Кости из стали, кровь из лавы

Январь, 1541 Атике испытывала нужду объясниться перед шехзаде. Вспомнились слова Гюльнуш-хатун: «Ты не должна оправдывать каждый свой шаг. Сделала — значит надо». Уроки приёмной матери принесли свои плоды. Но данный случай — иной. Атике хотела показать, куда потратила такие большие средства. Девушке не хотелось, чтобы шехзаде посчитал её транжирой. Слуги накрывали стол, в то время как один из евнухов помогал шехзаде переодеться. Атике опустила голову, ожидая Мехмеда. Последние пуговки на кафтане были застёгнуты, и парень повернулся к своей новой знакомой. Он улыбнулся и указал на яства, от которых во рту скапливалась предательская слюна. Атике поняла жест и заняла одну из подушек, поставив шкатулку рядом. — Оставьте нас, — отдал приказ шехзаде слугам. — Что-то случилось, Атике? — Нет. Я не очень давно вернулась из города, забрала кое-что. Не против взглянуть? — Конечно! — Эту вещь Гюльнуш-хатун хранила ревностно. Её из поколения в поколение передавали женщины её рода. Из-за этого она успела побывать во многих благородных домах Сарухана. — Атике поставила шкатулку на колени и достала ожерелье. — Матушка Гюльнуш передала его мне, когда пришло время. Пусть я и не родная дочь, но не менее любимая. Я обещала хранить ожерелье и передать своей дочери однажды. И чуть было не нарушила это обещание, когда продала украшение. Я оказалась в трудном положении, выбора не оставалось. Поверь, Мехмед, я не ради забавы столько денег заняла. Верну, когда смогу. — Что ты! Я просто выручил тебя, — шехзаде широко улыбнулся. — О долге и речи не шло. Считай, это подарок. — Матушка Гюльнуш учила меня отвечать добром на добро. Однажды я смогу сделать подарок, достойный шехзаде. И ещё… Я забрала эту шкатулку из тайника. Изначально она вмещала не ожерелье. Интересно? — Если тебя не затруднит поделиться… прошлым, то я согласен. — Не затруднит, — тепло улыбнулась девушка. — Это дешёвая вещь, для остальных людей абсолютно бесполезная. Стеклянное сердце. — Атике достала прозрачный предмет. — Матушка Гюльнуш занималась производством стекла. Она разорилась, но прежде подарила мне это. Я тогда была… плохой дочерью ей. Она сказала, что в нём будет жить моя чистота и невинность. Я изменилась, стала другим человеком. Храню как символ и… для собственной уверенности, что не… вернусь назад. — Назад? — Во тьму. Матушка Гюльнуш — самый дорогой для меня человек. Была им. Она поверила в меня, поверила, что я смогу стать хорошей. Все мои успехи — её заслуга. — Почему ты называешь её так? «Матушка Гюльнуш». — Она приёмная мать. Не думай, будто я люблю её меньше, чем… ту женщину. Если скажу «матушка», то это будет подразумевать ещё и «родная мать». А о ней я ни говорить, ни думать не хочу. — Она жестоко обошлась с тобой? — Бросила умирать. Но и до этого события сделала… достаточно зла. Я её ненавижу. Никогда не прощу. Атике почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Опустив голову, постаралась скрыть постыдную слабость. Послышались шорохи, а после Мехмед сел рядом и обнял девушку. Атике заплакала сильнее. Не только из-за болезненных воспоминаний, а из-за доброты шехзаде. — Ты не представляешь… — Атике вытерла слёзы, — …как много для меня сделал. Я буду вечность благодарна за спасение. Я ничего не потеряла, придя сюда. Лишь обрела. — Расскажи больше о Гюльнуш-хатун. — Могу, но не здесь. История будет неполной без одной детали. — Тогда где я смогу всё услышать? — В месте, где её похоронили. Мехмед легко согласился на небольшую поездку. Сидя в карете, Атике всё думала о прошлом. Ильяс-ага молчал, бросая взгляды то на шехзаде, то на девушку.

