Огонь и Волк

Ферролик схвативший юношу за ногу уже выглядел мягко сказать потрепанным: шкура и особенно морда были испещрены порезами, один из которых проходил через глаз, костный воротник был явно надломан и не в одном месте, на теле помимо огромных царапин и следов колющих ран, нанесённых скорее всего тем кинжалом, были ещё и странные следы, напоминавшие рваные укусы. С одной стороны прошло совершенно немного времени с того момента, как юноша пробежал из главного зала к выходу, а зверь уже выглядел так, как будто попал чуть ли не под артиллерийский залп каленых снарядов. Но то, что оказалось за его спиной, сразу объясняло всё происходящее: он был не один, не один представитель своего вида, что прямо сейчас был в этом храме. И Ферролик не смог притянуть к себе мальчишку вовсе не потому, что тот пытался сопротивляться из последних сил, а потому, что его вытянутая рука была прибита к полу в районе локтя тем самым кинжалом, который оказался настолько прочным, что пробил и руку зверя и каменный пол. А самого зверя к полу прижимал ещё более крупный Ферролик практически чёрного окраса, который буквально душил оппонента своими когтистыми лапами, не реагируя на попытки противника ранить его в голову оставшейся одной свободной рукой. Внезапно поверженный отпустил мальчишку и так сильно дёрнул рукой, что оторвал её и кинжал от пола, из последних сил вырываясь из хватки врага и переворачивая того на пол низкого коридора, поджимая его под себя и начиная отчаянно забивать того мощными ударами когтей, вгрызаясь ему в шею, заставляя того испустить крик боли. Но к сожалению слепая и отчаянная ярость сыграла против нападавшего, потому что воспользовавшись этим, оказавшийся снизу подобрал свой кинжал и со всей силы вонзил его прямо под воротник. Одновременно он схватил противника за пасть своей второй лапой и вскоре на весь храм раздался чудовищный скрежещущий треск параллельно с последним отчаянным рыком, но всё было тщетно. Победитель, приложив все усилия и не обращая внимания на попытки оппонента забить его до смерти, оторвал тому голову, заставляя обездвиженное тело того рухнуть прямо на него и вместе с поверженным начал возвращаться в человеческое обличие. — Боже, боже, ты в порядке?!— юноша, до этого от страха дрожавший на площадке, бросился к своему спасителю, начиная вытаскивать того из-под тела врага. Да, досталось тому нехило: расцарапанные и словно забитые камнями лицо, плечи и верхняя часть корпуса, рваная рана на шее, из которой вытекала кровь, которую юноша попытался остановить с помощью оторванного с белых одежд куска, ну и менее серьёзные но тоже не самые приятные повреждения на остальных частях тела,— пожалуйста, пожалуйста, братик, скажи, скажи мне что-нибудь,— зарыдал тот,— утыкаясь лицом, по которому уже начали течь горькие слёзы прямо в грудь второму Ферролику. — Жить… буду…— еле слышно прохрипел подросток,— просто… дай отдохнуть…—тихо пробормотал он, теряя сознание на руках брата. — ЧТО?!— рявкнул картограф, как только вернули с Олежкой их в реальность,— ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?!— яростно взревел он, на Икариона бросаясь, но отлетел назад он словно от невидимой стены, что Бога пламени вместе с Ольгой защищала,— ЭТО… ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ… — Я говорил тебе, что даже ты всего не знаешь, глупец наивный,— осадил его пламени бог,— не только в ветви твоей сила эта зверя распространялась. И хоть повезло вам, что тот, кто убит был ночью той в храме, успел последователя своего оставить, правда так и не сказав ему точно, где храм находится, но с тех пор пришлось всей ветви вашей на дно залечь, ибо