Огонь и Волк

Олежка стоял посредине тёмного леса, стоя прямо рядом с тем самым храмом, впервые видя его со стороны, а не изнутри. Весьма массивное каменное строение, более того окружённое разными деревянными постройками, которые впрочем выглядели довольно заброшенными и частично разрушенными, кроме нескольких из них. Свет не горел практически нигде, кроме одной из них, что была на нижнем уровне, причём по всей видимости была сделана не для простого человека, так как имела крыльцо с изящными перилами и резные ставни в окнах. Внезапно, чуть приглядевшись и немного шагнув в сторону, юноша понял, что за белые пятна ему ранее там показались. На крыльце за одной из деревянных колонн стояла та самая девушка, только наверное ещё моложе, чем она была в мире духов, одетая в те же или очень похожие сплошные белые одежды, держа свои тонкие нежные руки сложенными на заметно округлившемся животе. Она несомненно ждала ребёнка и по всей видимости вышла этой тихой ночью на крыльцо передохнуть и подышать свежим воздухом под практически безлунное небо, в то время как сам храм практически не был ничем освещены кроме пары факелов на верхних уровнях. Внезапно, чуть оглядываясь вокруг, юноша заметил какое-то движение и внезапно обомлел, когда увидел то, что постепенно приближалось к нему. Это был ещё один Ферролик, немногим меньше и светлее того, в которого превращался картограф, но все равно это был тот же самый огромный когтистый зверь, что мог любого человека убить одним взмахом своей гигантской лапы и прямо сейчас он перебежками практически бесшумно двигался по лесу между деревьев в сторону Олежки, заставляя того застыть от ужаса, когда этот монстр очень быстро надвигался прямо на него. — Не бойся,— раздался шёпот Икариона над ухом,— это лишь видение. Буквально застыв от леденящего ужаса, когда Ферролик фактически прошёл рядом с ним, а его рука прошла сквозь призрачное тело подростка, он остался смотреть, как чудовище медленно крадётся за тёмными стволами к невинной девушке, что так и осталась стоять на крыльце, но по всей видимости уже собиралась войти обратно в дверь, начиная разворачиваться спиной, из-за чего зверь начал красться все быстрее, уже выходя из леса к своей жертве, все так же почти бесшумно двигаясь, чего юноша никак не ожидал от такой громадины как он, явно весящей за центнер. Но прямо сейчас это существо почти неслышно подкрадывалось по земле к девушке, что уже начала медленно шагать в дверной проход, а изо рта Олежки не выходило ни звука, ибо здесь он был всего лишь наблюдателем. Тем временем зверь уже подобрался вплотную к крыльцу, начиная аккуратно ступать на него, замедляя свой шаг, но приближаясь все ближе и ближе, пока подросток лишь отчаянно мог бежать туда, хотя скорее плыл, ибо в этом мире воспоминаний его тело вело себя совершенно иначе. Тем временем Ферролик уже стоял меньше чем в метре от княжеской дочери, что почему-то застыла, то ли чуя что-то, то от задумавшись, и уже заносил две своих размашистых руки с разных сторон, как вдруг из его горла раздался очень странный звук. Не рык, не рёв, что уже слышал подросток раньше, но что-то протяжное, отчаянное, больше напоминающее скулёж усталой или напуганной собаки, а его огромная голова аккуратно легла прямо на плечо девушки, в то время как лапы, начавшиеся превращаться обратно в человеческие руки, максимально нежно легли на её живот, заставляя вновь его издать тот же тихий и протяжный вой. — Останься,— услышал подросток тихий шёпот из её уст, видя как закрывает она от боли глаза, слёзы тонкие на пол роняя, в то время как Ферролик начал обратно в человека превращаться, в размерах свои уменьшаясь, и вскоре голубоглазый юношу видел, с волосами лохматыми, как у картографа, что всё так же позади неё стоял, голову на плечо ей опуская и тоже глаза закрывая от боли, что душу его переполняла, заставляя даже монстра выть от невыносимости,— там ты не нужен никому… но здесь…— тихо всхлипнула девушка,— ты нужен… мне и ему…— она положила свою руку поверх его, заставляя его чувствовать ребёнка, чьим отцом явно мог быть только он сам,— прошу тебя, останься хотя бы на ночь, только не покидай меня снова. — Я…— слёзы ещё сильнее полились из глаз юноши, который ещё сильнее к телу княжны прижался, задрожав весь, словно на ветру ледяном,— что… что бы… я без тебя делал… кем бы я без тебя был…— почти отчаянным воем произнёс он, отпуская тело её и на колени падая, в ноги ей утыкаясь, будто не в силах будучи в лицо смотреть. — Ну как?!