***

Алла умирала. Она чувствовала, как жизнь ускользала из неё вместе с кровью. Открытая рана в брюшной полости, задержавшаяся машина скорой помощи — приговор. Она увидела мать издалека. Та медленно брела на встречу, шокированная. Её цветочное платье с широкими свободными рукавами и светлые кудри Алла никогда не забудет. Алла протянула руку, плача. Агнесса, выйдя из ступора, подлетела к ней и схватила за окровавленную ладонь. Алые капли покрывали юное лицо. Агнесса всего несколько мгновений смотрела испуганно. Накрапывающие слёзы так и не потекли. — Мама, помоги мне… — Пошла к чёрту, — вдруг совершенно спокойно ответила женщина. Агнесса развернулась, выдернулась свою руку из хватки дочери и пошла прочь. Женщина так и не оглянулась. Алла умерла в операционной.

***

Ильяс остался в экипаже. Атике вдохнула полной грудью свежий лесной воздух. Они приехали на небольшое семейное кладбище. Здесь покоились люди, принадлежавшие одному когда-то богатому, но в сущности уже мёртвому роду. На могиле Гюльнуш-хатун росли прелестные цветы с маленькими белыми лепестками. Атике сжала в руках личный дневник. Она ухаживала за этим местом по мере возможностей, ведь кроме неё никого готового это делать не осталось. Совсем рядом — фактически вплотную — находилась ещё одна могила. — Чья эта? — Мехмед указал на ту, которую покрывали жёлтые цветы. — Здесь покоится милейшая пятнадцатилетняя Атике Малхун, первая дочь Гюльнуш-хатун. — Атике? — Посмотри сюда, — девушка раскрыла перед шехзаде дневник на одной из первых страниц, там красовался вшитый лист с изображением молодой девушки. — Это ты? — Нет. Это Атике Малхун. Ей здесь как раз пятнадцать. Я попала к Гюльнуш-хатун, когда мне было одиннадцать. И была страшно на Атике Малхун похожа. При рождении меня нарекли Аллой. — Алла? Это твоё настоящее имя… — Первое. Предпочитаю говорить так. Гюльнуш-хатун дала мне второе, и я его приняла нехотя. Помню, как злилась на неё. Иногда думаю, что она терпела так долго мои выходки только за поразительное сходство с собственной дочерью. И всё-таки… она любила меня. Со временем полюбила именно меня, а не её. А я полюбила матушку Гюльнуш. Она всё мне дала: кров, еду, образование. Даже то, чего не могла найти в себе Агнесса — искреннюю безусловную любовь. — Агнесса — твоя родная мать? — Моя боль и моя ненависть — Агнесса. Да, это она. Позволь я начну свою историю с самого начала. Агнесса бросила меня умирать, одну, в крови. Меня спасла божья воля, не иначе. Вот только за спасением от смерти последовало взимание платы — я попала в рабство. Гюльнуш-хатун искала недорогих слуг на Невольничьем рынке, а встретила меня. Голод и жар изуродовали мою подаренную в новой жизни красоту. — Что ты подразумеваешь под последними словами? «Что я умерла и заняла чужое тело» — подумала Атике. — Красота — дар Аллаха, как и моя жизнь. Вот и всё. Я продолжу? Прекрасно. — Атике пролистала дневник, освежая воспоминания. — Гюльнуш-хатун описывала нашу встречу совершенно по-особенному. Я помню только слабость и боль от верёвок, которыми была связанна. Но Гюльнуш… Я записала. Она говорила: «Всё залило светом, но не солнечным. Это было белое сияние. Я увидела перед собой бедного и озлобленного на мир ангелочка. Девочку с лицом моей дочери. Ноги вросли в землю, и я бы не смогла уйти без тебя с того места при всём желании. В тот миг я поняла: ты — моё спасение, искупление»… Обе мы стали друг для друга искуплением. Нашли друг в друге долгожданный рай. — Она купила тебя? — Верно. И… — Атике сморгнула слёзы, — …в тот же миг подарила свободу. Я стала её дочерью, а не рабыней. Помню, по приезде в особняк вела себя как невоспитанная дикарка. Устроила погром в новой комнате, прогоняла служанок, одну облила кипятком. Гюльнуш-хатун была права — я держала злобу на весь мир. В том числе на саму себя. Я чувствовала, будто вселенная предала меня, ведь… Наверное, именно так ощущается предательство родной матери. Матушка Гюльнуш была более чем терпелива, пытаясь подобрать ключик к моей душе. Я несколько месяцев вела себя подобно маленькому чудовищу. Аллах, как она выносила меня? — Уже тогда любила… — Ты не понимаешь! — красными глазами Атике посмотрела на парня. — Я говорила ужасные вещи. Ужасные! Те слова… о них я буду всю жизнь жалеть. Позже просила прощение за них и получила его, но… сама себя простить не могу. Не выходит. — Твою душу ранили, и госпожа Гюльнуш это понимала. Ты не её ругала, а