пламени заключить, и даже если на тебя засаду бы мы попытались сделать, ты сбежать бы легко в лес обратно смог. Ты просто кровопийца трусливый, который ни за что рисковать бы не стал, просто потому, что храма боишься. — Умно подмечено, юноша,— усмехнулся Ферролик,— на самом деле все проще немного было, ибо изначально не подозревал я, что храм прямо в хижине находится, а потому я отправил вас, надеясь, что либо я сам найду храм по увиденным мной следам лесной тропы старой, либо вы, даже зная о том, что я поджидаю снаружи вас, всё равно рискнули бы и отправились бы за храмом, понимая, что нельзя вечно взаперти сидеть,— скрестил самодовольно он руки на груди,— однако, тропа старая никуда кроме как к землянке этой не приводила меня и потому стал подозревать я, что не просто так она тут стоит, хоть и не смог догадаться я, что храм под землей был. Да, мне пришлось выжидать долго, чтобы получить желаемое, ибо не был уверен я, что не осуществили вы ритуал. Но когда вы втроём всю процессию встретили, был уверен я, что никто из вас силу Бога пламени не обрёл, ибо иначе не понравилось бы ему, что грозят ему собственным оружием,— расхохотался он, показывая на факелы горящие, что ещё на земле валялись и лишь сырость относительная травы вокруг не позволяла им поджечь её целиком, оставляя лишь несколько очагов пламени случайно разбросанных,— умён ты, Митька, не по годам своим, но не дальновиден всё же,— глаза его вдруг красно-жёлтым зажглись вновь, а руки вновь форму когтистую обрели, подростка заставляя назад в леденящем ужасе отползти,— разве не говорил я тебе, что зверь пощады не знает?! И зачем же ты словами своими про труса в душе моей разбудил его, зная, что ему не понравится это,— прорычал он, медленно шагая к блондину, что лишь сдавленно хрипел, в глаза прямо своей смерти глядя,— зверь в отличие от человека никого не боится, ибо он сам смерть и потому ничто не сокрушит его, даже сам пламени бог, кем бы он не был, ибо кожа моя железа порой прочнее, и никакой огонь не сожжёт её, ибо вовсе не горит металл как тело человеческое. — Так убей меня,— выкрикнул Митька в отчаянии,— ибо всё равно мне уже, что с жизнью моей станет, коль Олежку забрал ты, друга моего единственного, кто защитить меня от невзгод мог! После того, как открылся ты мне, не страшусь больше смерти я, ибо знаю, что на пороге её давно я стою, каждый раз боясь границу переступить!

Трек: On the Shoulders of the Giants: Infrasound

— Как пожелаешь, отрок юный,— прорычал Ферролик, когтями своими замахиваясь. Как вдруг факела, что тускло на земле сырой догорали, вдруг вспыхивать стали одни за другим, словно масло горючее в них кто-то подлил, а в воздухе ночном холодном впервые бриз тёплый повеял, зверя от расправы над Митькой останавливая. — Что это…— только и смог в голове у себя светловолосый произнести. И видел он, как не просто факелы гореть начинают, а кострами на всей опушке вокруг землянки пламя вспыхивать начинает, словно фигуры образуя, а воздух всё теплел и теплел, словно с секундой каждой лето буквально приходило, а картограф, хоть и стал принимать облик звериный, не стал на него бросаться, вокруг оглядываясь, будто ожидая чего-то. Как вдруг землянка, ранее полностью тёмная стоявшая, вспыхнула вдруг словно факел во тьме ночной, вздрогнуть аж Митьку заставив, ибо заполыхала она словно костёр настоящий, огнём своим ярчайшим всю опушку и стволы тёмные теперь озаряя. — ГДЕ ТЫ?!— взревел Ферролик,— ПОКАЖИСЬ ЖЕ, ПЛАМЕНИ БОГ!