потерпели вы очередную неудачу, и веками вы планы мести вынашивали, храм стремясь отыскать и уничтожить, думая, что угроза вам единственная от меня исходит. Но как видишь, вовсе не меня опасаться тебе стоило,— усмехнулся мужчина, опускаясь к лежащему на пути недоумевающему Ивану, глаза которого метались из стороны,— за грехи свои искуплением мужа княжны то стало, что он силу вашу против самих себя же обратил, своим потомкам её передавая. Неужели не думал ты никогда об этом, зная, что первый из предшественников твоих был им обращён, чтобы от болезни смертельной в детстве его спасти и выращен, чтобы преемником его стать?— огненноволосый покачал головой,— но ему как и тебе виделось, что сила эта недостойна того, чтобы во благо людей направлена быть, а потому сбежал он, чтобы использовать её лишь во имя алчных желаний собственных. — Так значит, потомки княжны в Ферроликов обращены были,— тихо Олежка произнёс, за всем со стороны наблюдая и вспоминая, что юноша тот раненого братом называл,— чтобы даже без силы твоей себе подобных остановить, коли они деяния свои вершить будут. — Да, в роду княжеском сначала выбирали потомка сильнейшего и достойнейшего, чтобы он дело предшественника продолжил своего, позже, во имя тайны сокрытия, когда больше и больше потомков становилось, ветвь отдельная была выбрана, что на себя обязанность взяла эту. И тому благодаря, что звери эти стареют медленнее людей обычных, они могли несколько поколений переживать перед тем как самого достойного из наследников выбрать,— кивнул Икарион,— и то же самое делали в ветви тех, кто путь алчности и ненависти выбрал,— указал он на картографа,— ибо не хотели они силой своей с кем попало делиться и зверю всегда сложно смириться, что другой рядом есть, коли нет между ними согласия полного и воспитания надлежащего,— закончил мужчина монолог свой,— это и есть тайна великая всего рода княжеского. — ВЕЛИКАЯ?!— взревел картограф, на ноги приподнимаясь,— ЧТО ВЕЛИКОГО В ГОРСТКЕ ГЛУПЦОВ, ПРЕДАВШИХ СОБРАТЬЕВ СВОИХ И ВЕСЬ ПОТЕНЦИАЛ СВОЙ НА ЛЮДИШЕК ЖАЛКИХ РАСТРАТИВШИХ. ЧТО ВЕЛИКОГО В ТОМ, ЧТОБЫ КАК СОБАЧКА ВЕРНАЯ СЛУЖИТЬ ИМ, ЧЬИ ЖИЗНИ НЕ ПРОЧНЕЕ ХРУСТАЛЯ И НЕ ДОЛГОВЕЧНЕЕ ИСКР ПЛАМЕНИ НАД КОСТРОМ МЕЧУЩИХСЯ?! ЭТО БЛАГОРОДСТВО?! ЭТО ИСКУПЛЕНИЕ?! НЕТ ГРЕХА В ТОМ, ЧТОБЫ СИЛЬНЫЙ ПРАВИЛ СЛАБЫМИ И НЕТ БЛАГОДЕТЕЛИ В ТОМ, ЧТОБЫ ОН ПОКЛОНЯЛСЯ ИМ!— раздавался на все белое пространство вопль его неистовый. — Силы твои напрасно ты тратишь,— укорительно Икарион произнёс,— что бы ты не говорил и не делал в мире этом, здесь ты бессилен. — Будто уже не заметил я это,— процедил тот сквозь зубы,— вокруг осматриваясь,— но по всей видимости мир твой и границы между ним и нашим хрупки весьма, потому что ожоги свои чувствую всё ещё я,— ухмыльнулся он,— пусть здесь король ты и бог, но в мире нашем даже ты всё ещё СМЕРТЕН, ПЛАМЕНИ БОГ,— взревел снова картограф, внезапно на Олежку бросаясь и со всей силы в голову того ударяя, заставляя все пространство вокруг них резко в кучу смешаться и завертеться, куда-то словно вытягивая и выбрасывая. Митька, что чуть огнём суровым сожжён не был, медленно к телам Олежки и картографа приближался, что на траве догорающей лежали после мощнейшей вспышки той, что казалось двоих их уничтожить должна была, но в то время как на теле подростка даже следа ни одного не осталось, картограф, в обличие человеческом хоть с ожогами и ранами мечом нанесённым, тоже не умирающим выглядел, а потому тревожно было светловолосому, что в любой момент тот очнуться может. Медленно друга своего в сторону оттаскивая, на теле которого метки древние, что пламени богу принадлежали, теперь навечно скорее всего остались, молился, чтобы