свою мать, мир, выплёскивала отчаяние. И твоя приёмная матушка это осознавала. — Надеюсь… — тихо произнесла Атике, а после продолжила рассказ: — Матушка Гюльнуш смогла растопить лёд в моём сердце, выдавить из него черноту и залечить. Я, конечно, говорю образно. Я начала активно учиться и уже говорила на языке прилично, соблюдая грамматику. Танцы, пение, правописание, арифметика — малая часть тех знаний, которые я получила. Я знаю большинство философских течений, несколько языков, мировые географию и политику, знакома со многими религиями и древними мифами. Даже чуть-чуть сведуща в области медицины. — Это… удивительно. Такие знания получают в дворцовой школе Эндерун. — Гюльнуш-хатун потратила на меня баснословные деньги. Самое удивительное — она не требовала немедленного результата. Если что-то не получалось, то никогда не кричала. Она — пример лучшего родителя, которого только может подарить ребёнку мир. Матушка Гюльнуш позволила мне заняться «мужским» делом — научиться сражаться. Я умею стрелять из лука, владею классической саблей, но копьё… это моя любовь. Оно сразу легло в руку идеально и стало частью тела. Дай мне копьё, и я продемонстрирую не дюжий талант. — Это была настоящая родительская любовь. Я, признаться, поражён твоим прошлым. Ты прошла долгий путь. Ночь сменилась ясным тёплым утром. И этим утром стала госпожа Гюльнуш. — Верно. Я прожила под её крылом свои самые счастливые дни. Полные любви, радости и смеха. Каждый день приносил мне счастье. Отчий дом таким похвастаться не мог. — Ты много рассказала про свой путь в империи. Но что насчёт того прошлого где ты была в кругу кровных родственников? — Это худшая пора в моей жизни, Мехмед. Однажды я расскажу, но не сейчас. Они несколько минут стояли над могилами и молчали. Мехмед удивлялся судьбе, которая подстраивала «случайности». Он спас девушку, которая заслуживала этого спасения. Она раскрылась перед ним, пусть изначально казалась нелюдимой и грубоватой. Светлая душа, совсем как то стеклянное сердце. — Ты знаешь, отчего умерла Атике Малхун? — Знаю. Ничего загадочного или таинственного в её смерти не было. Обычная чахотка. Атике в последний раз взглянула на могилу приёмной матери, а после развернулась и вернулась к карете. Девушка недоумённо оглянула местность, когда не обнаружила внутри Ильяса-агу. С шехзаде они прождали его всего минуту. — Простите, отлучился по нужде. — Ты заходил на территорию кладбища? — Атике напряглась. — Нет. — Прекрасно. За осквернение этого места я бы удушила тебя на месте. — Я бы никогда так не поступил, — с лица Ильяса спала игривость, он заговорил совершенно серьёзно. — …Спасибо, — Атике забралась в карету. — Как ты выживала на улицах Манисы целый месяц? — спросил шехзаде, занимая место напротив. — С трудом. Мне помогла одна девушка, на тот момент она скиталась в течение месяца по улицам города. Привела в заброшенный дом, где ночевала. Там же обосновалась и я. — Где эта девушка? — с любопытством спросил Мехмед. — Каталина вышла замуж. За торговца. Я отговаривала её, просила подумать. Но её нищая жизнь изнурила сильнее, чем меня. — Почему ты препятствовала? Твоя подруга получила шанс на приличную жизнь. — Ильяс удивился. — Это ничтожество сначала предложило место супруги мне! Он вёл себя неуважительно и развязно. Говорил вещи, которые показывали его со стороны невежественного и злого человека. Вам не понять… Он выглядел отвратительно, с головы до пят. Я сразу поняла — дело нечисто. Бора-эфенди забрал Каталину, и я её больше не видела. — Иншаллах, у неё началась счастливая семейная жизнь, — сказал Мехмед, пытаясь добавить нотку оптимизма. — Иншаллах, — кивнула Атике. В молчании они вернулись во дворец. Мехмед обдумывал историю Атике. В голове его проносились красочные картины её прошлого. Мехмеду нестерпимо хотелось узнать другую часть прошлого девушки, ту, которую Атике отчего-то пожелала скрыть. Мехмед надеялся, что однажды Атике достаточно доверится ему, чтобы поведать об этой тёмной странице своего прошлого. Ильяс — к удивлению — думал в том же направлении. Ему недоставало сдержанности, потому он рискнул и подслушал личный разговор между управляющей гаремом и шехзаде. Атике — сильная девушка, способная выживать. И её отпущенная обида на мир — следствие непростого детства. Ильяс отчётливо видел это в глазах девушки. Временами в них мелькала тёмная огненная искра. Девушка же отгоняла болезненные воспоминания.