— рявкнул он, вокруг оборачиваясь, увидеть врага своего желая. Как внезапно в землянке, пламенем озарённой, увидел за порогом в огне адском Митька силуэт, что темнее был, чем пламя остальное, и что шагал медленно к выходу на крыльцо сквозь землянку горящую. И когда вышел он из пламени потоков, ему и зверю железному себя являя, замер от изумления юноша светловолосый, ибо узнал он его. Это был Олежка. Но не Олежка, которого знал он жизнь всю свою, что глазами своими голубыми сверкал вместе с улыбкой под щеками веснушчатыми, доброту и тепло во все стороны излучая, всегда будучи добрым и аккуратным с другими, и даже кротким порой, но всегда храбрым достаточно, чтобы за друга своего вступиться, никогда беде его не бросая и на себя удар принимая. Это уже был совершенно не он: волосы его, что до этого неровной копной на голове его лежали, словно сено потемневшее, ибо причесыванием себя никогда не утруждал юноша, теперь словно пламя настоящее над головой его развевались, в ветра потоке, что вокруг тела его всего кружил. Не было на нём уже ни капли одежды той, в которой в храм он спускался, ибо не смогла бы она и минуты в огне подобном продержаться, а тело всё его стало символами золотистыми покрыто, теми же, что у Алексия, только горели они на нём словно выжженные раскалённым металлом. А на груди его, где видны были следы зверя когтей, хоть и раны почти затянувшиеся уже были, текли тонкие струйки крови золотистой. И глаза его так ярко горели во тьме ночной, что не смог на них Митька смотреть даже, словно два солнца в глазницы его помещены были, демоническую силу взгляду его придавая. Пламя, что горело раньше в землянке самой, теперь плотным слоем вокруг тела подростка кружилось, словно укрывая его от невзгод всех, в то время как символы на теле его стали только ярче гореть, когда вышел вперёд он из пламени. — Я Икарион, тот, кто принёс людям огонь благодатный, призван был в мир этот контрактом вечным,— голос из уст его раздался, словно настоящий рёв кузнечных мехов, заставив что Митьку, что зверя застыть неподвижно, речи его внимая,— и волю того, кто призвал меня, обязан исполнить я, взамен на душу и тело его,— меч, что до этого просто лежал возле ног его неподвижно, будто сам впрыгнул в руку к нему, хозяину своему повинуясь, как во времена, когда выкован он был для него специально,— и желает он тебя убить, зверя, что подобен тем, кто храм мой осквернил дважды, и знаю я, что ты сюда пришёл, святилище мое уничтожить дабы, Ферролик! — Коли знание поможет тебе это в битве, удивлён буду, жалкий мальчишка,— склонился к земле зверь, к атаке готовясь,— меч твой жалкий лишь шкуру мою оцарапать смог, так что не боюсь я его,— бросил он насмешливо в сторону Икариона, что в теле Олежки пред ним на пороге хижины стоял,— а твоё тело хлипко и смерти, божок! — Меч этот ни одному смертному подойти не может, ибо не для боя обычного был выкован он,— поднёс к лицу его Икарион, половину его клинком закрывая и рукой своей вдоль лезвия вести начиная,— но в моих руках куда более страшен он, ибо отлит он из звезды раскалённой упавшей, что светила в ночи ярче самого солнца,— внезапно заметил Митька, что клинок пульсировать начинает, с каждым мгновением в руке хозяина своего раскаляясь, словно в печи кузнечной, ярче и ярче светиться начиная, до белого каления постепенно доходя, пока зверь рычащие глядел на это, когтями своими в землю вонзаясь, силу истинную меча данного осознавая,— говорил ты, что ни один огонь шкуру твою не прожжёт, Ферролик,— вытянул меч раскалённый вперёд Икарион, а тот пламенем словно объят был и горел ярко, словно из дерева был клинок этот сделан,— нет того, что огню моему не покорилось до сих пор, неверующий,— сжал он рукоять крепче, мощный поток пламени из меча прямо во врага своего выпуская, в самом начале прыжка того на землю отбрасывая и буквально пламенем своим в землю зверя вжимая.