не очнулся зверь прямо сейчас, когда беззащитны они были. — Митька,— вдруг тихий голос с губ Олежки раздался,— ты ли это,— слабо приоткрыл глаза голубоглазый, друга своего от радости завопить заставляя,— я… живой точно…— усмехнулся подросток, слёзы радости на глазах друга своего видя, который в объятия ему бросился, крепко к себе прижимая и больше отпускать не желая. — Олежка, слава богу, вернулся ты ко мне после всего, произошло что с тобой,— рыдал блондин, утыкаясь в грудь тому головой,— думал я, что зверь убил тебя, и думал, что меня участь подобная постигнет, но молитвы твои даром не прошли и ритуал вовремя завершён был, и бог пламени обоих нас спас, зверя повергнув силой немыслимой. — Порыдали и хватит, малышня,— вдруг голос рычащий позади них раздался, заставляя Митьку в ужасе обернуться, ибо с земли позади них картограф поднимался, за голову держась не человеческими руками, а лапами звериными, в то время как глаза его уже красно- жёлтым горели,— не думал я, что сработает то, что в мире ином я сделал, но цель всегда превыше способов,— начал на ноги он подниматься, параллельно с этим в зверя превращаясь,— теперь здесь только мы, Олежка, и никакой Икарион не спасёт ни тебя ни друга твоего ОТ ГНЕВА МОЕГО ПРАВЕДНОГО,—сорвался он вперёд в прыжке. В страхе леденящем Олежка мог только глаза закрыть свои, уже успев в мыслях своих с друзьями всеми своими попрощаться, ибо не было уже ничего при них, что зверя этого остановить могло, и сила пламени бога, что в нем была, прямо сейчас не могла пробудиться уже, и отданы были они зверю этому на растерзание. И почувствовал он мощный удар конечности Ферролика по телу своему, что будто случайно задел его, в сторону отбрасывая, и с криком и стоном в сторону юноша отлетел, ибо даже ненацеленным будучи, удар тот силой невероятной обладал. Как вдруг, когда он, всё ещё не до конца в себя приходя, лёжа на земле сырой, слёзы последние проливая, хрип услышал звериный. И хрип был этот не зловещим, не торжествующим, но предсмертным и затухающим, словно вместе с ним из картографа жизнь по частям уходила. И в изумлении открыл глаза свои Олежка, в сторону звука того оборачиваясь, чтобы увидеть картину, поверить в которую он сам не смог бы в жизни своей никогда. Митька, что всегда от любого шороха ночного пугался, что даже в грозу голову под перину прятал, что порой даже лисички пробегающей испугаться мог как медведя-шатуна, прямо сейчас на земле лежал под зверем, из спины которого ровно по центру груди меч торчал пламени бога, что всё ещё накалённым был, а потому без труда пронзил зверя броню ослабшую, особенно когда тот сам на него прыгнул. И понял Олежка, что в момент, когда зверь на них прыгнул, успел Митька тот меч тяжёлый схватить и выставить перед собой как защиту последнюю, во что бы он никогда бы сам не поверил, ибо тот меч весом был с три обычных, да и рукоять его всё ещё раскалена была так, что ни один человек не смог бы в руки его схватить, боли не испытывая. Но перед лицом смерти, боясь не за себя, а за друга своего, желая любой ценой его спасти, отрок, в ком раньше храбрости было, как у зайчонка, отвагу невиданную проявил и жизнью своей рискуя, бросился под зверя прыжок, лишь чтобы друга своего спасти, пусть и ценой жизни собственной. — МИТЬКА!— юноша завопил, к другу своему бросаясь, пока зверь в сторону свалился, хрип кровавый издавая, обратно в человека превращаясь,— МИТЬКА!