***

Атике собралась с духом и кивнула служанке. Та приоткрыла дверь, и девушка быстро проскользнула в комнату. Поставив поднос на прикроватную тумбочку, зажала рот и нос рукой. В помещении стоял невыносимый запах — смерти. Атике зажмурилась, чувствуя как в глазах начала скапливаться предательская влага. Она столько раз обещала не плакать из-за этой болезни и столько раз не сдерживала обещание. — Я не голодна, — прохрипела Гюльнуш, лёжа в постели. — Матушка, ты отказалась от завтрака. Я не уйду, пока не поешь. — Я так устала, — тихо проговорила женщина, бездумно уставившись взглядом в потолок. — Мне очень больно, милая… Изнутри гнию. Этот смрад… даже я его чувствую. Боюсь представить твои ощущения… Атике пыталась. Видит Аллах, она пыталась! Слёзы потекли по щекам, послышались тихие рыдания. Атике хотелось кричать, носиться по комнате, сметая всё со столиков и полок. Её боль — в отличие от Гюльнуш — была не физической, а душевной. Невыносимо, невыносимо, невыносимо… Видеть: как родной человек медленно умирал, как служанки стирали кровавые платки, как они морщились, помогая Гюльнуш мыться. Последнюю неделю хозяйка поместья чувствовала себя настолько плохо, что вставала только сходить на горшок. Ни о какой гигиене речи не шло. — Я кое-что принесла, — прозвучал слабый голосок Атике. — Оно облегчит твоё состояние. Девушка убрала белую ткань с подноса. Протянула руку — мимо обеда — и взяла непрозрачный флакон и ложку. Налила сомнительной жидкости и поднесла ко рту приёмной матери. Та приоткрыла губы и вскоре проглотила субстанцию. — Где ты это достала? — спросила Гюльнуш. — У конюха есть связи. Это… запрещённое вещество, но оно избавит тебя от боли. На какое-то время. Когда наркотик подействовал, Атике смогла накормить еле соображающую женщину. С лица Гюльнуш пропала мука, и Атике поняла — оно того стоило. Девушка с вызывающей жалость улыбкой погладила приёмную мать по каштановым волосам. Она не могла уйти. Сидела у постели и терпела смрад смерти — запах медленного гниения.