— вдруг в мгновение в воспоминание рассеялось. И юноша вновь с картографом в том же белом пространстве оказался перед Икарионом и Ольгой, что смотрела в глаза непонимающие юноши, что не мог поверить увиденному. Согласно пергаменту юноша тот хаос принёс на землю княжны, отца её сначала до смерти от страха доведя, и почти всех служителей храма убил, но её лишь из благодарности пощадил, а она его не просто не убила, как и сказано было в предании, но даже не изгнала, наоборот возле себя оставила, детей от него зачав и весь её род и его потомками стал. И тут начало доходить до Олежки, что её милосердие к Ферролику вовсе не только из сочувствия было, и потому освободила она его, даже зная кем он на самом деле является, и убить не смогла, ибо любила она его и только его с той самой минуты, что увидела его. — Я же говорил, что знаю о том, что один из нас слабаком стал, род свой предав и учителя своего,— усмехнулся картограф, что стоял позади Олежки и по видимости всей тоже прекрасно воспоминания княжны видел,— рассказать тебе, что на самом деле произошло, а не в пергаменте том было написано, что ко мне по частям доходил?!— рявкнул он в спину подростку,— будучи ей любезно и опрометчиво освобождённый, вернулся тайно юноша этот в Царьград, чтобы из темницы освободить того, кто даровал ему силу свою, и привёл его на землю нашу. И резню в храме этом вовсе не ученик устроил, а учитель, и лишь мольбы ученика его не дали ему княжну и ещё пару служителей убить,— криво усмехнулся картограф, который явно эту легенду слышал от предшественника своего, а тот от своего,— затем, вместо того, чтобы сражаться с ним бок о бок против пламени Бога, он просто как трусливая собачка, сторону княжны занял, и вместе конечно же легко одолели одного Ферролика, голову ему отрубив. А затем скрыли то, что муж княжны и отец детей её и есть тот монстр, которого освободила она, ото всех практически тайну эту скрывая. — Твои насмешки не скроют того, что между жизнью человека и зверя он сделал правильный выбор, соблазну не поддавшись,— назидательно Икарион произнёс,— не сломался он, большую часть жизни в клетках, кандалах и ненависти других проведя, и когда предложили ему любовь, то нашёл он в себе силы неё ради зверя побороть и полюбить в ответ, потому что хотел человеком быть. — Люди всегда были ничтожествами прогнившими,— прошипел тот,— быть человеком всё равно, что нырнуть в лужу навозную, по голову закапываясь. В чём смысл этого, если можно превыше этого быть, не ограничивая себя ни слабым телом ни законами ни моралью бессмысленной,— хрипел в отчаянии на земле мужчина,— кому как не тебе это знать, пламени бог,— рыкнул он,— посмотрел бы на тебя я, как от силы своей ты отказываешься, ради того, чтобы свиньей на убой день побыть. Я потерял веру в человечество, когда видел как сотни и тысячи людей ни за что мучаются и умирают, а потому и бежал, что такого для себя не хотел. Я предпочёл бы сдохнуть в куче мусора, чем снова человеком стать, ибо есть только позор в этом. — Напрасно считаешь ты, что тот, кто силой зверя подобной тебе обладает, будет себя выше людей ставить, с существованием их не считаясь,— одёрнул его мужчина, руку на него направляя,— сейчас то я тебе покажу, чего даже ты не знаешь, и убедишься, что мнение твоё не более чем заблуждение человека сломленного, и что не муж княжны один дорогу подобную выбрал,— вновь вскинул руку свою Икарион, начиная