— сердце его сильнее ещё забилось, когда увидел он, что из шеи друга кровь течёт, явно ему принадлежащая: видимо зверь в полёте успел зубы свои острые в глотку ему вонзить, да и на груди его видны были раны глубокие от когтей Ферролика. — О…оле…— только и смог друг его простонать, в крови захлебываясь своей. Достаточно обширной рана его была, и видно было, что с каждым мгновением частичка жизни друга его тело столь хрупкое покидала, и руки затряслись у подростка, когда осознал он, что даже если бы были у него силы пламени бога, сделать бы ничего он не смог, ибо только его раны могли быть в одно мгновение залечены, но не других, и в отчаянии завопил юноша, на колени падая, за руку друга своего держа, и глядя в глаза его карие, не желая вот так с ним прощаться. Боль и страх в глазах подростка небесных смешались, лишая сил его на то, чтобы что-либо сделать, и мог он только слёзы проливая, мысленно с другом своим прощаться, одной рукой ладонь его безжизненную сжимая, а вторую руку на грудь ему положив. — Я могу… друга твоего… спасти…— внезапно хрип леденящий в голове Олежки раздался и с дрожью взглянул он на картографа, что при смерти на боку валялся, внезапно за запястье юношу схватив, внимание его привлечь пытаясь. Видно было, что такую рану даже зверь излечить не может, и текла уже кровь по уголкам рта его,— человек… не сможет раны такие сам залечить… но… смог бы… зверь — Нет…— дрожащим голосом подросток ему ответил, крепче друга за руку сжимая и с ужасом глядя в глаза леденеющие картографа. — Невелик выбор твой, Олежка…— закашлялся картограф кровью своей,— подвела меня… ярость моя слепая… а друг твой… поступил так… как никогда бы я не подумал… жизнь свою за тебя отдав, но не глупо и отчаянно… как сотни других до него, а хладнокровно, зная, что не переживу скорее всего я сейчас ранения такого… большего он, чем просто смерть заслужил…и готов подарок предсмертный ему свой отдать… жизнь его продлевая… поторопись с решением своим, ибо вскоре даже дара моего недостаточно ему будет. — И он станет зверем… таким же как ты…— юноша тихо прошептал, глядя Мите в глаза, что тихо головой замотал, будто смирившись уже со смертью своей,— крови и плоти безумно и вечно жаждущим. — Лучше всё… чем быть человеком… ничтожным,— Иван усмехнулся, ближе к телу умирающего подползая,— только попроси… и через день будет он снова на ногах… как будто бы и не было ничего… И забилось ещё сильнее сердце Олежки, когда увидел он, что взгляд друга его, до этого прямо в глаза ему обращённый, в сторону уходить стал, а биение сердца его всё слабее становится. Время их на исходе было, и больше шансов у него не было Митьку спасти. Но будет ли это по-прежнему друг его старый после возвращения – вот, что Олежку в мыслях тревожило. Будет ли он так же невинно и глупо всему радоваться, что его окружает, будет ли он так же скромен и робок с людьми другими, или натура звериная в нём всё затмит, в такого же алчного, жестокого и ненавистного ко всему людскому превратит, как с картографом и произошло. Как внезапно в голове юношеской образ промелькнул Ферролика того, что в храме старом брата своего от сородича своего спас, жизнью своей рискуя. Понял он, что не всех видимо сила подобная развращала, ибо те, у кого воли хватало ей сопротивляться, у кого сердце было достаточно чисто, как у потомков княжеских, о которых Икарион ему говорил, не теряли человечность свою и отделяли её от грубого нрава звериного. — СПАСИ ЕГО, ПРОШУ!