***

— Я так и не спросил, — начал разговор Мехмед, заходя в свои покои. — Отчего умерла Гюльнуш-хатун? — …Патология лёгких. — Атике зашла вслед за шехзаде. — Кровавый кашель, смертельная бледнота, потеря веса. Это было… невыносимо. Помню как я молилась, день и ночь. Просила Аллаха излечить её. Но… я слишком много просила. Бог и без того сделал для меня непозволительно много. То, чего я даже не заслужила. — Она в том месте, где никто никогда не страдает. — Я… не знаю, — Атике опустила голову, напрягаясь. — Она страшно страдала на смертном одре и долго умирала. Разве это не конец грешника? Возможно, впереди её ждут восемьдесят лет страданий. И лишь после она сможет попасть в рай. — Но она туда попадёт, поскольку умерла мусульманкой. — Только это и утешает. «Я куда попаду? Даже не знаю в кого верить. Квантовая физика или божий промысел… Почему я здесь?» — думала Атике. — Мне жаль, — Мехмед вдруг приблизился к ней и обнял. Атике удивилась столь резкому проявлению поддержки. А после она подняла взгляд… и увидела зеркало. В нём отражалось её окаменевшее тело, отчасти прикрытое его фигурой и бледное лицо с подтёкшей сурьмой. Она плакала. — И мне. Атике обняла шехзаде в ответ, прижимаясь ближе. Его тёплое тело дарило призрачные ощущения безопасности и комфорта. Мехмед — хороший парень. Без спеси и гордыни. Он относился к ней как к равной. Хотя — даже будучи свободной — Атике стояла на много ступеней ниже. Не тайна и не ложь — он спас её. Сколько бы ещё Атике смогла протянуть, живя на улице? Впереди её ждало два пути: смерть или бордель. Мехмед подарил третий вариант. — Я столько всего поведала о себе, — Атике отстранилась. — А ты — загадка. Слухи, сплетни, домыслы — иного я о тебе практически не знаю. — Позволь, я тоже немного расскажу о себе. Мехмед указал на низкий диван, у которого находился резной деревянный столик. Атике кивнула и села на него, шехзаде расположился рядом — по правую руку. — Моя история — по сравнению с твоей — скучна. Сколько себя помню, матушка всегда стояла на нашей с братьями и сестрой защите. Из-за её опеки я оказался здесь только в этом году. Мне двадцать лет и последние пять я умолял позволить мне уехать в санджак. Знаю, меня считали и считают наивным. Будто любой проходимец способен обвести меня вокруг пальца. — Кто знает… я ведь проходимка. Вдруг пришла обмануть тебя? — Атике шутливо ткнула своим плечом в плечо парня. — Никогда не поверю в эту глупость, — Мехмед улыбнулся. — Я оказался на рынке совершенно случайно, первым подошёл к тебе. Несомненно, я ценю твой ум, но… Ты бы не смогла всё это подстроить. — Верно. Наша встреча — случайность. Тогда вот тебе урок. Не доверяй тем, кто лезет с помощью по собственной инициативе. Я не говорю отвергать таких людей, лишь проверять их. — Ты напоминаешь мою Валиде. Она похожие вещи говорила. — Хюррем-султан — умная женщина. В этом жестоком мире нельзя никому доверять кроме семьи, Мехмед. В твоём случае кроме жены и матери. Можешь мысленно поделить страну на части соответствующие количеству шехзаде. Части эти не равны. Они символизируют собой поддержку, которые люди оказывают определённому наследнику. И ради этого наследника они пойдут на многое. Помни, если брат не навредит тебе, то его сторонники — да. — Ты… — Мехмед нахмурился. — Я не хочу этого слышать. — Но я скажу. Твоя жизнь в опасности, покуда есть другие претенденты на престол. Честь и достоинство отходят на второй план, когда вопрос касается выживания. — Мои братья никогда мне не навредят. Однажды Мустафа взойдёт на трон, и мы продолжим… жить в мире. — Твоя мать была права, — Атике печально усмехнулась. — Ты наивен. Судьба преподаст тебе урок, я сделаю всё для того чтобы он не стал смертельным. Люди думают, что готовы к предательству. Но это не так. Не тогда, когда дело касается любимых. — Уходи. И слышать не хочу всего этого. Атике встала и замерла лишь у дверей. Обернулась и сказала: — Я буду защищать тебя. Даже от самого себя. Отныне это мой долг. Она постучала по дереву и стража открыла двери. Атике удалилась. Её слова были жестокими и били в самое сердце… сомнений. От ударов оно не становиллсь меньше, наоборот — разрасталось. От девушки шехзаде услышал