пространство вокруг менять, его в ещё одно воспоминание преобразовывая, вновь в него Олежку погружая. Они были в храме, в главном зале, где на коленях с дрожащими от страха, прямо как у Олежки, зубами, подросток в одеждах белых зачитывала текст ритуала, будучи лишь слабыми бликами луны сквозь небольшие отверстия в храме освещённым. Глаза его светлые судорожно метались, выдавая в нём настоящий страх от происходящего, как вдруг в главном коридоре, ведущем к данному залу раздался металлический лязг, и юноша собственными глазами ещё одного зверя увидел: чуть более крупного даже, чем картограф, что по коридору медленно заходил в зал, к полу пригибаясь, чем заставил мальчишку замолчать и застыть на месте, отнимая у него силы, даже чтобы назад обернуться. Его рычащий голос, напоминающий скрежет старых петель леденящим эхом раздавался по всему храму. — С-с-скажи м-м-мне,— прорычал Ферролик,— т-т-ты боиш-ш-шьс-с-ся меня?— он обратился к юноше, медленно подвигаясь к тому, жадно облизывая свои железные клыки и наслаждаясь процессом. — Н-н-нет,— судорожно промямлил тот, стараясь не оборачиваться на этого монстра, который в данный момент стоял в полуметре за его спиной, едва находя в себе силы, чтобы отчаянно произнести это. — Я вижу, что боиш-ш-шься,— насмешливо прорычал зверь,— лжёшь мне значит, мальчиш-ш-шка,— надменно пришел он, делая шаги по полукругу вокруг того, то в одну то в другую сторону, скрежеща по полу своими лапами, заставляя сердце того биться с невероятным темпом, почти что выбивая его из тонкой юной груди,— а знаеш-ш-шь ли ты… что я с лжецами делаю?— грозно прорычал Ферролик. — Даже не смей к нему приближаться!— раздался голос со стороны коридора,— или клянусь, что ты будешь молить меня о смерти, жалкий выродок,— зверь обернулся внезапно, чтобы посмотреть на того наглеца, что посмел бросить ему вызов. Это был высокий хорошо сложенный юноша с короткими, почти выстриженными, волосами, одетый в что-то вроде лёгкой накидки, несущий с собой на поясе только что-то вроде тяжёлого огромного трёхгранного ножа, выкованного из какого-то особенно прочного сплава железа. — Что ты сказал?!— прорычал Ферролик, вперёд начиная двигаться, к полу пригибаясь, чтобы прыжок ему удобно было совершить,— жизнь свою отдать просто так решил, человечишка,— сделал он ещё пару шагов вперёд, совершенно забывая про дрожащего подростка на полу, который тоже обернулся на явно знакомый ему голос. Вдруг вместо очередного шага зверь замер, вдыхая воздух ноздрями своими, будто почуяв что-то и буквально в воздухе застыл, словно что-то ужасное он осознал, сбившее с него всю спесь,— нет…— голос его уже совершенно не был полон той надменности и уверенности, что была в нём ранее,— ты… не можешь…— сделал он трусливый шаг назад, будто впервые в своей жизни пугаясь чего-то или кого-то. — Могу,— начал быстро шагать вперёд юноша, начиная бежать быстрее с каждым шагом,— ПРИГНИСЬ, В СТОРОНУ,— завопил он подростку, мчась с этим ножом в руке прямо в атаку на Ферролика. Внезапно воспоминание словно дёрнулось, выбрасывая Олежку прямо на выход из храма, словно следуя за своими носителем, коим скорее всего был тот самый перепуганный юноша, заставляя его оказаться на ступеньках, которые вели ко входу в храм, в сторону которого отчаянно бежал подросток, совершенно не оборачиваясь назад. В это же время позади него раздавались яростные рыки зверя и металлические лязги, которые приближались быстрее и быстрее, заставляя носителя воспоминания мчаться как загнанная лань. И когда он уже выбежал из храма, через мгновение после того, как юноша переступил порог, огромная лапа резко схватила его за голень, заставляя рухнуть прямо на каменную площадку. Но не успел даже зверь притянуть свою жертву к себе, как внезапно Олежка, наблюдающий за этим в призрачном обличие со стороны входа замер в ужасе от того, что он только что увидел, не в силах поверить своим глазам, и, как и предупреждал Икарион, такого он не ожидал.