— дёрнулся вперёд Олежка, за руку картографа хватая,— ДАРУЙ ЕМУ СИЛУ СВОЮ, ПОКА ВЫ ОБА НЕ ПОКИНУЛИ МИР ЭТОТ, КАК ОБЕЩАЛ. КОЛИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТЫ УВАЖЕНИЕМ К НЕМУ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ ПРОНИКСЯ, СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ТОТ ИЗ ЛЮДЕЙ, КТО ДОСТОЙНЕЕ ВСЕГО В ГЛАЗАХ ТВОИХ ОКАЗАЛСЯ, СИЛУ ЭТУ ПОЛУЧИЛ, А НЕ УМЕР МОЛОДЫМ НА ГЛАЗАХ ТВОИХ! — И первых слов мне достаточно было,— усмехнулся картограф, зубы свои заострённые облизывая,— значит жизнь его всё же дороже тебе того, что можешь ты друга прежнего своего потерять навечно, ибо дар этот проклятье подобен,— навис Ферролик над телом Мити, готовясь к шее его припасть,— что ж, отныне он как и я, как и все до меня, Иван Петров,— мужчина произнёс, зубами острыми в горло его впиваясь, силу свою начиная в тело юношеское передавать. Не так долго продлилось всё это, хотя Олежке иначе казалось, ибо за жизнь друга переживая, трясся он словно осиновый лист, каждый раз пытаясь со стороны увидеть, что Ферролик с другом его творит, но сложно было узнать и увидеть что-либо, так как вплотную почти к телу картограф припал, ни на мгновение от него не отлипая, как вдруг, тяжело дыша и хрипя, отпрянул он назад, на бок заваливаясь, и потекла кровь ещё сильнее изо рта и ноздрей его, о смерти скорой его свидетельствуя, заставляя кашель тяжёлый его по округе лесной раздаваться. И склонился шатен к телу друга своего, по которому дрожь тихая проходить стала, чтобы понять, что с ним происходит, как вдруг схватил за руку его картограф в судорогах предсмертных. — Он… мог быть… слишком слаб… и даже… дар мой… слишком поздно к нему мог прийти,— прохрипел он,— не прикасайся к нему однако, ибо теперь… от тебя ничего… не зависит здесь,— внезапно пальцем ему мужчина указал на кинжал, что неподалёку валялся,— дай его мне… коли хочешь оплатить… мне за жизнь товарища твоего… что спасти я попытался,— умирающе произнёс Ферролик, из последних сил на колени свои приподнимаясь,— ну же… не бойся…— рыкнул он. — Х-х-хорошо,— Олежка кивнул, лезвие тому протягивая, сторонясь его, чтобы не нанёс он удар ему сим подарком предсмертным,— хотел… спросить я тебя… почему ты всё же… Митьку спасти захо… — Спасти?— кашлянул Ферролик, кровь свою на траву проливая ,— слишком уж… необычен дар этот… и коли я… преемника себе найти не смог, хоть и миссию нашу древнюю выполнил столько лет спустя… должен был он кому-то ещё достаться… ибо этот мир… свободу от зверя не заслужил,— дрожащей слабо рукой он кинжал вверх поднял. — Митька таким как ты не будет никогда, не всем же монстрами быть на свете этом,— гордо ответил Олежка ему,— превозмочь желания дара этого силы он в себе найдёт, ибо чиста кристально душа его. — Возможно… истина есть в словах твоих… но знать я её не хочу, ибо не для этого жизнь я свою прожить хотел…— хрипло картограф ему в ответ усмехнулся,— что ж, прожил я столько примерно, сколько мне жизнь отвела изначально, хоть и думалось мне, что намного дольше прожить смогу. Но одно, что понял я, будучи человеком ещё, жизнь зверя моя только подтвердила ещё число раз несчётное,— прорычал он из сил своих последних,— лучше самым кровавым и жестоким зверем на свете этом быть, чем человеком, жалким, тщедушным, немощным и озлобленным, кои есть все люди, ибо человечество наше – самый худший яд, что вдохнуть можно было, и рад я, что пусть даже и подобной ценой, смог излечиться от него навечно,— опустил он руку свою на уровень плеча,— и только я решать хочу, как покину я мир этот бренный, и не позволю никому из людей меня до конца за руку довести,— вонзил он клинок в шею свою,— прощай…— тихо он произнёс, со всей силы рукой в сторону дёргая и кровью поляну вокруг себя орошая, заставляя Олежку от ужаса завопить, когда капли алые на лицо его прилетели, конец звериный знаменуя, и ещё раз подростка ужаснуться заставляя, по поводу того, как же картограф покойный род людской не любил, что не смог даже на предсмертном одре своём смириться с тем, что умрёт он от руки человека обычного, заставляя на столь кровавый поступок пойти.