то, что слышал от матери, прежде чем та пропала. О предательстве не уставал напоминать и Рустем-паша при любом удобном случае. Когда все люди вокруг говорили об одном и том же… невольно приходилось всерьёз задумываться. И в то время как Мехмед невольно возвращался мыслями к словам Атике, девушка направлялась в ташлык. Её бремя — кучка озлобленных запертых в одном помещении девиц, которые рассчитывали заполучить одного и того же мужчину. Опасная, ядрёная смесь. Искренняя дружба тут возникала между той, которая всеми силами пыталась обратить на себя внимание слуг, способных помочь попасть на хальвет и той, которая ни на что не рассчитывала. Иные случаи заканчивались враждой. Она встала у входа. Так, чтобы её все заметили. Хазнедар Муаззез-хатун оказалась по левую руку, а ункяр-калфа Ярен-хатун по правую. Наложницы прекратили свои дела. — Меня зовут Атике-хатун. С этого дня и впредь я — управляющая гаремом. Я искренне верю в наше благоприятное сотрудничество. Про ссоры и конфликты забудьте, ведь я планирую быть справедливой. Ни одна невинная душа наказана не будет, верьте. Каждое преступление будет расследовано лично мной, подставить никого не получится. Потому… живите в мире и гармонии. На этом всё, можете продолжать заниматься своими делами. Атике кивнула слугам позади себя и направилась на второй этаж. Внимательно следя за начавшими переговариваться девушками, она поднималась по лестнице. Ей предстояло провести инспекцию в комнатах для фавориток. Атике приказала снять постельное бельё и выдраить помещение. Она искренне не понимала, зачем в комнате, где никто не жил оставляли тлеть и пылиться хорошие ткани. — Я… нашла кое-что, — черноволосая Ярен выпрямилась и вытянула руку, в которой был зажат небольшой кинжал. — Может, осталось ещё от гарема шехзаде Мустафы? — Не может быть, — Муаззез отрицательно помотала головой. — Позвольте объяснить, Атике-хатун. Когда меня назначили на место хазнедар, я приняла на себя роль управляющей. Приказала организовать генеральную уборку. Все комнаты были вымыты дочиста. И с тех пор здесь никто не жил. — Эти девушки опасны, — Атике покачала головой, улыбаясь, а после серьёзно сказала: — Нужно установить замки́. Наложницы прячут оружие там, куда никто не заходит. Я не хочу видеть пролитую кровь в этом дворце. — Замки́? Для этого нужен мастер. А в гарем нельзя приводить мужчин. — Нельзя, если внутри наложницы. Отправим всех на прогулку в сад. Когда им ещё выдастся провести на свежем воздухе столько времени? — Нужно обговорить этот вопрос с шехзаде, — сказала хазнедар. — Иначе у нас всех могут быть проблемы. — Сделаю. Без его дозволения не посмела бы. Выйдя на подобие балкона, откуда открывался вид на первый этаж, Атике стала внимательно наблюдать за девушками. Некоторые из них заметили пару любопытных глаз, но большинство оказалось слишком увлечено беседами. Как на управляющей, на Атике была возложена обязанность контролировать, кто заходил и выходил из покоев шехзаде. Ей предстояло выбирать образцовых наложниц, оказывать им честь доставить удовольствие наследнику. Этим она собралась заняться немедленно. — Кого посоветуешь, Муаззез-хатун? Женщина сразу поняла о чём пошла речь и, приблизившись, встала рядом. — Видишь вон ту красавицу? Хороша во всём, за что берётся. Немного напоминает вас, но смугловата. Зовут Хюлья-хатун. По некоторым мнениям самая красивая девушка в гареме шехзаде. Но я не советую выбирать её. Жуткая гордячка. Родит сына, житья нам всем не даст. Не удивлюсь, если именно она спрятала тот кинжал. — Отправлю, если останется последней девушкой в гареме. Ещё? — Джансу-хатун. Та светловолосая розовощёкая рабыня. Прилежна, послушна. Но что-то с ней не так. Я чувствую опасность, исходящую от неё, но скрытую от чужих глаз… Прошу простить меня за подобные домысли, Атике-хатун. Я… могу советовать Джансу-хатун. — Кто-то ещё? — Разие-хатун. Чистая, невинная девушка. Она подходит нашему шехзаде. Как и первые двое, имеет прекрасное образование. Никогда не отлынивала от уборки, училась идеально. Образцово-показательная наложница. Хотя матерью падишаха такая вряд ли однажды станет. — Если она может родить ребёнка, этого хватит. Подготовьте её к вечеру.

***

Муаззез-хатун сделала так, как её и просили. Для Разие, имеющей персиковый оттенок кожи, длинные светло-русые волосы и полные розовые губы подобрали соответствующее платье — нежного жёлтого цвета. Уложили волосы приятными глазу волнами и сопроводили к покоям шехзаде. Муаззез и рта раскрыть не успела, как заговорил стражник. — Шехзаде Хазретлери ушёл. — Ушёл? — хазнедар неловко оглянулась на процессию. — Мы подождём. Мехмед тем временем, всё обдумав, шёл по коридору в направлении комнаты управляющей гаремом. Он понимал, что они расстались днём не на приятной ноте. А ведь девушка открылась ему, доверилась. Мехмед чувствовал обязанность поговорить, обсудить… решить маленький конфликт. В конце концов, она говорила всё из лучших побуждений. Пыталась защитить его как умела. У покоев её — что характерно для обслуживающего персонала — никто не стоял на страже. Мехмед постучался и услышал громкий крик, разрешающий зайти. Атике собирала флакончики и баночки, кладя их в корзиночку. Рядом лежало чистое платье и несколько полотенец. Она приготовила вещи для похода в хаммам и, выпрямившись, посмотрела на позднего посетителя. — Мехмед? Не ожидала тебя увидеть. — Я пришёл обсудить то, что произошло днём. — Сейчас не лучшее время, ты так не думаешь? Поздно. — Не хотел уносить ситуацию в завтрашний день. — Раз хочешь… ладно. — Атике, я не держу на тебя зла. Наши взгляды на вещи могут не сходиться, но я понимаю твои мотивы. Мир обошёлся с тобой жестоко. Тебя предала собственная семья. Пользуясь этим опытом, ты пытаешься защитить меня. Я просто хочу сказать, что моя семья — другая. Случались ссоры и конфликты, но они были мелкими. В каждой семье бывает разлад, без этого никак. Я обещаю, что буду осторожен с малознакомыми людьми. Идёт? — Да. Я буду безумно счастлива, если тебе никогда не придётся разочаровываться в родных. Послушай, мои слова — не попытка настроить тебя против семьи. Просто… будь осторожен. Когда кто-то безвозмездно оказывает тебе помощь и поддержку… Задай себе вопрос. Зачем? Каждый человек ищет выгоду, и если её нет… Ты её просто не видишь, она скрыта и может принести вред. В этом мире есть только один человек, который будет делать всё безвозмездно — это твоя мать. — Я… понимаю, о чём ты. — Отлично. Помни, задавай себе вопрос и если не можешь найти ответ, то значит — ситуация не чиста. Я, кстати, кое-что задумала, но хотела зайти утром. — В чём дело? — Проверяя комнаты на втором этаже, я нашла чей-то тайник. Одной из девушек — ясно. Главное — что было в тайнике. Кинжал, Мехмед! Было так же найдено несколько сомнительных трав, явно украденных из лазарета. Посему я решила нанять мастера, установить замки́. Снаружи и внутри. Снаружи — навесные. Внутри — щеколду. Это так же в будущем обезопасит фавориток от нежеланного проникновения. Во время работ часть девушек будет на уроках, а часть в саду. С мужчинами они не пересекутся. Контролировать процесс буду лично. Что скажешь? — Учитывая обстоятельства, это отличная идея. Не хочу, чтобы у кого-то была возможность вот так спрятать оружие. Я передам казначею, чтобы выделил дополнительные деньги для гарема. Пусть Муаззез-хатун разберётся, это её обязанность. — Спасибо. И ещё… — Атике игриво улыбнулась. — Тебя девушка ждёт. Не томи бедняжку. — Девушка? — удивился шехзаде. — Наложница! Мехмед, ты чего? Никто другой ждать тебя не может. Иди, мне сказали, что она сущий ангел. Если не приглянётся, я завтра другую подготовлю. — …Ладно, — Мехмед сконфузился, но кивнул и вышел. Как и сказала Атике, его ждала девушка. В сопровождении слуг и евнухов стояла скоромно переминающаяся на месте кареглазая девушка с короткими ресницами и нависшим веком. Она склонилась сразу, как увидела наследника. Муаззез-хатун объяснила ситуацию. Шехзаде сослался на усталость. День действительно выдался насыщенным. Мехмеду хотелось побыть наедине с собой и своими мыслями. — Завтра, — просто сказал он, заходя к себе.

***

— Хватит кукситься, — Джансу усмехнулась, сидя рядом с приятельницей. — Разие… блёклая. Почему Атике-хатун выбрала её? — Потому что она образцово-показательная наложница. А тебя никто не любит, Хюлья. Могу представить, что Муаззез-хатун рассказала ей про тебя. Хюлья хотела было что-то ответить едкое, но увидела вернувшуюся Разие-хатун. Она оказалась расстроена, но совсем чуть. Рабыни начали шептаться, но никто ничего не выкрикивал. Эта прерогатива оставалась за одной девушкой — Хюльёй. — Он не принял тебя? — Хюлья не скрывала радости. — О, мне так жаль, розочка. — Джансу сочувственно поджала губы. — Шехзаде Мехмед сказал прийти завтра. Наверное, устал сильно. Если бы я ему не понравилась, то и звать бы не стал. — Верно, — мило улыбнулась Джансу. Джансу незаметно глянула на Хюлью. Она что-то задумала?